Она проснулась с какой-то тревогой, лежала, не двигаясь, словно боялась спугнуть это чувство. Ей снилось что-то приятное и беспокоящее даже во сне, наверное, это и заставило в раннюю рань открыть глаза. Силилась вспомнить и не могла. Утренний ветерок потрепывал тюль, солнце уже начало прорезать на обоях светлые прямоугольники. Она потянулась и подумала о том, что вечер вчерашнего дня был необычным: ее провожали домой. Она села в кровати и испуганно стала отгонять свою мысль, которая въедливо твердила: «Он сегодня будет здесь. -Но зачем? Разве так бывает, что с первого вечера и тебя понимают. Да не придет он...». Этим она себя несколько успокоила и, набросив халат, подошла к зеркалу. На нее смотрела непричесанная женщина 36-40 лет. «Я не такая, мне 37, а чего хочу, сама не знаю». Все началось с банальной вечеринки в кафе, где вместе с двумя добрыми подругами решено было устроить «девичник». После двух бокалов шампанского пропала скованность, хотелось смеяться, ловить на себя взгляды мужчин за соседним столиком. После первых аккордов танцевальной музыки их стали непрерывно приглашать. Она и не запомнила, когда именно появился он, но так вышло, что весь оставшийся вечер она танцевала именно с ним. Спокойные, глубокие слова... Он приглашал, не произнося слов, а только протягивал руку. Этого жеста Катерине было достаточно. Бурно обсуждая удавшийся вечер, при выходе из кафе она обратила внимание, что он ждет ее у входа. Одна подруга хмыкнула, другая, пожелав удачи, поспешила увести первую. Они остались вдвоем. Шли по улицам, разговаривали. Домой не хотелось. Она даже не заметила, как его рука легла ей на плечо. Расстались просто, слегка прикоснувшись гу¬бами к щеке друг др\та. Он выпросил телефон, а потом и адрес. Уже дома, анализируя прошедшее, спрашивала себя: «За¬чем?». Муж в деревне у брата, дочь в оздоровительном лагере, а она... Утро встретило с этим же вопросом: «Неужели придет?». Упрямое зеркало твердило: «Чем ты хуже других? Чем хуже? Так пусть он придет и все». «Но ведь это нехорошо, - вторило второе «я». - Нехорошо. Ты замужняя женщина, и сама определяешь свое желание. О чем идет речь, ты понимаешь». Улыбнулись глаза, которые выдали другую мысль: «Ты хочешь, чтобы он пришел. Хочешь?». «Да ты и сама не знаешь, чего хочешь», - сказала она образу в зеркале и, напевая, направилась в кухню делать бутерброд. Допила чай, принялась за уборку Работа спорилась, все было привычным: постирать, погладить, приготовить, прибрать. Навалила белье на кресло, присела, ожидая, когда нагреется утюг. Кому выскажешь? Куда ни кинь - одно и то же. Подруга недавно в слезах пришла - сын учиться не хочет, тайком крит. а ему всего четырнадцать. Безотцовщина - одно слово. Другая свою судьбу не склеила с молодых лет. Нет, они обе не ПОЙМУТ. Руки автоматически гладили белье. Попалась мужнина тубашка. Расстелила и стала гладить. В последние три года, что прошли со смерти отца, ее часто одолевали эти настроения. Пустота, бессмыслие. После смерти матери отец прожил недолго. Сильно тосковал. Часами лежал неподвижно в своей комнате, отказывался от прогулок, перед смертью часто и громко плакал, впадал в долгую хандру Только глаза светились просьбой-покаяни- ем: прости меня, дочка, прости. Не бросай. Память может быть жестокой. Она впитывает в себя и хранит мельчайшие подробности безвозвратно ушедшего времени, в котором уже ничего изменить нельзя. Воспоминания словно охотились за ней, безжалостно путали мысли и затягивал^ в омут прошлого. И сейчас она обнаружила, что сидит на краешке кресла и мнет недоглаженную рубашку. Муж в первые годы был заботлив, внимателен, стремился как-то помочь. Был ласков, нежен. Был... Осталась только прошедшая форма. На руках были боль¬ной отец и дочь, и она не сразу поняла, когда отдалился Дмитрий. Иногда думала, протяни он руку, и станет легко. Протягивала, но он спал, поутру ссылаясь на загруженность и проблемы. А так хотелось ласки, теплоты родного плеча, сильных объятий. Они ушли. И что теперь... образовалась пропасть, в которой не было места добрым словам, а все чаще просто было безмолвие и даже нежелание разговоров после работы. Екатерина вновь повернулась к зеркалу. Еще хороша, пусть и легкая полнота, она ей очень даже шла. Опять второе «я» опережало мыслью: «Ты женщина, ты имеешь право быть любимой, нужной». «Право на что? На измену? Ну и пусть, - откинув прядь волос, подумала Екатерина. - Что можно назвать изменой? Чьи чувства я предам? Мужа? Мы уже давно изменили тому, что когда-то свело нас вместе. Развод может быть и спас от одиночества вдвоем, но дочь. Она без отца просто не могла, так уж лучше, конечно, было страдать самой. Пусть будет как есть. Если придет - значит, так тому и быть. Решилась, отступать не буду. На что-то же имею право. На что-то... Хотя себе противоречу. Часто с подругами осуждала женщин, которые крадут чужих мужей. Осуждала. И чувствовала, что моего Дмитрия кто-то давно украл. Так вот и я разок украду. Украду. И что будет?». Образ в зеркале как будто добавил годы смотрящейся женщине. «Тебе надо жить тем, что есть. Не пугай мысли, - говорил внутренний голос. - Он придет и уйдет, а ты... Ты будешь ждать звонка, встреч, а вдруг их не будет. Уязвленное самолюбие - страшное чувство. Убивающее. А потом, что нового ты хочешь получить от него?». «Хочу ласк, поцелуев», - уже вслух сама себе сказала Екатерина, и от этого вдруг стало почему-то совсем тепло. Словно в тумане, задевая косяки, она прошла на кухню. Вид из окна заставил прийти в себя. Враз став серьезной, она откинула все мысли прочь. Краденное счастье - это не для меня. Есть дочь, почти ставший чужим муж, но все- таки муж. Долой глупую блажь! Долой! Уже повеселевшая от своих светлых мыслей, она вспомнила, что через каких-то 10 часов у нее самолет, а отпускной чемодан еще не собран. Выбрав в шкафу два новых платья, представила себя среди отдыхающих. Присела. Мысли вновь начали сновать туда-сюда, не создавая даже единой цепи. От кого бегу 0 - промелькнула строчка. - От этого убегу, завтра к другому приеду. Запуталась что-то. Запуталась». Окно отвлекало. Подойдя к нему, стала смотреть на ветку сирени, слегка оторвавшийся от почки лист, на прошедшего с авоськой соседа, на воркующих на крыше голубей. Краски человеческих забот и желаний, радости, горя и любви, отчаянья, ненависти, счастья теряли свою свежесть и неповторимость в уличной суете. Сердце успокоилось. И тут зазвонил телефон.

Петровича не было видно несколько дней. Сосед то и дело поглядывал на калитку, которая прежде открывалась раз по тридцать на день. Преодолев нетерпимость и безызвест¬ность, он прямиком направился в дом к Петровичу. Преступлением было не знать, чем столько времени за¬нят его друг. Это было главной причиной волнения на слу¬чай, если вдруг жена Петровича встретит фразой: «Зачем явился?». На радость, в глубине двора Петрович, сидя на чурбаке, был один. То, что на лице Петровича была маска печали, сосед от входа определил сразу. А еще разило от него све¬рим перваком. Попавший в его поле зрения сосед не только не удивил, но как-то даже вдруг прибавил грусти-тоски.

Первая пошла без закуски, а после второй появилась причина. Сквозь пелену слез Петрович поведал, что пьет по случаю смерти Чапы, лучшего друга, верного пса, который не раз пытался согреть, когда хозяину было горьковато. Поминки затянулись до вечера. С утра сосед, чтобы хоть как-то скрасить одиночество от утраты, пригласил Петровича к себе. Поддержать товарища было просто необходимо. В разговорах и питействе прошел еще один день. Лишь - вечеру едва стоящий на ногах Петрович, подняв палец вверх, замер и в растяжку произнес слова, которые заставите протрезветь обоих: «Слышь, сосед, два дня пьем, поминаем, а ведь мы ж ее даже не похоронили». Завернув в брезент Чану, два друга выехали на мотоцикле за село. Проводы были недолгими, слова - скупыми, слезы - градом. Дней пять к ряду после этого случая два задушевных соседа объясняли окружающим причину беспробудного пьянства. Кто-то реагировал пожатием плеч и полным недоумением ситуации, кто-то очень долго и неуемно заходился в хохоте.

Вызвала улыбку эта история и у нас.

Ну, вот и все, хватит, еще один или одна. Да дай Бог мальчишку - и успокоюсь, - думала Анна по дороге в роддом. –Лучше бы сынка, конечно, вон они трое нянек-то уж подросли. считай, ну уж ладно, что получилось». Ждать пришлось недолго. Часа через три громким голосом возвестил о своем рождении ее малыш. «Сашка, Сашенька», - шептала покусанными губами Анна и еще не верила, что дошли до Господа все ее мольбы о сыночке. Первое прикладывание к груди для нее, опытной мамочки, стало удивительным открытием. Сашка сосал грудь с такой поспешностью и смышленостью, будто бы еще до рождения знал об этом чуде природы - материнской груди. Дни сливались в недели, недели - в месяцы, и свой первый год рождения Сашка встретил уже на своих ногах. Не в меру шустрый и быстрый, своих сестер за день он утомлял до упаду. К трем годам главным интересным инструментом для него стал молоток, то и дело отец натыкался на вбитые в пол, дверь, порог, стол и табурет гвозди. Доставалось и сараям, уборной - их двери часто были забиты напрочь. В пять Сашкин интерес переключился на велосипед и мотоцикл, уж больно его интересовали винтики и гаечки, болтики и шурупчики, да разные там трубочки и спицы, которые никак почему-то не хотели гнуться. А еще он замирал от удовольствия, когда на школьном столе сестер вдруг обнаруживал оставленную нечаянно ручку. От его глаз все это тщательно пряталось, а здесь мечта заветная - завладеть бесценной игрушкой. Наспех оглядываясь, он начинал творить «шедевры» - доставалось всему, что представляло хотя бы малый интерес его взору: тетради, учебники, дневник, скатерть, стена, ноги и руки, кошкин нос, бабушкина подушка, комод и стена, а еще портфели сестер и занавеска на окне. Порой, увлекшись «росписью», Сашка от удовольствия засыпал «на месте преступления». Долгое ворчание своих домочадцев он никак не мог понять. Так хорошо у него получилось, а почему-то не хвалят. Мир книг школьной библиотеки буквально захлестнул его с головой. С первого класса, в котором ему было мало интересно, так как были до него изучены все буквы и цифры и читать по слогам совсем не хотелось, он почувствовал тягу к книгам о приключениях и фантастике. Насколько мог он своим сознанием понять суть произведения, настолько взахлеб рассказывал мальчишкам о подводном мире, о кладах и волшебных превращениях людей, о сказочных птицах и лошадях с крыльями. Учеба давалась легко, и к урокам Сашка проявлял не особое старанье. Цепкая память легко усваивала химические элементы, синусы и косинусы, творения именитых писателей и поэтов. Период взросления переключил его внимание на улицу. Она манила и звала своим особенным знаком, который зачастую приводил в соседний огород, сад. Здесь страсть озорства сочеталась с романтикой, успеть - главная задача. Как никому другому, ему подчинялись задвижки и замки, а утренние крики и возмущения соседок лишь подстегивали к приключениям. Однажды, совсем не отдавая себе отчета, Сашка с друзьями «выпололи» у бабы Маши весь огород, сложив у калитки весь урожай по отдельным кучкам. «Последнюю свеклу брошу, - заверил себя Сашка, - и домой». Дремавшему в будке Шарику все это дело, видимо, не очень- то понравилось, поэтому, подкравшись сзади, он изрядным кусом зацепил Сашкину ногу. В зубах Шарика остался кусок штанины, а на утро вся улица уже знала о геройствах «наследника». Рука отца запомнилась надолго, вровень с укусом, болью при сидении отдавалось место ниже спины, и здесь Сашку настолько зацепила обида, что всем назло и себе тоже за двором у соседа дяди Вани он выпил свои первые сто грамм. Сигарета от осмелевшего состояния лишь дополнила портрет «индийского» бродяги (таким он себя представлял со стороны). До сего времени молчавшая мать вначале громко кричала, а потом, зажав уголок платка, лишь стала качать головой. Здесь Сашка впервые за свои 17 лет увидел слезы матери. Было неловко, хотелось обнять, крикнуть, что не будешь ты, мама, плакать, но не было слов. Камнем взялась душа, а рука все чаще стала тянуться к стакану. Хмельная удаль сильна дракой, кулаками, модными кастетами. Учеба в техникуме несколько остепенила, но сильным притяжением городской жизни стал парк отдыха. Разудалой компанией, с сигаретой, в брюках клеш пройти вдоль аллей было куда приятней, чем корпеть над нудной политэкономией. В один из вечеров встречная кучка ребят заинтересовалась гитарой. Не получая до сего отказа ни в чем, городские решили попытать «счастье» в очередной раз. Почувствовав словесный отпор, перешли к действиям, и силы-то ведь вроде бы были равными, это Сашка почувствовал сразу, но вот не понял он одного, почему это все      вдруг закружилось и все бросились врассыпную? Открыв глаза, он не сразу осознал свое состояние. Первое, что увидел, была плачущая мать. «Мать ли?» - подумал Сашка, глядя на поседевшую, склонившуюся над ним      женщину. «Где я и что со мной?» - проносилось в мыслях, но слышал он только голос этой женщины: «Сыночек, Сашенька, живой». Болью отдавалось в левой стороне груди и что- то мешало дышать. Спустя месяц ему рассказали о том, что ударом ножа его буквально раскроили от груди до лопатки, задели сердечный клапан, который пришлось заменить искусственным. Молодость давала силы, на поправку пошел быстро. Вновь с головой ушел в книги, музыку, тонусом стал голос Высоцкого, им он заслушивался. Однажды и сам не понял, как появилось чувство тоски, скуки, безделья. Осторожность и опаска не давали отдать себя улице. И тогда появилась она - Валька. Длинноногая и веселая, озорная и без ума влюбленная в Сашку. Чтобы развеять тоску-кручинушку, через несколько встреч с Валькой Сашка объявил своим родным о женитьбе. Отговоры не принимались, и в 20 лет он обрел статус семьянина. Спустя полгода оба молодых осознали свое скороспелое решение, но слегка округлившийся животик жены тормозил Сашку принять еще одно решение. Родился сын, радость от общения с ним смывалась градом укоров и упреков со стороны его матери. Через год и три месяца, не выдержав скандалов и пререканий, семьи не стало. «Вольному - воля», - сказал он себе и. собрав манатки, уехал с глаз долой от жены и родных. Руки, помнящие все, чему учил отец, работу нашли быстро. Шоферить доставляло большое удовольствие. Манила дорога, попутчики открывали страницы своей жизни, и Сашка порой удивлялся, как бывают схожи судьбы людей. Свою вторую жену отыскал среди случайных пассажиров. Быстро летели годы, и только глядя на пятилетнего сына, он понял, как удивительно скоротечно время. В чертах малыша он узнавал самого себя, такого же ершистого, непоседливого и не в меру любопытного. Почему ушла Настя, он не может понять по сей день. Просто сказала: «Я устала». Уговаривать не стал, судьбой нарекают такие моменты или, напротив, не судьбой. Чтобы уйти в забытье, уехал как можно дальше. Зачем? Тогда хотелось забыться, уйти в себя. Не получилось. Работая в бригаде, видел, что много молодых парней совмещают работу с учебой. Поступил - раз плюнуть. Проучившись больше года, понял - не мое. Таких поступлений и уходов в жизни у Сашки было пять. «Неусидчивый», - окрестили его друзья и сестры. Умение находить нужное слово и скрытые таланты организатора через некоторое время стали о себе заявлять в карьерном росте. Свое дело появилось у него девять лет назад. Вначале один магазин, потом другой. Свобода передвижения помогала искать более надежные источники существования - занялся поставкой продукции в соседнюю область, из которой затем на объем вывозил зерно. Когда появились суммы, которые требовали вложения, приобрел сельскохозяйственную технику, авось сгодится. От удачи не кружилась голова, она закружилась от глубоких и очаровательных глаз женщины, которая покорила его практически сразу. Имея печальный опыт двух несостоявшихся браков, поспешных выводов делать не стал. Ухаживание растянулось на год и в одну из встреч дочь любимой женщины так прямо с порога и заявила: «Все, дядя Саша, оставайтесь!». Восемь лет позади. Семья состоялась взаимностью и пониманием, добротой и доверием, а еще Ташкой, которая стала самой настоящей дочерью и о которой душа болит день и ночь. Чтобы распрямить крылья и стать человеком от земли, Сашка стал крестьянствовать. Получается. Сына своего от второго брака все чаще стал брать в свою новую семью и, глядя на его усердие в возне с техникой, уже негласно для себя решил - такой судьбы, как у него самого, у пацана не будет. А еще в последние лет десять он дважды в неделю звонит своей матери, которая стала совсем старенькой и в каждом разговоре, при каждой встрече он вымаливает у нее прощение за раненое сердце, за ранние седины, за слезы, которые он порождал своими поступками. Чтобы хоть как-то загладить свою вину перед ней, сходил в церковь, покрестился и дал зарок: «Никогда моя мамочка не уронит больше слезы». Он ежедневно просит Бога, чтобы продлил он годы жизни Анны, которая стала ему советчицей и смыслом всей его жизни. Как жаль, что это все приходит с годами, через ушибы и боль, через горечь расставания и обиды, через потери и обретения. Да, видимо, и возраст такой, когда хочется оглянуться назад и понять, удалась ли она, жизнь...

И нет в той голове сомнений и терзаний!

Редкий человек остается без эмоциональным в день первого снега. Его очарование, легкое кружение, замысловатость рисунка снежинок завораживают. Зима. Любимое время года именитых поэтов, людей, рожденных под убаюкивающее пение легкой метелицы, под заунывное воркование буранца в печной трубе и художественной росписью оконного стекла морозным Владыкой. Зима в деревне. Только человеку, влюбленному в прелесть морозного утра, свойственно одарить его молчаливой улыбкой, восхищением от хруста под ногами снежного ковра, от укутанных в шикарные серебристые покрывала деревьев и кустарников, от робкого гула натянутых проводов, от шаловливого щебетания воробьев и синичек. Лукавый морозец во чтобы то ни стало старается приложить свой отпечаток на щеки, ресницы и нос, спешащих прохожих. И только ребятне любое шаловство Деда Мороза совершенно нипочем. Верещание, визг и звонкий смех так и льются вдогонку скользящему с горки мальцу Съехавшая на бок шапочка, пушистые от снега рукавицы лишь дополняют картину неугомонности сорванца. Звенящая морозная тишина то и дело гулким эхом разносит скрежет санных полозьев, лязг дверного засова, перестук ведра у открытого колодца. Ровные струйки дыма из печных труб как бы приводят в совершенство штрихи зимнего пейзажа. Пахнет берестой, и легкий туманец осмелевшего мороза старается укутать дымок своим роскошным тулупом. А помните первую лыжню? Слегка оттолкнувшись лыжной палкой, волна порыва уносит в белоснежную гладь. Наедине с природой каждый чувствует себя ее частицей, ее творением. Нет, не любить зимний пейзаж просто невозможно. и пусть снегопад и буран подчас создают проблемы - сметают все пути-дорожки, все знают о том, что это временное явление и, кутаясь в пуховой воротник, спешат навстречу трескучему морозу и дотошному ветру, к легко парящим в пространстве снежинкам.

Красногрудый снегирь ошалел

Как песенное зарево мое.

Л.Васильченко

В седину превращая крыльцо.