Документальные рассказы

Это кричал мальчик. Старый пес вылезал из-под ветхих негодных кошм, приваленных к стене юрты, и шел на зов. Пес был изжелта-белый с крупными черными пятнами на боках и большой лобастой голове. Желтизна появилась с годами, словно шерсть вылиняла от времени и иссушающего зноя пустыни. Бек знал, что мальчик принес ему кость с остатками мяса или кусок хлеба, вымоченный в верблюжьем молоке. Мальчик приходился внуком старому чабану и летом помогал ему пасти отару. Бек тоже пас овец и охранял их от волков. Он был очень стар, и с каждым днем ему все труднее было выполнять свою работу. Спина у него сильно прогнулась и потеряла былую гибкость, клыки пожелтели и затупились, а правый и вовсе был наполовину сломан. Примерно в полукилометре от стойбища старого чабана стояли еще две юрты чабанов, и там тоже были собаки, целая свора с молодым, сильным и злобным вожаком по кличке Караколак. Дважды эта свора во главе с вожаком пыталась напасть на Бека. Он останавливался, приседал и по-волчьи оскаливал клыки. Будь это пятью годами раньше, он не преминул бы ввязаться в драку, но теперь годы брали свое. Свора так и не решилась тронуть его тогда, чувствуя в нем опытного бойца. Но вожак затаил злобу. Утро высветило белые скалы на горизонте, и Бек, как всегда в эту пору, был уже около отары. Из юрты вышел старый чабан. Мальчик помог ему, привел стреноженных лошадей, помог распутать и заседлать их. Потом на лошадях они подъехали к отаре. Бек побежал впереди, и старый чабан крикнул ему вдогонку:

Они медленно спускались по каньону небольшой речки в долину круглых камней. Солнце уже поднялось из-за гряды скал и осветило долину, и дальние белые меловые скалы, и коричневую скалу посредине долины. Спуск в долину был крутой и неудобный. На дорогах здесь не раз переворачивались машины, а в некоторых местах и всаднику приходилось спешиваться, чтобы спуститься вниз. Долина получила такое название из-за разбросанных там и сям по каньону базальтовых камней черного цвета и почти правильной круглой формы. Таких камней по каньону и на выходе из долины можно было насчитать несколько десятков. С происхождением их было связано множество легенд, но сам чабан считал, что они образовались под действием ветра и солнца. Урочище это издавна пользовалось у чабанов дурной славой. В былые времена поговаривали, что в этих местах водятся злые духи, потому они всегда селятся там, где прошла большая смерть, а в этих местах, говорят старики, когда-то давно, очень давно произошла великая битва. И потом, многие века спустя, здесь еще находили истлевшие кости. Все скалы в долине и вокруг нее были безымянными, а коричневато-белая, самая высокая — та, что находилась посередине долины — имела название. Львиная крепость — так называли эту скалу окрестные чабаны и табунщики, так называли ее их предки. Она и впрямь напоминала старинную крепость или средневековый рыцарский замок подобием боевых башен, зубцов и бойниц, причудливых переходов и галерей. Обрывистые склоны достигали кое-где семидесяти-восьмидесяти метров. Старый чабан и мальчик всегда пригоняли сюда отару, потому что около скалы, в низине, были лучшие травы. Они оставляли отару пастись внизу, а сами забирались на невысокий уступ, откуда было удобно смотреть за овцами. Только в одном месте по крутой тропе можно было забраться сюда, на площадку, и они знали этот путь. Вечером старик и мальчик пригоняли овец к кошаре, и Бек, как всегда, помогал им.

Он произносил это, ни к кому не обращаясь, и улыбался в усы. А мальчик при этом легонько трепал собаку по шее и говорил:

Потом мальчик приносил Беку кости с остатками мяса. Он не раз замечал, что желтые зубы старого пса все хуже справляются с крепкими костями, и поэтому старался выбрать кости, где побольше мяса. Накормив собаку, мальчик шел в юрту, а старый чабан успевал к этому времени вскипятить чай. Они пили из больших пиал ароматный напиток и вели при свете керосиновой лампы долгие вечерние разговоры. Старик знал множество легенд, а мальчик любил их слушать. Особенно нравилась ему легенда о львиной крепости, и он часто просил повторить ее.

Молодой и смелый юноша — предводитель горстки уцелевших воинов — отступил к скале, чтобы защитить женщин, детей и стариков. Они спешились, оставили коней внизу и по узкой тропе поднялись на вершину. Юноша знал, что долго им все равно не продержаться, потому что оставалось совсем мало еды и не было воды. Тогда трем самым сильным джигитам он приказал рыть колодец. Сменяя друг друга, три дня и три ночи они копали колодец, и к концу третьей ночи на дне его проступила влага. Но все равно нам не продержаться долго, думал юноша. Дети, старики и женщины умирают от голода, и воины слабеют. В раздумье юноша прошел в самую глубь большой пещеры и вдруг обратил внимание на обвалившийся камень. Движимый предчувствием, он заглянул в образовавшееся узкое отверстие и увидел ступени и уходящий вниз сводчатый коридор. Тогда собрался совет племени и решено было попытаться уйти от врагов потайным ходом. Но враги наседали, и кто-то должен был прикрыть отступающих, обречь себя на верную смерть.

Люди зажгли факелы и ушли таинственным ходом, который вывел их далеко от места сражения. А юноша, завалив камнями вход в коридор, чтобы враги не смогли преследовать племя, взял в руки меч и только тогда опустил его, когда десять копий пронзили его сердце. Когда враги ворвались в пещеру и никого там не нашли, они в смятении покинули скалу, приписав все происшедшее таинственным силам неба. А в народе скалу стали именовать львиной крепостью, отдавая дань уважения храбрости и мужеству ее защитников. Старик говорил тихо, а мальчик слушал и иногда переспрашивал о чем-нибудь, но голос его становился все более сонным. А когда он засыпал под тихий говор старика, ему снились кони, стремительные, как ветер, и степи бескрайние, как небо, и небо, усеянное ясными звездами. Закончив рассказ, старый чабан бережно укрывал его теплым стеганым одеялом, потому что ночи в степи в это время уже становились прохладными и чувствовалось дыхание осени. А потом старый чабан еще долго не спал. Он сидел около железной печурки и, глядя на тлеющие в ней угольки, вспоминал о своей молодости, а вспомнить ему было о чем. И еще он с грустью думал о том, что скоро мальчик должен будет вернуться снова в город, где его ждет школа.

Мальчик держал в руке кости и лепешку, но Бек не вышел на привычный зов.

Он подошел к старым кошмам, приваленным к юрте, и с трудом отодвинул нх. Бек был на месте и слабо шевельнул хвостом. Но теперь мальчику стало понятно, почему тот не вышел на его зов. Он не мог подняться. На шее с левой стороны и на левом боку зияли кровавые раны. Передние и задние лапы тоже были в глубоких укусах. Наверное, кровь из ран сочилась всю ночь и образовала на земле бурые пятна. Мальчик опустился на колени и приподнял голову пса.

Если бы Бек умел разговаривать, он сказал бы мальчику, что тот ошибается и волки тут не при чем. Он рассказал бы ему, как вечером погнался за зайцем и, увлекшись охотой, забыл о коварстве своих врагов. Он настиг длинноухого за дальним холмом, и заяц пискнул в его зубах, но в этот же момент из-за холма выскочила свора собак, и впереди, отрезая ему путь отступления к юрте, несся свирепый рыжий пес. Тогда Бек остановился, присел и по-волчьи щелкнул зубами. Трусливые, они не посмели сразу наброситься на него и окружили, подвывая от злости. Рыжий бросился первым и отлетел с оторванным ухом. Но тут же визгливо взвыл и кинулся вновь, и теперь с ним набросилась вся свора. Бек понял, что это его последняя схватка. Он не мог одолеть всю свору, но насладиться победой хотя бы над одним врагом хватило сил. И рыжий вожак стаи, неосторожно приблизившийся к его морде, почувствовал зубы на своей глотке. Пока Бека рвали другие собаки, он, даже не огрызаясь, дожимал свои челюсти, как это не раз делал в схватках с волками. Он до тех пор давился шерстью и кровью черного, пока не уверился, что тому уже не суждено подняться с пыльной земли. То ли свора была напугана свирепостью старого пса, то ли посчитала его смертельно раненным, но вскоре она отступила, и многие собаки с визгом зализывали свои раны. Судьба и на этот раз пощадила старого Бека. Он полз всю ночь и добрался до юрты только под утро. Но ничего этого он, конечно, не мог поведать юному другу. Мальчик позвал старого чабана и помог ему перевязать Бека чистыми тряпками, предварительно посыпав на раны стрептоцид. Теперь каждый раз, когда пригоняли отару, мальчик спешил к старому Беку, гладил его по крупной лобастой голове и с грустью видел, что миска с сурпой и куски мяса остаются почти нетронутыми. На третий день утром Бек поднялся, сделал несколько шагов и снова прилег. Идти за отарой он был не в состоянии. Мальчик заботливо прикрыл его кошмой, вздохнул и пошел к старому чабану, чтобы помочь ему отогнать отару к львиной крепости.

Но когда он прибежал к юрте и откинул кошму, Бека под ней не оказалось. Мальчик всюду искал его, в кошаре и вокруг юрты, и, плача, звал пса, но того нигде не было. Тогда мальчик, спотыкаясь и плача, прибежал к одинокой скале и затеребил деда:

Но старик не сдвинулся с места, погладил мальчика по голове:

Налетевший порыв ветра прошелестел по древним камням львиной крепости. Он был так же сух, как и летом, но все же более прохладен.

...Через неделю мальчика отправили на попутной машине в город, где жили его родители. Теперь помогать пасти отару старику обязан был его помощник, но он задержался и должен был прибыть только через два-три дня. Утром, проводив внука, старик пригнал отару к львиной крепости и, пустив овец пастись, уселся на свой камень. Он сидел, опершись на чабанский посох, и сухим стебельком чертил на густом слое пыли какие-то ему одному ведомые знаки. Что-то звякнуло под пылью, и старик положил на ладонь маленький ржавый кусочек металла. Он долго разглядывал его и понял, что это наконечник стрелы. «Жаль, что тебе уже никогда не придется порадовать мальчика этой находкой»,— сказал старик, а может быть, он произнес эти слова мысленно. За долгие годы, проведенные здесь, в пустыне, он научился разговаривать сам с собой. А может быть, с ветром, с солнцем или с этой скалой, которую в народе называют львиной крепостью.

Трудная перекочевка на плато Устюрт подходила к концу. После сотен километров безводного пути по пустыне мимо меловых скал они вышли на ровное плато. Это и был Устюрт, где им теперь предстояло пасти табун лошадей, где предстояло провести лето. Старший табунщик Тилеген Урисбаев вместе с помощником Аманкулом и двенадцатилетним сыном Женисом гнали табун по степи, а машина с юртой, женщинами и маленькими детьми должна была прийти позже, после того как мужчины найдут удобное место для стоянки.

Эта ровная, без конца и края ширь обрывалась крутыми скальными уступами, называемыми чинками. Со всех сторон обрезано плато этими обрывами, и по одному из таких чинков табун и цепочка всадников только что поднялись. Лошади под седоками были утомлены долгим и крутым подъемом, бока их часто вздымались и опадали, а на крупах около потников выступила испарина.

Аманкул по профессии был шофером, но табунщиков на перекочевку не хватало, и он напросился помогать Тилегену.

Только сдается мне, что и там не сладко будет, добавил он про себя. Тилегена встревожили пустые колодцы, но он старался, чтобы ни сын, ни Аманкул его беспокойства не заметили. По некоторым приметам он угадывал, что лето будет жарким, очень жарким, как никогда. А если по пути попались пересохшие колодцы, то, значит, того же жди и на Устюрте. Если и впереди воды не будет — беда.

Справа на крутую коричневую скалу выскочил и замер, как изваяние, дикий баран муфлон. Он стоял на каменном уступе, чуть склонив набок голову, украшенную тяжелыми, круто загнутыми рогами. Рогач был крупным. Сам он казался на фоне синего неба почти черным, а стройные ноги и нагрудник — белые.

Услышав свист, муфлон сделал громадный прыжок вниз и скрылся из вида.

* * * Опасения Тилегена подтвердились, причем самые худшие: многие колодцы, встречавшиеся по пути здесь, на плато Устюрт, были пустыми или наполовину высохшими. Ведра, спускаемые на веревках, где-то далеко внизу глухо стукались с слегка влажное дно, и поднимали их пустыми, без единого грамма воды. Пересохшими пустыми жерлами торчали и трубы многих артезианских скважин.

Под ними простиралась великая и вечная сушь.

Изредка они находили действующую скважину или колодец, и тогда следовал длительный привал но отдыхать было некогда — надо было поить табун и запасаться питьевой водой в дорогу. Наконец, после долгих поисков им удалось найти удобное для стоянки место. Здесь и решено было ставить юрты. Вокруг, в радиусе пяти-шести километров, Тилеген обнаружил прекрасные пастбища, поблизости была самоизливающаяся скважина колодец. Раньше, чем прибыли женщины на машине с юртами и прочим скарбом, необходимым в полевой жизни табунщиков, приехал водовоз. Он привез питьевую воду на тот случай, если бы поблизости не оказалось пресной воды.

Из кабины выпрыгнул молодой веселый шофер Сахи Бекбалаев:

Он был весь в пыли, отмахал сотни километров по бездорожью и выглядел очень усталым. Молодец, еще пытается шутить, подумал Тилеген, и ответил:

Вокруг простиралась унылая пустыня, покрытая редкой бурой растительностью.

Водовоз уехал, а через два дня прибыла кочевочная автомашина, и несколько дней ушло на установку юрт и устройство быта. А потом потянулись полные однообразия будни, похожие друг на друга, как утро бывает похоже на утро и закат на закат.

...Утром поднимались до восхода солнца, отгоняли табун на хорошие пастбища. Однажды к вечеру приехал управляющий фермой Каирбай Смадьяров, молодой, энергичный. За вечерним чаем Тилеген сказал:

На том порешили. Управляющий уехал.

И черные дни наступили.

Как-то в полдень Аманкул, погнавший коней на водопой, вернулся к юрте необычайно быстро. Тилеген в это время, улучив свободную от работы минуту, показывал Женису старинный дедовский узел, спутав которым, любую лошадь можно свалить легким рывком. Такое необходимо, например, при осеннем таврении. Обычно для такого дела присылают из совхоза целую бригаду, но Тилеген нередко и один справлялся.

Они вдвоем поскакали к скважине. Еще издали Тилеген услышал странный стук: «Бом, бим, бом!» Лошади ходили вокруг металлических корыт желобов и косили на людей нетерпеливыми глазами. Воды не было. Рыжий жеребец, обычно следивший за порядком на водопое в своем косяке, мерно бил тяжелым копытом по краю желоба, и тоскливый, мерный звук, похожий на колокольный, раздавался в тишине: «Бом, бим, бом».

Рыжий нехотя отошел от корыта.

И тут Тилеген явственно вспомнил встречу со странным стариком, который обещал большую жару. Но ведь старик рассказал о двух колодцах, которые никогда не пересыхают: «Два солнца пути на восток и полдня на юг». Тилеген еще попросил аксакала начертить этот путь на песке, а то, что видел, он запоминал раз и навсегда.

Весь этот день Тилеген ходил задумчивый, а вечером сказал Аманкулу:

...Утром, едва забрезжил рассвет, они выехали верхом в том направлении, где встретили аксакала. К полудню добрались до места.

Прошло двое суток утомительного пути. Ночевали прямо на земле, подложив под головы седла и пустив уставших стреноженных лошадей пастись. На первом же ночлеге предусмотрительный Аманкул отвязал от седла притороченный к седлу длинный аркан, сплетенный из конского волоса, и разложил на песке так, что образовался замкнутый круг.

Тилеген улыбнулся, провел ладонью по сухим потрескавшимся губам.

Усталость валила с ног. Тилеген не стал спорить. Он прекрасно знал, что аркан не поможет, но решил не разубеждать Аманкула. Пусть спит спокойно. Ночь наступила быстро, и легкая прохлада опустилась на иссушенную землю. Резкие суточные перепады температуры характерны для континентальной пустыни. Аманкул уснул, а Тилеген достал из кармана полиэтиленовый мешочек, разорвал его так, что получился ровный лоскут. Ножом вырыл в глинисто-песчаной почве лунку, накидал туда стебельков степных растений. Вынул из переметной сумы-хурджина алюминиевую солдатскую кружку и поставил ее посредине лунки. Накрыл ямку полиэтиленом, укрепил по краям песком и камнями, а сверху, прямо над кружкой, положил маленький камешек. И только тогда лег спать. Проснулся рано, затемно. Не спалось. Лежал, наслаждался предутренней прохладой, прислушивался к знакомым звукам пустыни. Где-то пискнула и смолкла степная птица, чуть не в метре от головы пронесся по песку хвостатый тушканчик, и вновь все стихло. Тьма постепенно рассеивалась, и на ближнем пригорке показалось и замерло длинное тело варана. Он долго стоял неподвижно и исчез неожиданно, словно провалился в песок. Солнце поднялось над горизонтом и приступило к своей иссушающей, безжалостной работе, но Аманкул все еще не просыпался, утомленный дорогой. Становилось жарко. Струйки пота стекали по лбу Аманкула из-под ежиком торчащих волос, проделывали бороздки в пыли, густо покрывшей щеки, и на мясистом курносом носу выступили бусинки пота. Аманкул кряхтел, поворачивался с боку на бок, но не просыпался. А Тилеген улыбался, поглядывая на него, и не торопился будить: он ждал, когда солнце прогреет нехитрый конденсатор — испаритель, который он соорудил ночью. Потом он разбудил Аманкула и послал его привести пасущихся лошадей, а сам пошел к испарителю. Лоскут полиэтилена сильно запотел, а на дне кружки было немного воды. Подошедший Аманкул удивленно прикокнул языком. Правда, воды хватило только на то, чтобы смочить пересохшие язык и губы. Недалеко от того места, где они остановились, Аманкул увидел маленькое отверстие в почве, будто кто-то воткнул и выдернул палку. Над отверстием раскинул тенета пустынный житель — каракурт.

Он сделал петлю из волосяной веревки и положил ее так, что норка оказалась внутри. Потом взял сухой стебелек и потряс паутину.

Маленький, не более сантиметра, черный паучок стремительно вылез на поверхность. На его брюшке зловеще выделялись белые пятнышки. Аманкул стебельком перекинул паучка за петлю. Каракурт на мгновение замер, а потом бросился к своему жилищу, переполз через аркан.

Тилеген рассмеялся, а Аманкул сердито засопел.

С ним шутки плохи,— сказал он.— Я читал, что его яд в пятнадцать раз сильнее яда гремучей змеи. На третий день они повернули на юг. Близился полдень, скоро они должны были, если верить аксакалу, увидеть колодцы. Но сколько ни всматривались оба вдаль — только пустынная равнина окаймленная ниточкой горизонта. Унылый, однообразный ландшафт: пески да чахлая растительность. Лошади давно выбились из последних сил и, спотыкаясь, шли, понурив головы. Путники давно спешились и вели коней в поводу. Тилеген шел впереди и слышал сзади тяжелый храп коня. Подумал про Аманкула: «Молодец, держится». Оглянулся. Аманкул сидел на песчаном холмике у ног лошади и не двигался.

Аманкул никогда не видел Тилегена таким рассерженным и удивленно посмотрел на него.

И, не оглядываясь, зашагал вперед. Аманкул догнал его и молча пошел рядом.

Идти становилось все труднее. Солнце, казалось, собиралось иссушить все живое. Нестерпимо хотелось пить.

Впереди, среди пустынной равнины, высился холмик.

Путники приблизились к холмику, сложенному из груды камней, на которой были укреплены сухие сучья с подвязанными на концах кусочками разноцветных лоскутиков. Это был древний священный знак, обозначающий, что где-то поблизости находится целебный источник. Так степняки издавна обозначали святое место. Значит, недалеко вода, а следовательно, и колодцы. И в самом деле скоро в небольшой ложбине они увидели буровато-зеленые кустики пустынного растения, что свидетельствовало о близости воды. А еще через сотню шагов Тилеген зорким опытным глазом степного следопыта заметил на каменисто-песчаной земле темную полосу — старую тропу, проторенную когда-то, быть может, очень давно, отарами или дикими животными. Тропа привела путников к двум колодцам. Края их были выложены валунами. От одного колодца до другого шагов пятьдесят, не больше.

С волнением опускали ведро, захваченное со стойбища. На глубине четырех-пяти метров оно звякнуло, опрокинулось, и Тилеген, державший аркан, сразу почувствовал тяжесть.

Колодцы были полны воды. ...Пригнав к колодцам табун, стали поить совсем ослабевших от жары жеребят. По очереди сменяли друг друга и, когда совсем обессилели, за веревку взялся Женис. Он с трудом поднял ведро и, конечно, первым напоил вороного любимца — своего первого объезженного коня. Им было совсем не до смеха, но Аманкул не выдержал и расхохотался так, что лошади испуганно прянули ушами.

Все трое были серые от пыли, и на лицах белели только зубы. К концу дня напоили всех жеребят и молодняк, смертельно устали, но были довольны. А завтра им предстоял такой же тяжелый день. Они потеряли счет дням, и мозоли на их ладонях превратились в сплошную черную корку. Потом они перевезли юрты к этим колодцам, и каждый день поили табун из ведер. Теперь им помогали женщины.

Когда потом, много месяцев спустя, односельчане спрашивали их, как они смогли вынести то, что выпало на их долю,— ведь не было еще случая, чтобы в течение долгого засушливого лета табун поить вручную из ведер,— они в ответ пожимали плечами. А что же оставалось делать?

А Аманкул, всегда не унывающий отвечал:

Весь день дул сильный ветер. Юрта содрогалась под его порывами. В такие часы покидать ее не хотелось. Жарко пылала жестяная печка, бросая огненные, красноватые блики на лица сидящих.

Она поставила на печку большой закопченный чайник, подбросила в печь дрова и проговорила:

Вернулась она минут через пять и присела у печурки, отогревая руки.

Она замолчала, и теперь слышны были свистящие порывы ветра. Минут через двадцать полог юрты приподнялся, и боком в нее протиснулась фигура помощника табунщика Алдана Серикбаева. Невысокого роста и худощавый, он сейчас выглядел неуклюжим и громоздким в большом меховом малахае и плаще, наброшенном поверх стеганой фуфайки. Помощник присел у входа, и Сабыргали, чуя неладное, выжидательно посмотрел на него.

Сабыргали полулежал, прислонившись к стене юрты, и старался говорить спокойно:

Помощник, торопясь и обжигаясь, прихлебывал из пиалы, и руки плохо слушались его. Чай расплескивался на брезентовый плащ. Все вопросительно смотрели на Сабыргали, который не спеша заканчивал чаепитие.

Потом он сказал:

Он поднялся, натянул стеганку, сверху нее брезентовый плащ с капюшоном, затянулся сыромятным ремнем. Нуржан положила в переметные мешки-хурджины лепешки, соль, спички, пачку чая, добрый кусок провяленного мяса. С тревогой взглянула на мужа.

Алдан сегодня намучился с табуном, подумал он. Сидит, а самого ко сну клонит. К тому же его жена ждет ребенка. Надо за доктором кому-то съездить и за детишками присмотреть. Второй помощник — брат Боранбай — совсем еще мальчишка. Какой от него прок? Неизвестно, сколько суток придется скакать за табуном, а тут еще за парня беспокойся, как бы не замерз. Буран — дело нешуточное. А мне не впервой.

Сабыргали даже не обернулся на голос старшего сына Светкали и продолжал молча собираться.

Возможно, он и прав, размышлял Сабыргали. Парнишке уже шестнадцать. В его годы хочется проверить свои силы. Мужчина должен закаляться в трудностях с малых лет. Негоже сыну табунщика расти, словно цветку в теплице.

Но он все еще медлил с ответом.

Он отогнул полог и вышел из юрты. Шквал ветра чуть не сбил его с ног. По земле вилась серая поземка. Тучи песка, смешанные со снежной пылью, неслись по степи, черной пеленой застилая все вокруг. Словно кто-то огромный, но невидимый, тер наждаком по рукам и лицу. Со слов Алдана он знал, что табун движется в направлении низменной равнины Куанышты, туда, где летом лошади паслись у старого колодца и где все урочище защищается от ветра обрывистыми склонами чинков. Лошадн всегда ищут в такой буран укрытия в привычном и знакомом месте, не раз уже спасавшем от беды. Это он знал еще и от деда, когда постигал науку табунщика. Да и позже не раз имел случай убедиться в правильности этой приметы. В компасе для определения направления Сабыргали не нуждался, знал в этих местах каждую тропку, каждый мазар и колодец. Чтобы настичь уходящий табун, он решил двигаться к Куанышты напрямую, а не скакать к тому месту, откуда по ветру повел Вороной свой косяк. Правда, это означало, что надо будет направляться не по ветру, а брать наискось. В полный аллюр здесь лошадь не пустишь — ветер мешает, но зато даже на неспешной размашистой рыси они должны быть у цели минут через двадцать. Сабыргали торопил коня. Одна мысль не давала ему покоя. С кобылами шли жеребята, а там, на обрывистых каменистых склонах, во впадинах, и взрослые-то лошади, случалось, ломали себе шею, а для жеребят в такую непогоду — это была почти верная гибель. Он немного ошибся во времени. Когда они выскочили на пригорок и Сабыргали заметил впереди неясные движущиеся тени, прошло полчаса.

В таком кромешном аду все равно ничего нельзя было расслышать на расстоянии двух-трех шагов. Он показал камчой вперед и видел, как мальчик кивнул и пустил коня в объезд кобылиц.

Он помчался вперед. Табун по ветру шел ходко, но Туркаска, напрягая свои стальные мышцы, все же летел быстрее. Вот и косячный. Упрямо склонив крутую шею, словно резал грудью воздух. Сабыргали отвязал от седла аркан и попытался набросить его на косячного, но тот хитро убирал голову, к тому же точному броску петли мешал шквальный ветер. Поняв, что попытки бесполезны, Сабыргали направил своего коня наперерез и взмахнул камчой над головой косячного вожака, чтобы заставить его повернуть. Тот уклонился от удара и снова пошел вперед. При второй попытке Сабыргали вожак оскалил зубы и вскинулся на дыбы, норовя ударить всадника крепкими копытами, каждая из которых размером с хорошую кувалду. Выручил верный гнедой, вовремя отпрянувший в сторону. Полчаса такой борьбы вымотали и Сабыргали, и его лошадь. Оставалось только следовать за табуном, направляя его. Это было единственно верное решение в сложившемся положении. Он сделал знак сыну, и теперь они следовали на некотором расстоянии от табуна, не теряя его из виду.

Обрыв зиял чернотой, и там, далеко внизу, Нуржанов знал, торчали острыми зубьями скальные обломки. Словно хищная раскрытая пасть поджидала жертву. Сабыргали вместе со Светкали удалось направить вожака и следовавший за ним табун по наименее крутому спуску. Лошади осторожно и медленно спускались в распадок, жеребята жались к кобылицам. Внизу Сабыргали облегченно вздохнул: считать было некогда, но, кажется, все жеребята целы. Выйдя на равнину, косячный прибавил ходу. Ветер здесь дул заметно тише, зато снег повалил крупными хлопьями, слепя глаза. До колодца было еще несколько десятков километров. Ноги коней увязали в снегу. Табун, наконец, сбавил ход. Под утро, вконец выбившись из сил, лошади остановились.

Глиняные, разрушенные временем стены мазара, едва видные теперь из-под сугроба, могли все же служить хоть каким-то укрытием. Табунщики стреножили своих коней. Сабыргали бросил наземь кусок старой кошмы, присел с подветренной стороны. Под утро мороз усилился, и спать было опасно. Уснув, можно было замерзнуть. У Светкали сами собой закрывались глаза. Вот когда пригодился увязавшийся за ними верный пес. Он свернулся калачиком рядом с хозяином, даря ему крохи собственного тепла.

Сын еще долго говорил, но голос его становился все тише, слова все невнятнее. Он замолчал, и Сабыргали было жаль будить его сразу. Он теснее прижал к себе сына, прошли еще долгие пять минут, а потом он легонько встряхнул его.

Утром он заставил сына съесть лепешку, и они вновь пошли за табуном. Они шли за ним семь дней, пока буран окончательно не стих и не удалось, наконец, повернуть косячного назад. А потом еще день ушел на то, чтобы напоить лошадей. На восьмые сутки, на обратном пути, когда в небе засияли яркие звезды и след табуна четко пропечатывался на девственном белом снегу, они услыхали заунывный волчий вой. Волки ночью подходили совсем близко, но так и не решились напасть на табун, чуя людей. По утрам Сабыргали с сыном находили крупные волчьи следы, окольцовывающие стоянку.

Когда они вернулись домой, их осунувшиеся лица были черными от бессонницы.

До поселка оставалось километров тридцать — пустяки по здешним масштабам. Махмуд за баранкой мурлыкал какую-то ему одному известную песню, бесконечную, как степь, что простиралась перед нами. Всего несколько минут назад двигатель надрывно ревел, вытягивая машину на возвышенность, а теперь дорога, петляя, побежала вниз, и грузовик покатился легко. Слева от нас высились меловые скалы, а впереди простиралась долина. В этот день мы проехали уже километров двести. Солнце жгло немилосердно, и скоро кабина машины стала напоминать консервную банку, которую поставили в духовку, чтобы разогреть содержимое. Содержимым были мы с Махмудом. Хотелось пить. Я наклонился и достал из-под ног пятилитровую пластмассовую канистру. Она была обшита войлоком, чтобы вода, по крайней мере не могла закипеть. Приложился сухими губами к горлышку и, стараясь не расплескать драгоценную влагу, сделал несколько глотков. Молча предложил канистру Махмуду, но тот отрицательно покачал головой. Удивительные все же люди — эти сельские шоферы Мангышлака. В такое вот пекло, в пыльные бури колесят по полуострову, делают иной раз по триста-четыреста километров в сутки по жаре, и ни разу не слышал я от них ни слова недовольства. Дороги бывают такие, что на одном метре по четыре выбоины, а эти ребята невозмутимо крутят баранку. Предложите здесь проехать городскому таксисту — асу широких магистралей — в два счета разобьет машину. Шофер в этих краях — уважаемый человек. Сено ли подвезти к зимовкам, скот перебросить, юрту чабана доставить на новую стоянку — везде нужна машина. Смотришь, иной раз пылит на старом-престаром «утюге» усатый аксакал, разговоришься — выясняется — всю жизнь про шофёрил и очень своей работой доволен. Мы с Махмудом везем воду. Правда, каждая отара имеет свой колодец, шахтный или трубчатый, встречаются и самоизливающиеся скважины, но вода эта сильно засолена и пригодна только для скота. Для чабанов же и их семей воду, как правило, доставляют водовозы, такие же как наш. Мы уже завезли воду на два стойбища и честно заслужили свой отдых. Чтобы как-то скоротать время, я стал мечтать о том, как приедем домой к Махмуду.

Некоторое время ехали опять молча. Махмуд думал о чем-то своем и мурлыкал песню без слов, а я разглядывал древние могильники, которые показались из-за скал.

«Вот тебе и прохладная вода»,— с досадой подумал я.

Теперь и я увидел вдали домик и прилегающий к нему загон. Домик имел тот же серовато-белый цвет, что и выжженная степь, и неудивительно, что издали он плохо был виден. Когда вышли из машины, на нас с лаем бросились три огромных разномастных пса, но на них прикрикнула женщина, что направлялась с ведром к загону, и собаки, поворчав, отошли в сторону. Из дома вышел могучего сложения человек, на вид лет сорока пяти, с медным от загара лицом и бритой головой. Приветливо улыбнулся, пожал руки, пригласил в дом. Пока они с Махмудом расспрашивали друг друга о семьях, я огляделся. К небольшому домику примыкал загон, где находились верблюжата, вероятно, годовалого возраста. Рядом что-то вроде небольшой конюшни — вот и все хозяйство. Возле дома щипали редкую траву две стреноженные лошади, невдалеке паслось несколько верблюдов, их спины были прикрыты попонами. Наверное, после стрижки. Они долго разглядывали нас с высоты, а потом, как по команде, пренебрежительно отвернулись, решив, возможно, что мы немногого стоим. «Все же есть в жизни счастье»,— подумал я, когда нас усадили на ковры и предложили прохладные подушки.

И довольный своей остротой Нияз заулыбался.

Я спросил, а не скучно ли жить здесь, в пустыне, за десятки километров от ближайшего аула.

О пустыне он говорил в обычной полушутливой манере, но глаза его при этом были серьезными. Я понял, что нет для него места дороже, и ни в каком самом красивом городе он жить не согласится. Здесь он чувствует себя хозяином природы и утверждает себя как человек, пустыня дает ему ощущение простора. После чая мы вышли во двор, если можно так выразиться, потому что на самом деле никакого двора не было. Жара уже спала.

Нияз бросил собакам кости.

Он наклонился и потрепал за ухо рыжего крупнолапого щенка, засмеялся:

Махмуд тем временем налил в радиатор холодную, из колодца, воду: пора бы трогаться в путь. Мы сели в машину.

А мне в эту минуту не хотелось уезжать.

Теперь песок стал глубже, и Крюков это сразу почувствовал. Тяжелая машина шла с трудом, а двигатель на малых оборотах надрывно выл, словно жалуясь на трудную дорогу. Собственно говоря, дороги как таковой уже не существовало, и Крюков лишь легонько придерживал баранку, а многотонная махина, продавливая песок, сама находила скрытую колею. Мощный свет фар в трех метрах высвечивал крутящуюся песчаную пыль, а дальше его размывало, и уже ничего нельзя было разглядеть в этой песчаной буре. Ночью ехать труднее, но она приносит и облегчение. Металлическая коробка кабины постепенно остывает, тогда как днем, на солнцепеке, накаляется так, что не притронешься рукой. Крюков шестым чувством определял путь, порой ему даже казалось, что сам является частью тяжелой металлической громадины, которая медленно ползет по барханам с прицепом, доверху нагруженным сахаром, мукой, солью, табаком и прочими товарами. Ничего необычного в подобном ощущении, если принять во внимание то, что крутишь рулевое колесо без малого тридцать пять лет. Крюков слышал, что нечто похожее — чувство слитности с машиной — знакомо опытным пилотам. Погода не нравилась ему еще с вечера, и он был вполне согласен с тем чабаном, который повстречался у развилки. Чабан сказал: «Не надо ехать»,— и показал на горизонт и на легкую крутящуюся поземку. Крюков поблагодарил аксакала, но сам-то знал, что ехать надо, потому что продукты нужны для жителей самого отдаленного села области. Но насчет этого он ничего не сказал чабану. На словах всегда выходит слишком официально и неубедительно. Неприятности начались, когда он отъехал от города километров тридцать, а до ближайшего отделения оставалось еще сто. Ночь уже опустилась на барханы, и буря разыгралась не на шутку. ЗИЛ-1З1 шел все медленнее, а потом дернулся, взвыл и остановился окончательно. Крюков осторожно дожал газ и сразу понял, что это ничего не даст. Менее опытный шофер стал бы изо всех сил давить на педаль, увеличивая подачу топлива в камеру и, усердствуя, мог сорвать задний мост. Хотя всякое случается и, если ты на войне, то, нажимая на газ, иногда можешь позволить себе рискнуть задним мостом машины, чтобы остаться в живых. Тогда, в сорок втором году, Крюков слишком поздно заметил фанерную табличку с надписью: «Осторожно. Заминировано». Просто удивительно, до чего быстро соображаешь в такие моменты. Он до отказа утопил педаль газа, и это было спасение для него и ефрейтора Петра Васильева. Но все это было очень давно, а теперь надо выбираться из песчаного заноса. Крюков вышел из кабины автомобиля. В лицо ударил сухой ветер с песком. Ощущение такое, будто кожу почистили наждачной бумагой. Прикрывая глаза ладонью, пошел к задним скатам, по привычке попробовал их упругость ударом ноги и присвистнул. Левое колесо машины село по самую ось, да и с прицепом не лучше. Трудно приходится водителям автомобилей с многотонными прицепами на таких вот дорогах. Потому и доверяют их только самым опытным и умелым. Прицеп в сущности заменяет один грузовик. Крюков забрался в кузов, сбросил оттуда лопату и двухметровые лаги — не очень толстые, но прочные сосновые бревна. Медлить нельзя: упустишь время — и грузовик заметет до самого кузова. Такие беды здесь с шоферами случались. Для того чтобы освободить колеса от песка, Крюкову пришлось залезать под кузов. На силу свою он не жаловался. Когда приходилось грузить или разгружать автомашину, легко бросал шестипудовые мешки. Это в пятьдесят пять лет. Но сейчас больших усилий в общем-то прилагать не было необходимости, сколько ни подцепишь на лопату — ветер все равно сдует. Тем не менее Крюков очень скоро почувствовал усталость. При его высоком росте работать лопатой под кузовом приходилось, согнувшись в три погибели. Несмотря на иссушающий ветер, уже через четверть часа на рубашке между лопатками появилось и стало расплываться темное липкое пятно. Работа продвигалась медленно, потому что песок тут же наносило вновь. Когда через полтора часа, подложив лаги под оба задних колеса, ему все же удалось выдернуть грузовик из этого проклятого заноса, Крюкова было трудно узнать. Песчаная пыль на потном лице образовала твердую черную корку. Песок забил нос, уши, запорошил глаза, хрустел на зубах. Однако уделять особое внимание внешнему виду не было времени. Как бы опять не занесло. Уложил лаги, лопату, проверил прочность проволоки, крепящей груз, и снова в путь. В кабине тоже не бог весть какой комфорт: несмотря на плотно прикрывающиеся дверцы, и сюда набилась всепроникающая пыль. Зато, наконец, можно спокойно вздохнуть. На этом неприятности не кончились, как он, впрочем, и предполагал. В эту ночь автомашина дважды отказывалась двигаться, и каждый раз предельно уставший человек брался за лопату. Только когда забрезжил рассвет, буря внезапно улеглась, а может быть, осталась позади. Начались заросли саксаульника. Грузовик теперь легко катил по петляющей дороге с пригорка на пригорок и только иногда подрагивал от толчков тяжелого прицепа. Чтобы случайно не задремать, Крюков замурлыкал под нос какую-то непонятную мелодию. Из зарослей саксаульника машина выкатилась на бурую, с белыми плешинами солончаковую степь. Крюков плавно перевел скорость с третьей на четвертую, и грузовик послушно отозвался на посыл хозяина. Скоро вдали показались белые приземистые домишки селения. Здесь, как и было уговорено, его ждали шоферы грузовиков, выехавших из города раньше — пожилой Семен Черепанов и молодой водитель Валентин Дупляков. Дело в том, что, получая путевку каждый в отдельности, шоферы все же стараются выезжать в дальние рейсы небольшими колоннами. В пути всякое может случиться, и тогда товарищи всегда приходят друг другу на помощь. Не один раз Крюков выручал друзей или случайных попутчиков, устранял поломку, вытаскивал буксиром застрявший автомобиль. И к нему приходили на помощь по тому же неписаному закону братства. На этот раз Крюков задержало на складах, получая груз, и посоветовал Черепанов; и Дуплякову трогаться вдвоем. Автомобили с номерными знаками его автобазы стояли у небольшого глинобитного домика. Услыхав шум мотора, во двор вышли Черепанов и пожилой казах. Как и предполагал Крюков, он оказался хозяином дома, гостеприимно пригласившим усталых водителей отдохнуть.

«Сердцем ты что ли чуешь, старый товарищ?» — усмехнулся про себя Крюков.

Они вошли в тесноватое помещение, где на кошме, за низким столиком, сидел, поджав под себя ноги, улыбающийся Дупляков.

...Тогда, в сорок четвертом, им, молодым и самым отчаянным, дали приказ пробиваться по опасной дороге к артиллерийской батарее, которой грозило окружение. Там позарез нужны были боеприпасы. А над дорогой появлялись вражеские самолеты. Задача была трудновыполнимой, но на войне есть слово «надо», и тут раздумывать не приходится. В общем-то все шло довольно сносно, пока размытая осенними дождями дорога петляла в перелесках. Самое страшное началось, когда надо было миновать совершенно открытый участок длиной километра в три. Решили прорываться по одному. Шли почти на верную гибель. Первый автомобиль проскочил. Вот второй грузовик, петляя между воронками, понесся к спасительному леску. Он был похож на беззащитную мышь-полевку, над которой нависли сразу десять коршунов. Взрыв... и лишь черная воронка на дороге вместо автомобиля. Следующим шел лучший друг — Федор. Он помахал рукой, тряхнул рыжим чубом. Эту машину бомба настигла, когда до деревьев оставалось метров пятьдесят. Такие картины не забываются. Они становятся кошмарами, и тогда приходит бессонница.

До конечной цели поездки добрались благополучно, проделав в общей сложности более 440 километров. А сколько их накоплено за тридцать пяты лет? И как их соразмерить с морщинами, избороздившими лицо?

Разгрузились, отдохнули. Здесь знаком каждый дом и каждый житель.

Это учитель из местной школы. Крюков ответил на приветствие. Поговорили о том о сем. О погоде о том, что лето выдалось на редкость сухое и жаркое.

Он не кривил душой — рейс и впрямь мало чем отличался от десятков других. Крюков не видел в ночных приключениях ничего примечательного. Мало ли какие неприятности случаются в пути! Учитель это знает. Они старые знакомые. Крюков не раз подвозил его в город. Как-то очередной раз, оказавшись в городе по делам, учитель зашел на автобазу проповедать Крюкова. И проникся к нему еще большим уважением, увидев фотографию на Доске почета: «Передовой водитель Иван Федорович Крюков делает до двадцати тысяч тонно-километров в месяц при плане десять тысяч».

И когда Крюков вежливо отклонил предложение, сославшись на отсутствие свободного времени, сказал:

«А хоть бы и так,— подумал Крюков,— родная и есть. Если у тебя с ней связаны важные вехи в жизни, да и вся жизнь, как ее иначе назовешь? На эту автобазу пришел еще подростком. Получил права. Оттуда уходил в армию, а потом на фронт. В нее же вернулся с войны уже коммунистом». Простившись со знакомым, Крюков сел в кабину, завел мотор. Учитель что-то крикнул и махнул рукой. Слов Иван Федорович не расслышал из-за шума двигателя, но и так понял:

Он кивнул в ответ, автомобиль рванулся вперед. Сухой ветер обжег лицо, словно забытый жар давнего огня, в котором сгорел фронтовой друг.

В табуне почти дикие кони. Они пасутся в урочище Санкубай, вольнолюбивые, как мустанги, и объездить их не так-то просто. Но это необходимо, потому что лошади нужны чабанам. Табунщику дают задание отобрать и приучить коней к седлу. Сначала он присматривает молодых лошадей, а затем отлавливает их с помощью курука — длинной палки с петлей на конце. На своем коне табунщик догоняет «дикаря», и набрасывает ему на шею аркан. Этого жеребца-трехлетку табунщик Есильбай Джалпаков приметил давно. Конь выделялся среди других своей грациозностью и резвостью. Маленькая голова на длинной изогнутой шее. Раздувающиеся трепетные ноздри. Шерсть темно-рыжая, а хвост и грива черные — такая разница в цвете часто признак породы. Как-то они сидели возле юрты со знакомым чабаном и пили прохладный кумыс. Гость увидел этого жеребца и сказал:

Он сказал это между прочим, но Есильбай видел, как глаза чабана загорелись. Просьба друга — закон, хотя, признаться, Есильбай мечтал подготовить коня к байге. Но он ничего не сказал чабану: мало ли в табуне резвых лошадей, а друга нельзя обидеть отказом.

На следующий день «дикаря» поймали. Изо всех сил старался жеребец освободиться от чембура — длинной веревки.

Аркан то ослабевал, то натягивался, как струна.

Рыжий конь пытался освободиться от петли, которая обвила его шею, вставал на дыбы, падал на спину. Его короткая шерсть отливала медью, он храпел и так пронзительно ржал, что лошади в табуне тревожно прижимали уши. Есильбай, перебирая в руках аркан, подошел к нему. Конь дрожал.

И крикнул:

Коня взнуздали, хотя он свирепо скалил зубы и старался укусить за руку. Набросили седло, но, не затягивая подпруги, просто давали коню привыкнуть к новому ощущению. Седло было немедленно сброшено на землю. Но люди были терпеливы: они набрасывали седло еще и еще раз, и через несколько дней конь привык к нему. Наконец, настал день, когда мальчик вскочил на коня. Жеребец старался сбросить его и ускакать в степь, но Есильбай сильными руками удерживал длинный аркан, а всадник цепко держался в седле. Тогда конь опрокинулся на спину, чтобы раздавить человека, но мальчик ловко соскочил на землю и снова прыгнул в седло, когда конь поднялся на ноги.

Жеребец, почувствовав свободу, помчался в степь, унося на спине маленького всадника. Есильбай достал из кармана куртки пачку крепких сигарет, сел на седло, лежащее на земле, и закурил. Он ждал возвращения сына, и лицо его было бесстрастным. Он был уверен в мальчике, как в самом себе. Если тебе пятьдесят шесть лет и тридцать из них ты работаешь табунщиком, то можно позволить себе быть в чем-то уверенным. Есильбай знал, что мальчик вернется примерно через час, говорил себе, что волноваться нет причин, потому что конь хорошо подготовлен. Когда-то он сам в детстве вот так же уносился на полудикой лошади в степь и знал, как это бывает опасно. Но он убеждал себя, что сын скоро вернется, и все будет хорошо, и боялся за него. Он сидел возле юрты, ждал возвращения сына и думал об остальных детях. Детей у него восемь. Старший служит в армии, второй — намерен поступить в сельскохозяйственный институт. Что же, пусть будет так. Если родителям в свое время не пришлось получить хорошего образования, то у детей есть теперь такая возможность. Есильбай подумал, что он очень хочет, чтобы сын стал зоотехником, но еще больше хочет видеть его настоящим человеком. Пока он доволен: славный и ловкий джигит его сын, но сумеет ли он со временем выработать в себе то главное, без чего не может быть человека. «А ты сам? — спросил он себя.— Был ли ты счастлив со своими принципами?» Он усмехнулся про себя: жизнь не была слишком легкой. Но он всегда оставался самим собой, при любых обстоятельствах, а это совсем не так просто, как кажется. И еще он всегда выполнял свою работу немного лучше других. Как сказал тот шофер: «Надо уметь в своем деле заводить двигатель с одного оборота». И этого он желал бы своему сыну.

Через полчаса помощник вышел из юрты.

«...Вот и конец лета,— подумал он.— Скоро на зимовку. Еще одна зимовка. Сколько их уже было, и сколько еще будет». Мальчика Есильбай заметил еще издали, когда он показался из-за холма. Всадник подскакал, резко осадил взмыленную лошадь и соскочил с седла.

Он, конечно, помнил, но предпочитал на такие темы не распространяться.

...На следующий день они поднялись до рассвета. Солнце было еще где-то за горизонтом, но его лучи уже позолотили край неба, когда они подъехали к табуну. Они хорошо поработали и через час устроили себе отдых.

Есильбай присел на круглый выщербленный камень. Прищурив глаза, он смотрел, как Досан подтягивает подпругу на своем Карагезе. Одним прыжком сын вскочил в седло, выпрямился, и вороной заплясал под ним. Он, Есильбай, уже так не может. Когда-то мог, а теперь нет. Но он радовался, видя ловкость сына. Если тебе за пятьдесят и у тебя взрослый сын, можно не особенно огорчаться, замечая, как слабеют мышцы. Досан направил коня к табуну, и кобылицы, загораживая жеребят, тревожно смотрели на человека, но Досан сделал вид, что ему нет никакого дела до лошадей, а когда приблизился, пустил Карагеза в карьер, отбил крайнего годовика каурой масти и, не дав ему опомниться, накинул на шею аркан. Каурый ринулся в степь, но прочная веревка рывком остановила его бег. Тогда он поднялся на дыбы, не удержавшись, опрокинулся на бок, на спину и испуганно захрапел, но тут же вскочил и сделал новую безуспешную попытку вырваться. Есильбай встал и положил в огонь костра тавро. Потом он поднял с земли свой аркан и подошел к пленнику. Досан тем временем уже спешился. Утбай захлестнул ноги жеребчика петлей, и, вдвоем с сыном, они в одно мгновение опрокинули каурого на траву.

За долгие годы работы с табуном и долгие дни одиночества он научился разговаривать с лошадьми.

Досан вынул из костра и протянул ему металлический прут с раскаленной пластиной на конце. На лопатку лошади наложили номер, а на левое бедро — тамгу, знак хозяйства. Когда коня отпустили, он вскочил, несколько секунд стоял, словно оглушенный, а потом бросился к табуну. Старый Есильбай посмотрел на сына: в глазах его он увидел жалость и боль сострадания. Это хорошо, подумал Есильбай: сердце человека не должно быть черствым, тем более в молодые годы. В народе издавна говорят, что жестокий человек подобен бешеной собаке. Пожалуй, мальчика вообще не следовало брать с собой на таврение, но один я просто не смог бы справиться. Это неприятное дело, очень неприятное, но что поделаешь? Надо выполнять и эту работу, и никто ее за тебя не будет делать.

Он знал, что говорит неправду. И надо набраться мужества и сознаться себе в том, что стареешь. Ведь можно обманывать самого себя, но время не перехитришь.

Они присели на камни. Солнце уже клонилось к горизонту, на запад. Там, в тридцати километрах отсюда, море и прохлада, а здесь, в степи, тяжелый зной сушит редкую траву.

...Они сидели на камнях. Здесь, в урочище Красные Пески, степь вокруг почти ровная и отсюда, издалека, были видны две юрты и загон около них для дойных кобылиц. Вот из юрты вышли женщины с ведрами в руках и направились к загону. Возле юрт — фляги с готовым кумысом. Часа через два за ними приедет грузовик. Потом они видели, как из юрты вышел ровесник Досана — соседний табунщик Саин, как он сел на коня и рысью направился в их сторону.

Он посмотрел вслед молодым джигитам, которые пустили коней в карьер и быстро удалялись. Досан молод, подумал он, ему трудно понять, что после пятидесяти бывают очень тягостные минуты, когда начинаешь терять веру в свои силы. У каждого бывает такое состояние: у одних раньше, у других позже. И тогда надо заставить себя справиться с трудным делом, чтобы вновь почувствовать уверенность в себе. Потускневшее солнце клонилось на запад, к горизонту. Там, на западе,— берег Каспийского моря, там город. Есильбай не раз бывал в городах, но не мог там долго оставаться. Он чувствовал себя в городе неуверенно и торопился домой, словно боялся, что, надолго оторвавшись от природы, от физического труда, он может потерять в себе какое-то важное свойство души.

Машину Каримбек увидел в шесть часов утра. Она спустилась с дальнего холма, и он знал, что сейчас она скроется в распадке и пройдет еще минут двадцать, пока грузовик достигнет юрты. Поэтому он не стал спешить. Объехал отару, подогнал отбившихся овец и крикнул крупной рыжей собаке с черным пятном на голове:

Потом он слегка тронул каблуками бока своего коня и направил его к юрте. Каримбек ни разу не оглянулся, зная, что Караколак выполнит поручение и ни одной овце не позволит отойти от отары. Этого пса он как-то подобрал на дороге слепым щенком. Из щенка выросла хорошая чабанская собака. Когда подъехал к юрте, автомобиль уже стоял здесь. Каримбек стреножил лошадь и, отогнув полог юрты, вошел внутрь. Тут было тепло от железной печки. Помощник Жалгас и шофер грузовика пили чай и вели неторопливый разговор. Каримбек поздоровался и сообщил шоферу, что к перекочевке готов.

И он рассмеялся.

Каримбек сегодня с самого утра чувствовал себя очень скверно, но не удержался, чтобы не улыбнуться. Жалгас и шофер — друзья, примерно одного возраста, и могут позволить себе пошутить друг над другом. Каримбек и сам не прочь пошутить, когда к месту. В это лето пришлось часто, через двадцать-двадцать пять дней менять пастбища, и этому шоферу досталось: ему чаще других пришлось перевозить юрту. Как ему объяснишь, что это не прихоть, а необходимость? Если ты стремишься полнее использовать пастбище оборот, взять от выпасов все, что можно, тогда надо кочевать. Но и тут нужно особое умение: и добиться упитанности овец, и в то же время сохранить траву для последующих лет. Он слышал, что примерно так поступают опытные земледельцы, стремясь сберечь плодородие почвы. Это как раз то правило, по которому середину называют золотой: природа не любит крайностей, и люди, выросшие в общении с ней, хорошо это знают.

Каримбек вспомнил, как однажды управляющий сказал ему:

Выходить из теплой юрты на пронизывающий ветер не хотелось, но пора было отправлять машину. Женщины собрали кухонную утварь, одежду и уложили все это в большие сундуки, обитые крашеной жестью. Такие сундуки, оставшиеся еще с дедовских времен, незаменимы при перекочевках: они объемисты и прочны. Мужчины разобрали юрту, на это ушло не более двадцати минут.

Юрту и сундуки уложили в кузов. Усадили детей и женщин.

Когда машина ушла, Жалгас и Каримбек сели на лошадей и погнали верблюдов к отаре. Собаки, уже давно взбудораженные переездом, стремглав бросились вперед, обгоняя всадников.

Чабаны погнали отару по ровному плато. Ехали молча.

Часа через два они достигли того места, где плато резко обрывалось. Каримбек остановил коня на самом краю каменистого склона и огляделся. Отсюда, сверху, сразу стала видна вся огромная долина круглых камней. Справа высились скалы, но до них было еще далеко, не менее пяти километров, и они едва были видны в синем тумане. Про эту долину сложены легенды. Одна из них говорит о том, что когда-то в одной из здешних пещер жил человек. Он был рабом могучего властителя этих мест. За какую-то провинность человек этот был осужден на всю жизнь. Он должен был вытачивать из огромных кусков скал круглые шары. Они никому не были нужны. Человек был одет в звериные шкуры и вскоре совсем одичал и впал в безумие. Целыми днями он обрабатывал каменные глыбы, и руки его были содраны в кровь. Эти каменные шары, полуразрушенные временем, и сейчас еще изредка встречаются здесь. Влево, вниз, круто спускалась узкая тропа. По ней чабаны и направили отару. Каримбек знал, что ниже, примерно на середине спуска, есть ровная терраса размером с футбольное поле, где сочные травы и горный источник в зарослях чия у трех деревьев, посаженных неизвестно кем и когда. Даже удивительно, как они могли вырасти здесь, среди этих камней. Там можно отдохнуть и утолить жажду. Лошадь осторожно спускалась по тропе и вдруг испуганно шарахнулась, рискуя упасть в обрыв, и Каримбеку стоило больших усилий удержать ее на месте. Справа, метрах в двадцати, из-за кручи выскочило стадо сайгаков, голов в двести. Кто-то напугал их. Впереди бежал старый рогач. Жалгас сдернул с плеча ружье, но старый чабан предостерегающе поднял руку. К чему бессмысленное убийство? Стадо стремительно пересекло тропу, взбежало на крутой склон и скрылось из виду. Достигнув террасы, чабаны спешились. Каримбек отвязал притороченный к седлу мешок с продуктами. Жалгас тем временем развел костер. Потом помощник наполнил казан водой, поставил его на треногу и положил в казан вяленое мясо. Они сидели под деревьями, ели солоноватое мясо и запивали его шубатом из бурдюка. Кони, верблюды и отара паслись чуть ниже, в ложбине между холмами.

Он понял, что Жалгас беспокоится, и сам разделял его беспокойство. Ведь после дождя дороги испортились, машину может занести, а места здесь не для легких прогулок. По-видимому, для того чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Жалгас спросил:

Он почувствовал, как острая боль в желудке сковала его. Хоть бы добраться до места скорее.

Желудок снова сжало, но теперь боль была легче.

Каримбек никогда не отличался словоохотливостью. Жалгас это знал и иногда смеялся, говоря, что самая длинная фраза, которую Каримбек произнес за всю свою жизнь, состояла из трех слов: «Все нормально, старина». Это было сказано в ответ на расспросы Жалгаса о поездке Каримбека в Москву, на Выставку достижений народного хозяйства. Потом они поговорили о своих чабанских заботах, о том, что нынче грубых кормов запасено достаточно, о предстоящей зимовке. Но говорил в основном Жалгас, а Каримбек слушал и думал о своем: о сыновьях, о том, что в последнее время чувствует себя хуже, а кому же доверить отару...

* * * ...Боль утихла... Лежа на ковре Каримбек потянулся к приемнику, что стоял на старом окованном жестью сундуке, и включил его. Передавали последние известия.

Он своим тонким слухом давно уже уловил звук мотора. Каримбек, как и жена, рассчитывал, что с водовозом приедет кто-нибудь из сыновей, которых они давно не видели. Старший, Мурат, недавно вернулся после учебы в родной совхоз и работает зоотехником на ферме. Младший, Айтжан, еще учится в школе и живет у родственников.

ЗИЛ-130 резко затормозил. Из кабины первым выскочил Айтжан, за ним — Мурат. Собаки, с лаем бросившиеся к машине, виновато завиляли хвостами.

Сыновья обняли мать, почтительно поприветствовали отца.

Каримбек усмехнулся, разгладил усы.

Зачем спрашиваешь, если сам все знаешь,— сказал Каримбек.— Степной телефон быстрее любого проволочного.

Каримбек улыбнулся и махнул рукой.

Айтжан с радостью, Мурат с нарочитой неохотой заседлали коней. Не прошло и пяти минут, как все трое скакали навстречу утреннему туману, поднимающемуся от сырой холодной осенней земли. Солнце поднялось над вершинами бело-розовых скал, и теперь лучи его засняли на росистой траве, осветили всю долину.

Оба дали коням шенкеля и помчались вперед, навстречу солнцу и туману. Боль подступила снова, и Каримбек придержал коня. Если джигиты рвутся вперед, не надо их останавливать. Скорость, ветер, скачка... Разве когда-то это не затрагивало и твою душу? Сейчас он не тревожился за них. Мурат и Айтжан когда-то брали призы на районной байге. Каждому из них приходилось объезжать и полудиких лошадей из молодняка, и всегда все обходилось благополучно. Он увидел, как один из всадников упал. Лошадь перевернулась через голову и какое-то мгновение продолжала лежать, потом вскинулась на дыбы. Но тот, кто упал, кошкой вскочил на нее и снова понесся вперед. Тогда и он перестал сдерживать своего Каурого, которому ничего не стоило в несколько минут догнать сыновей.

И Мурат и Айтжан ехали теперь не спеша, обсуждая случившееся.

Несколько минут они ехали молча, любуясь с высоты открывшимся впереди глубоким каньоном, где паслась отара, и дальними зубчатыми холмами, и парящим вдали степным орлом.

...Вечером, когда закат расцветил степь и скалы алыми красками, Каримбек снова был у своей отары. Каурый мирно пасся в ложбине между холмами. Вот и уехали сыновья, подумал он. И теперь нам не скоро придется их вновь увидеть. Так устроена жизнь. Орлята покидают насиженные места. У них подрастают крылья. И в этом тоже мудрость природы. Но как важно, чтобы орлы летали и над своей родной степью, которая без них осиротеет. Он посмотрел на скалы и на пасущихся овец, молодыми глазами своих сыновей увидел, как прекрасна древняя земля Мангышлака и это урочище Акжал. Разве такая красивая земля может остаться без джигитов, которые должны продолжать твое дело, подумал он. Птицы всегда возвращаются на старые гнезда, как бы далеко они не улетали. И снова острая боль в животе напомнила о себе. Он почувствовал внезапно нахлынувшие тошноту и слабость. На лбу выступил холодный пот. Так плохо ему еще никогда не было. Тогда он еще раз окинул взглядом долину и скалы и подумал: доведется ли еще увидеть их? Но он прогнал эту мысль. Легонько тронул повод. Послушный конь повернулся и неторопливыми шагом направился к стойбищу.

...Райхан стряпала лепешки, когда за окном послышалось ржание лошади.

В ожидании вызова они сидели в креслах в комнате для пилотов. Когда второй пилот ушел, командир встал, подошел к окну и отдернул желтую штору. Окна здесь широкие и высокие, во всю стену, так что, если отдернуть шторы, со второго этажа видны почти весь аэродром и взлетная полоса на зеленом поле, и их санитарный АН-2, выкрашенный в белую краску, с красным крестом на хвосте. Совсем недавно Черенков и его сын, тоже командир экипажа, летали на этом АН-2, сменяя друг друга через сутки. Тогда в полете иногда казалось, что штурвал еще хранит тепло рук сына. Он не был сентиментален, но такое что-нибудь да значит. Встречаясь в аэропорту, они обменивались теми скупыми служебными фразами, которые позволяют в немногих словах передать максимум необходимой информации о прошедшем рейсе. А теперь сына перевели в другое звено. Конечно, не так уже часто случается, чтобы твой сын служил рядом с тобой и тем более летал на одном самолете. Но ведь ко всему привыкаешь и со временем не видишь в этом ничего необычного. Как привыкаешь к тому, что ты уже стал дедушкой. Как не видишь ничего необычного в том, что двадцать шесть лет летаешь на санитарном АН-2, хотя мог пересесть на другие, более совершенные самолеты. Но ведь кто-то должен летать и на этих.

Звонили из диспетчерской.

Это значит, что высота облачности — сто метров, видимость километр. При такой погоде самолеты, за исключением санитарных, из аэропорта не выпускают.

Они накинули куртки и вышли под моросящий дождь. Им надо было обогнуть служебное здание, чтобы подойти к выходу на аэродром. Потом они услышали сирену и увидели «скорую». Из нее выпрыгнула женщина в белом халате, и они остановились, поджидая ее. Женщина была совсем молодой, наверное, только что окончила институт.

Она быстрым шагом направилась к самолету по блестящему от дождя асфальту. Вырулили на старт.

Когда внизу показался Сенек, Черенков машинально взглянул на часы: шестнадцать сорок.

Черенков связался по рации.

Он взял управление на себя, сделал круг и почувствовал знакомую слитность с машиной, когда почти отождествляешь себя с нею. Удобные площадки находились слишком далеко от села, и он знал об этом.

Минут через десять колеса «аннушки» коснулись грунта и, подпрыгивая, самолет покатился по дороге. Отработав, остановился винт, и наступила тишина. Черенков снял наушники. Слышно было, как дождь барабанит по стеклу и фюзеляжу.

Они сидели в кабине и ждали. Санитарного автомобиля с больным не было.

Прошло полчаса. Машины все не было.

Наконец Черенков в окно увидел санитарную автомашину. Она выехала из села и издали казалась игрушечной.

Из автомобиля вышли люди, и один из них помахал им.

Носилки с пострадавшим внесли в салон.

Человек на носилках не стонал, но лицо его было белым, как стена. Глаза, не мигая, смотрели вверх, в одну точку. И то, что он не стонал, внушило Амангельды невольное уважение.

Развернулись, разбег, взлет. Он взглянул на часы. До захода солнца оставалось часа два. Самолет сделал вираж и лег на обратный курс. Черенков передал управление Амангельды, снял наушники и, повернувшись к салону, через открытую дверь крикнул врачу: «Как он?» Она вряд ли могла слышать его голос из-за шума двигателя, но, вероятно, поняла и кивнула головой — «ничего». Амангельды жестом показал на наушники. Черенков надел их и услышал далекий голос диспетчера.

* * * В тот день, когда пришел грузовик, Алишбай поднялся до восхода солнца. Следом за ним из юрты вышел Жакай.

Они выдернули из земли колья, к которым привязывали верблюжат, собрали лопаты, топоры и другой инструмент, сложили в штабель щиты. Тем временем женщины развели огонь, вскипятили чай. Из-за горизонта показалось солнце, багровый круг поднимался все выше и выше, и скоро лучи упали на юрту, осветили уже желтеющую степь, высушили росу.

Чтобы не терять времени, стали разбирать юрты, вещи женщины уже успели уложить в огромные, обитые жестью сундуки. Минут через двадцать автомашина, старенький ГАЗ-51, подъехала к стойбищу, из кабины выглянул молодой знакомый шофер и крикнул:

Юрту и сундуки погрузили на машину. На земле остались лежать хурджины — переметные сумы. В них были хлеб и сухари, курт, консервы, вяленое мясо, соль, спички, сахар.

Он и Жакай оседлали лошадей и вскочили в седла. Отара была недалеко, и, поднявшись на ближний холм, они увидели ее и Дабыла. Овцы, как серые валуны, рассыпались по равнине, в распадке между холмами, а сын подгонял отставших животных, и сейчас всадник казался игрушечным. Увидев отца и брата, Дабыл пустил коня в галоп и, подскакав, круто осадил взмыленную лошадь. Невысокий, плотный, он сидел в седле, словно влитой.

Сыновья тронули поводья. Алишбай смотрел им вслед. Потом он коленями легонько толкнул в бока своего Серого и потянул поводья вправо. Конь повернул и рысью пошел с горы. Отара тронулась, овцы шли, пощипывая траву, не торопясь. Жакай затянул песню, перегон начался. Плато сменяли крутые обрывы. С утра моросил дождь, земля раскисла. На спусках в такую погоду надо внимательно следить за тем, чтобы лошадь не шарахнулась в сторону и не сломала себе шею, но за сыновей и за себя Алишбай не боялся: если конь падает, опытный всадник вскидывает ногу и спрыгивает на землю. Когда впереди показалось раскидистое дерево, Алишбай придержал поводья и крикнул:

Этот карагач он знал с детства. Дерево стояло посреди глубокого ущелья, а в трех местах от него журчал ручей, где вода была глубокой и прохладной. Сыновья подъехали и спешились, развязали хурджины, и скоро в котле закипела вода.

* * * ...Дабыл снова попытался встать, и опять ничего не вышло — боль в ногах становилась нестерпимой. После каждой попытки требовалось все больше времени, чтобы она утихла. Но если он лежал спокойно, то ноги почти не беспокоили... Он потрогал правое бедро, выше колена кость, по-видимому, была нела, но голень вспухла, опухоль становилась все больше. Под руками ясно прощупывалась переломанная кость, а ткань брюк выше колена стала влажной. Посмотрев на руку, он увидел кровь.

Лошадь ушла полчаса назад, значит, если даже она идет совсем медленным шагом, то самое большее через час будет около дома, а еще через полчаса за ним приедут, потому что к стремени прикреплена записка, и в ней сказано, что он, Дабыл, со сломанной ногой лежит здесь, в урочище. Он постарался припомнить, как все это произошло. Когда до места, куда они кочевали, оставалось километров пятнадцать, отец и брат ускакали вперед, чтобы подготовить кошару к приему овец. А он гнал отару, и все случилось перед спуском в эту долину. Здесь хорошие травы, они с отцом и братом всегда пригоняли сюда овец. Спуск в плато в долину крутой и каменистый. Он решил не спешиваться и тронул позади, а потом почувствовал, что лошадь оступилась и стала падать влево. Все это, наверно, произошло в доли секунды, но тогда ему казалось, что лошадь медленно заваливается набок, а он, как во сне, пытается выдернуть правую ногу из стремени; и он успел ее перебросить, но лошадь падала все быстрее, и обе ноги прижало к острому каменистому выступу, а потом короткий сухой треск, будто разломили палку, и боль. Несильная, тупая боль, и сначала он подумал, что, может быть, просто сильно ударился. Но тут лошадь, которая придавила ноги, заржала, пытаясь встать, а он все старался выдернуть из-под ее крупа правую ногу. И вот тогда его словно ударило током, а в глазах стало темно. Он понял, что это не просто ушиб, и все боялся потерять сознание, чтобы не отпустить повод. Только бы не отпустить повод. После нескольких попыток он понял, что сесть на лошадь не удастся. Когда он убедился в этом окончательно, то случайно оказавшимся в кармане куртки кусочком ржавой проволоки нацарапал на листке бумаги записку, указал название урочища и прикрепил ее к стремени, а потом отпустил повод и хлестнул коня бичом. Лошадь немного походила поблизости, пощипала траву, поглядывая на хозяина, и направилась в сторону летнего стойбища. Если по пути она будет останавливаться и пастись и если ей даже вздумается немного побродить на воле, то все равно к вечеру придет к домику, подумал Дабыл. Куда же ей еще идти? Надо только набраться терпения и ждать. По его подсчетам, с того времени, когда он сломал ноги, прошло минимум два часа. Теперь солнце уже садилось за горизонт и быстро надвигались сумерки. Огромное багровое солнце скрывалось за дальними скалами, и долина становилась все черные. Прошло еще два часа. Теперь он уже не рассчитывал, что за ним приедут: если лошадь пришла к зимовке ночью, то до утра ее вряд ли кто-нибудь увидит. ...К вечеру следующего дня Дабыл увидел двух всадников и закричал, чтобы его заметили, а когда они приблизились, узнал отца и старшего брата.

Черенков подозвал девушку-врача и объяснил ей ситуацию.

Они приземлились, и через открытую дверь кабины Черенков видел, как в салон внесли еще одни носилки. И сразу дверь захлопнули.

Подпрыгивая, АН-2 покатился по траве все быстрее, быстрее. Так томительно тянутся эти секунды до взлета, когда знаешь, что сзади носилки с больными и каждый толчок причиняет им мучительную боль. Наконец, самолет оторвался от земли. Черенков услышал, как облегченно вздохнул Амангельды.

Амангельды встал и, ощущая под ногами и всем телом привычную вибрацию машины, пошел в салон. Девушка-врач сидела на откидном стуле и укладывала в хирургический чемоданчик шприцы.

Молодой пошевелил белыми губами, и Амангельды только по движению его губ разобрал:

Старик замолчал, как бы подыскивая слова. Амангельды видел, что он пересиливает боль. Потом пожилой чабан опять заговорил, и Амангельды понял, что он хочет отвлечь молодого, помочь ему.

Он говорил и улыбался, но Амангельды видел, что старику тоже плохо. Очень плохо. Глаза его ввалились, и язык поворачивался с трудом. Он тяжело дышал. Амангельды хотел спросить у врача, чем болен старый чабан, но решил, что спрашивать при нем неудобно, и вернулся в кабину.

Через час полета:

Черенков связался с центральным аэропортом.

Высота полторы тысячи метров — видимости нет. Тысяча — нет. Пятьсот метров — нет. Высота падает, а видимость не улучшается. И вот, наконец, словно упала с глаз белая пелена. Он увидел посадочные огни, стоящие в ряд большие самолеты и машину «скорой помощи», мчащуюся по бетонной глади аэродрома. Штурвал на себя, АН-2 мягко коснулся колесами полосы и побежал по ней. Тормоза. Кажется, все.

Лопасти винта еще сливались в бешеном вращении, но не тот случай, когда можно ждать, пока они отработают, как того требует инструкция. Черенков кивнул, и Амангельды пошел к двери, распахнул дверцу, спустил трап. К трапу тут же подбежали двое мужчин в белых халатах. Амангельды помог вынести носилки. Перед тем как захлопнулись дверцы «скорой», он успел спросить у девушки-врача:

Он задал вопрос только для того, чтобы как-то заговорить с ней и предложить встретиться.

И все слова, что Амангельды приготовил, чтобы продолжить знакомство, застряли у него в горле.

Дверцы машины захлопнулись.

По трапу спустился Черенков, и они зашагали по бетонным плитам к служебному зданию. Амангельды оглянулся. Их самолетик казался игрушечным рядом с большим серебристыми лайнерами. Маленький белый АН-2 с красным крестом на хвосте.

Несколько минут они шли молча, и каблуки форменных ботинок глухо постукивали, разбрызгивая лужицы. Дождь, кажется, усиливается.

Черенков замедлил шаг и вопросительно приподнял брови.

И тут Амангельды впервые высказал то, что давно накопилось в душе.

И, помолчав, добавил:

С утра опять моросил дождь.

Она сказала это рано утром, как только проснулась, повторила, едва солнце показалось из-за горизонта, потом, когда сели за утренний чай.

Тогда Агылман сказал ей:

Гульжан беспокоилась о сыне. Дороги в это время года, после частых дождей, в пустыне неважные. В прошлом году грузовик геологической экспедиции свалился в глубокий каньон. Агылман видел его потом — груда железок и все. Говорят, шофер был неопытный, совсем мальчик. Дороги особенно опасны в местах, где каменистые плато обрываются. Он усмехнулся несложной хитрости жены. Ведь вода есть, и родник недалеко. Но он не стал говорить этого вслух: скажи женщине два слова — в ответ получишь двести.

Он сказал:

Агылман натянул брезентовый плащ, оседлал своего Пегого и, сев в седло, направил коня на северо-запад. За холмом находилась отара овец под присмотром помощника Кожамкула да паслись три верблюда. Кожамкул сидел на склоне холма около родника под развесистым карагачом и дремал. Этот карагач был единственным деревом на всю округу, как Кожамкул — единственным аксакалом. Поэтому оба пользовались особым уважением окрестных жителей. «Окрестными жителями» были Агылман и его семья. Домик ближайших соседей находился за тридцать километров.

Солнце уже поднялось над горизонтом, и теперь его лучи осветили склоны противоположного холма, высушили капли росы на стеблях травы, осветили равнину. Так же оно освещало по утрам степь, когда они перегоняли гурты верблюдов. Тогда им пришлось проделать долгий путь в тысячу, больше чем тысячу километров, и многие из этих километров проходили по песчаным пустыням. Трудно было на этом пути: и зной, и пыльные бури. А когда к вечеру, после всех мытарств, они клали голову на седло, положенное вместо подушки, то слышали заунывный волчий вой. Агылман заставил себя прогнать воспоминания. Если перечислять все лишения, которые выпадают в жизни, тогда надо только этим и заниматься, потому что вспоминать придется слишком многое. Лучше сосредоточить внимание на той черной точке. Вероятно, это едет твой сын. А ведь ты очень хотел бы, чтобы это был именно он, потому что мальчику сегодня исполняется девятнадцать, а дождь шел всю неделю, и дороги основательно размыло. Грузовик все приближался, но задолго до того, как он остановился около развесистого карагача, Агылман знал, что это не водовоз сына. Автомашина подъехала и остановилась, из-под капота шел пар. Судя по номеру, эта была не совхозная, скорее всего автомобиль принадлежал какой-нибудь геологоразведочной экспедиции. Из кабины выглянул молодой загорелый шофер, над верхней губой у него чернела узкая щеточка усов..

Шофер отвязал от кузова брезентовый мешок и направился к роднику. Он набрал воды в мешок, поставил его на землю, скинул рубашку и принялся обливаться студеной ключевой водой. Его тело вздрагивало, мышцы сворачивались в тугие бугры. Когда шофер выкупался, Агылман спросил:

Парнишка махнул рукой в сторону поселка.

Шофер заливал воду в радиатор, он был по пояс голый, и от его разгоряченного тела шел пар, так что было непонятно, откуда идет пар: из двигателя или от шофера. Со стороны кузова к парнишке подошел любопытный одногорбый верблюд, шофер взмахнул рукой и крикнул: «Пошел!»

Он допил воду, привязал мешок к кузову и сказал Агылману:

Не такие уж они глупые, мальчик, подумал Агылман. Это очень мудрые животные, а если и не так, то во всяком случае в них живут какие-то древние инстинкты. Отец рассказывал Агылману, как одногорбый верблюд через шесть лет нашел своего обидчика и убил его. Но он не стал возражать молодому шоферу, потому что есть вещи, которые сразу не объяснишь, очевидно, вообще невозможно объяснить. Машина ушла, и снова он остался один, если не считать верблюдов. Но ведь они хоть и умные, а все же бессловесные твари: с ними не поговоришь. К вечеру он увидел всадника, а когда тот подъехал поближе, Агылман узнал соседнего табунщика Кокше.

Из-за дальнего холма, там, где терялась желтая ниточка дороги, показалась черная точка.

Автомашина приближалась.

(рассказ) Идти с каждым шагом становилось все труднее. Ноги по щиколотку проваливались в песок. Карабин тяжело оттягивал плечо, давил к земле. Сильно ныло растертое плечо. Мы брели всю ночь, и утро, и вечер, а днем идти было невозможно: палящее солнце пустыни выполняло свою беспощадную работу, зной становился нестерпимым, и все усталое тело наливалось свинцом. Тогда мы ложились на изжелта-белый, дышащий зноем песок и забывались в тяжелой дреме, мало похожей на сон. Наши обожженные горячим воздухом пустыни легкие работали с трудом. В такие минуты забытья я чувствовал себя как рыба, которая долго билась в сетях, а потом ее бросили на сковородку: хорошо, что трепыхаться больше не надо, но уж слишком горячо. Ночь подходила к концу, на востоке расплывалось желтое зарево. Было еще прохладно, но через полчаса, когда появится диск солнца, надо будет ложиться и пережидать, пока спадет жара. В неверном призрачном свете видны редкие и чахлые побеги саксаула да уходящие за горизонт барханные пески. Я мельком взглянул на своего спутника. Он ненамного старше меня, на вид ему лет двадцать пять, а шагает тяжело, грузно, так что за спиной я все время слышу его тяжелое дыхание и сопенье. На мясистом носу выступили капельки пота.

С каким наслаждением и я растянулся бы сейчас на песке, еще холодном от утренней свежести. Но... нельзя расслабляться, надо двигаться вперед. А с ним что делать? Не силой же тащить за собой. И я говорю ему:

Я снял с плеча карабин и медленно двинулся дальше, опираясь на него, как на палку. Шаг, еще шаг, еще... Беззвучно проваливаются в песок ноги, песок тянет их назад. Как наждаком, давно стерт верхний слой кожи на ботинках. Я все время вижу свои ботинки, потому что голова моя бессильно клонится вниз. И сейчас я обращаю внимание на то, что кожа на ботинках отвратительного беловато-бурого цвета. На правом отстала подошва, и я еще вчера прихватил ее шнурком. Шнурок ослабел. Я с трудом наклонился, чтобы затянуть его. Тыльная сторона ладоней и запястья мои в буровато-грязных разводах. Наверное, и лицо такое же. Поправив шнурок, я оглянулся. У моего спутника вид не лучше. Рукав у серого пиджака надорван у плеча — следы недавней схватки. Брюки такого же булыжного цвета, обвисли на коленях и хлопают при ходьбе, как паруса. Одна брючина подвернута, другая спустилась до башмака и волочится по земле, потому что с толстого живота сполз ремень. Спутник мой сам грузный, а правая нога его с закатанной брючиной выглядит неприятно тонкой и сухой. На обгорелом грязном лице двухдневная рыжеватая щетина.

Я знал, что он поднимется и пойдет за мной. А что ему оставалось делать? До наступления жары мы успели пройти километра полтора-два и в изнеможении упали на песок. Песок стал уже не таким холодным, как ночью, и не таким прохладным, как недавно утром. Ну вот теперь действительно пора сделать дневной привал после долгого ночного и утреннего перехода. Раскаленный диск солнца поднялся над горизонтом, и моя обожженная кожа снова начинает нестерпимо саднить. Голод почти не ощущается — только жажда. Во рту сухо, на зубах неприятно скрипит песок, язык кажется непомерно большим и ворочается с трудом. Голод вызывает сонливость. Мы сползли в ложбину между барханами. Лежа, я снял с плеча лямку карабина, перевернулся на спину и закрыл глаза. Синие, желтые, красные расходящиеся круги...

Чтобы чем-то занять себя и привести в порядок мысли, я стал в деталях припоминать события позавчерашней ночи, в результате которых мы оказались в пустыне в столь бедственном состоянии, без еды и почти без воды, если не считать того, что осталось на дне моей походной фляжки. ...Я охотинспектор. Меня прислали работать сюда, в пустыню, совсем недавно и привыкнуть мне к ней нелегко. Раньше я жил в других местах, где были и леса, и привольные степи, и луга. Да и рос я в средней полосе России, хорошо знал тайгу, лесное зверье. Здесь же мне все внове. В управлении заповедников и охотничьего хозяйства в ответ на возражения и опасения, что не справлюсь, мне сказали: «Послать больше некого. Ничего, обживешься, попривыкнешь, и все встанет на свои места. Парень ты толковый, такой и нужен: обстановка складывается там нехорошая. Действует группа особенно дерзких браконьеров — стреляют в джейранов, муфлонов и других животных, среди которых много редких и даже исчезающих, занесенных в Красную книгу». Незадолго до моего прибытия в пустыне пропал без вести мой предшественник — старший охотинспектор Осипенко. Я его не знал. Мне было известно только, что было ему сорок пять лет и что в городе живет его осиротевшая семья — жена и трое детей. ...Эту группу браконьеров мы окрестили призраками. Слышали про них по рассказам местных жителей немало, но поймать их на месте преступления никак не удавалось. Они всегда уходили вовремя. Уходили и от погони. На этот раз я застал их прямо в момент незаконной охоты. Встреча с ними произошла совершенно неожиданно для меня, и для них, я уверен, тоже. Я наткнулся на них там, где плато круто обрывалось. Оно обрывалось почти отвесно, образуя причудливые изломы. Эти обрывы, называемые чинками, достигают порой пятидесяти и более метров. Вот здесь-то у чинков мы и встретились ночью. Я ехал на мотоцикле «Урал» и еще издали — в пустыне далеко виден свет фар автомашины — заметил их и услышал далекие выстрелы. Они «фарили», то есть занимались запрещенным способом охоты, да еще весной. Ослепленное светом животное становится беспомощным, и застрелить его не представляет особого труда. Обнаружив браконьеров, я заблаговременно выключил фару своего мотоцикла, и мне удалось таким образом предстать перед ними совершенно неожиданно в тот момент, когда они грузили туши убитых джейранов на свой грузовик. Дальнейшее происходило стремительно. Они запрыгнули в машину, и водитель направил свой грузовик прямо на меня. Я и сейчас вижу перед собой тот ослепляющий свет фар. Тогда я понял, что должен ощущать зафаренный джейран. Я вижу свет фар и надвигающуюся на меня черную громаду грузовика. Колеса грузовика надвигались, и я, ослепленный светом, все же успел выброситься из седла мотоцикла. Прыгнув, приземлился на руки, сделал кувырок через голову и успел откатиться в сторону. Потом я услышал глухой удар бампера о мотоцикл и скрежет металла, а потом еще глухой стук, один, второй, третий и затем — страшный грохот, как будто с десятого этажа сбросили носилки, полные кирпича. И я понял, что мой бедный «Урал» вместе со всем, что было на него нагружено и навьючено, совершил прыжок еще более головокружительный — его столкнули в черную пропасть чинка. К счастью, без меня. Они ушли и на этот раз. Но один из них, что сейчас мытарствует вместе со мной по пустыне, замешкался и не успел запрыгнуть к своим в крытый брезентом кузов. Они бросили его, как бросают своих сотоварищей в случае опасности все трусы, спасая свою шкуру. Они принесли его в жертву, как стая волков приносит в жертву погони своего ослабевшего сородича. Ну куда, скажите, деваться отставшему, загнанному волку, если я вооружен, а у него нет ничего, кроме зубов, страха и злобы? Он сдается. Едва забрезжило утро, я спустился по чинку вниз, туда, куда упал мотоцикл и превратился в жалкую груду обгоревшего металла. С трудом мне удалось выудить из смятой коляски банку рыбных консервов и несколько поломанных сухарей. С водой было еще хуже. Большая металлическая канистра оказалась разбитой, разошлась по швам. Вода из нее вытекла. С замиранием сердца нашарил двухлитровую термос-флягу с чаем. К счастью, она была цела. Вот с этим запасом мы и тронулись в путь. Возвращаться на едва приметную пустынную дорогу, по которой я ехал на мотоцикле, не было смысла. Она давно заброшена, по ней никто не ездит, так что встретить случайный автомобиль надежды мало, а до ближайшего селения чабанов по этой дороге — 350 километров. Решил идти через пустыню напрямик. По моим подсчетам километров через пятьдесят-семьдесят, если двигаться на северо-запад, должны быть нефтяные промыслы. И вот мы бредем по пустыне без пищи, почти без воды в надежде, что через сутки - другие выйдем к жилью. Я закрыл глаза и снова поплыли цветные пятна, потом оранжевые круги. Потом сквозь эти круги я увидел волков. Они неслись за джейранами и резали их без счета. Это длилось целую вечность.... Я открыл глаза и заставил себя приподняться на локте. Тьфу ты, какая мерещится чушь, сказал я себе. Так и до бреда недалеко... А может быть, это и есть бред? Я стянул с головы свою когда-то зеленую, теперь выгоревшую военную панаму и вытер песок с сухого, обожженного лица. Вот и умылись, ваше величество. Что вам подать на завтрак? Жареных перепелов под пикантным соусом или куропатку, фаршированную трюфелями? Чем будете запивать? В погребах есть отличное красное сухое вино. К черту сухое. Мне мокрое, любое, но побольше влаги. Воды. Воды бы... запивать... пить... «Пиить, пиить». Кто это? Сквозь дрему я явственно расслышал это «пиить» и снова открыл глаза. Птица. Как это я сразу не сообразил? Над нами высоко порхала какая-то маленькая птичка, похожая на пустынного жаворонка. Она и кричала. Что она делает здесь? Где пьет? Может быть, где-то недалеко есть вода? Хотя вряд ли: она могла прилететь сюда и за многие десятки километров. Я взглянул на своего спутника. Он лежал на боку, прикрыв голову и плечи от палящих солнечных лучей пиджаком. Из-под пиджака виден был только мясистый красный нос, облупленный от солнца. Последние сутки он все время ныл, что не может дальше идти, и сейчас мне вдруг показалось, что он не дышит.

Он был неподвижен.

Пухлая, грязная рука высунулась из-под пиджака и натянула его на нос. Потом рука отбросила пиджак, мой спутник сел и провел руками по осоловелым водянистым глазам.

Разговаривали мы вполне дружески. В самом деле — не драться же нам, не стрелять же друг в друга только потому, что я — егерь, а он — браконьер. Что поделаешь, если судьба свела нас в таких условиях вдвоем.

И мой спутник добродушно улыбнулся, показав зубы.

Дай такому волю — он всю матушку-природу на жаркое пустит. Но спорить не хотелось. Разговаривали мы лениво, едва шевеля языками. Времени для беседы хоть отбавляй, а вот разговаривать в сущности было не о чем. Я молчал, и он не продолжал разговора. ...Я достал из кармана два последних сухаря и, разровняв рукой песок, положил их, а крошки отправил в рот. Отстегнул флягу с остатками воды и положил рядом. Банку консервов мы вскрыли ножом еще вчера вечером.

Он потянулся к фляге дрожащими руками и сделал жадный глоток, потом второй.

Я отобрал у него флягу. Он взглянул на меня, и в его глазах я увидел не виноватость, а вызов.

Слушая, я, кажется, начинал понимать его. Аристократ он, видите ли, сильная личность. Влиятельные папа, мама, все дозволено. И возомнил о себе невесть что. Нужные друзья. Прогнившая насквозь душа, а всех мерзавцами считает. Он, видите ли, умен, а остальные, надо полагать, круглые идиоты, те, что хлеб сеют, сталь варят, его кормят, обучают и одевают.

Я даже удивился, что он разговорился так. Видно, давно в себе все это носит, а высказывать вслух боялся, осторожничал. Сейчас мы вдвоем. Подслушают разве что тушканчики. Так что тайна исповеди гарантирована. Заставил он все же меня задуматься, какая-то в его доморощенной философии заключена софистика. Вроде бы, логически доказательство построено верно, а на самом деле в здании один кирпичик, самый главный, на воздух опирается. Вытащи его — и все построение тут же с грохотом рухнет и в пыль разлетится.

Меня бы он точно отнес к неудачникам. Тем более, что у меня нет такого «папашки». Отец мой умер, когда мне было семь лет, и мать поднимала нас, четверых — одна. Я окончил техникум, а институт не удалось... надо было работать, чтобы помогать младшим сестрам. Богатства я не нажил, так что и тут, по его мнению, промазал. Даже не женился до сих пор и живу в общежитии. Слушая его разглагольствования, я хмыкнул, подумав, что по какой-то иронии судьбы бредут сейчас вместе по пустыне два антипода. Все, о чем он говорил с похвальбой, гордостью, меня раздражало. Мои же слова вызывали с его стороны презрительные насмешки. Я люблю собак, кошек, волков, воронов, куропаток, деревья и травы за то, что они есть. Он в живности видит мясо, а в деревьях — дрова для шашлыка. Он похваляется своей роскошно обставленной квартирой в центре города — я в городе чувствую себя неуютно, меня больше манят леса или степные дали. Он нередко кидает на меня насмешливые, косые взгляды, надувая при этом свои пухлые щеки, и, как мне кажется, мы вполне созрели для обоюдной ненависти. Но приходится идти вместе. Не бросать же его. Все эти его рассуждения сначала меня бесили, порой я ощущал жгучее желание врезать ему как следует. Но потом он даже заинтересовал меня своими «взглядами на жизнь», я стал изучать его, как изучают диковинное зловредное насекомое. Оно вызывает и отвращение и в то же время любопытство. Вы можете изучить повадки насекомого, но никогда не отучите его упрямо лезть на стенку стеклянной банки. Спорить с моим спутником было бесполезно. Сначала он раздражал меня своей самоуверенностью, самовлюбленностью. Со временем это стало меня просто забавлять.

Я лгал ему, чтобы он совсем не раскис. Утром мы сбились с направления и кружили, как степные зайцы. Ночь вступила в свои права, сумерки здесь наступают очень быстро. Становилось холодно, так что зуб на зуб не попадал. Мне стоило больших усилий заставить его подняться и идти. Мы шли всю ночь, ориентируясь по звездам, и под утро в полном изнеможении упали на песок. Во фляге воды почти не осталось. И снова нас нестерпимо мучили два палача — зной и жажда, но тогда я еще не знал, что скоро к ним присоединится и третий — жители пустыни называют его самумом. Мне приходилось попадать в пыльные бури, но с такой ужасающей судьба столкнула впервые. Сначала мы услышали пение песков. Заунывный, едва слышимый, с металлическими нотками стон тысяч песчинок первым услышал я и почувствовал, как все у меня сжалось внутри. Я показал своему спутнику рукой на горизонт. Оттуда, с юго-запада, к нам приближалась, постепенно застилая все небо, темная, душная туча. Воздух словно замер, и дышать стало трудно.

Через полчаса песок словно взорвался, и нас накрыло горячим вихрем. Солнце едва просвечивало сквозь тучи взбесившегося песка. Потом оно исчезло совсем. Я снял брезентовую куртку, обернул ее вокруг головы и бросился ничком на песок. Сердце будто кто-то безжалостный сдавил железным кулаком, нестерпимо ломило в висках. Я чувствовал, что еще минута — и я задохнусь в этом аду. Песок словно наждаком сдирал кожу с рук, набивался сквозь ткань в рот, хлестал по телу через рубашку.

К счастью для нас, буря кончилась так же быстро, как и началась. Днем мы отлежались, а когда жара спала, я снова заставил своего спутника двигаться вперед. ...Мы опять шли всю ночь и под утро в изнеможении упали на землю. Именно на землю, наконец, а не на песок. Правда, на землю глинистую, щебнистую. Страшные пески остались позади. Но это еще ровно ничего не значило. Конечно, в другое время есть вероятность встретить здесь чабанскую отару или набрести на юрту. В другое время, но только не в это. Чабаны перекочуют в эти места не раньше, чем через месяц, и я это хорошо знал. Растительности стало как будто больше. Маленькие кусты жузгуна, которые издалека нам час то казались юртами, приземистый жусан да верблюжья колючка... Шли через силу. Я уже собирался бросить карабин и патронташ и, к счастью, не сделал этого. На рассвете чудом удалось подстрелить дрофу. Мы как раз отдыхали, лежали неподвижно, и она, наверное, не заметила нас. Дрофа выбежала из-за камней, остановилась. Я подтянул к себе карабин и, как мне показалось, долго, тщательно прицеливался. Руки дрожали от усталости, и я боялся, что вот сейчас она заметит нас и убежит. Я выстрелил и попал.

Но он совсем скис и заныл, что не в состоянии подняться. Тогда я сам развел костер, и скоро мы ели полусырое жесткое мясо. Когда мы подкрепились, чувство голода притупилось, но жажда начала мучить все сильнее. Гортань высохла, и язык снова стал сухим и распухшим. Воду я расходовал, как скряга, по глотку - два во время привалов, которые теперь мы делали через каждые полчаса. За ночь и утро мы прошли по моим подсчетам не более двадцати километров, и они были гораздо мучительнее всех предыдущих. Мой спутник начал бредить и не раз пытался уйти в сторону от выбранного мной направления, принимая зеленый куст какого-нибудь растения за верблюда или чабанское жилье. Обманчиво манили к себе миражи. Мы видели то озеро, то речку, то большой город на горизонте. Даже я пару раз обманывался. Если бы мы блуждали здесь месяцем раньше, могли быть дожди. По весне здесь случаются настоящие ливни, и тогда эта щебнистая пустыня расцветает, словно девушка под венцом. Благословенная влага, пролившаяся на землю, вызывает стремительный рост эфемерных растений, жизнь которых недолговечна. Они цветущим ковром покрывают пустыню, чтобы уже назавтра пожухнуть и умереть. Но это завтра... А в дни ливней ядовитой зеленью прорастает оплодотворенное лоно пустыни. А под зеленью таится трясина, и из колонны автомашин до места, случается, доходят одна, две. Но что это впереди? Кажется, и вправду автомобиль. Собрав последний остаток сил, в каком-то горячечном приступе отчаянья бросаюсь вперед и падаю, и бегу, нет — кажется, что бегу, тащусь вперед и снова с проклятиями падаю у норы пробежавшего суслика. Мой спутник отстал, и я возвращаюсь, чтобы поднять его. Я мысленно уже смирился с тем, что нам не дойти. Что самое страшное — отчаяние сменяется полным равнодушием ко всему. Смерть? Пусть смерть. Все что угодно. Ничего нет: ни жизни, ни смерти — только пустыня без конца и края, раскинувшаяся на весь мир, состоящий из миражей и галлюцинаций. Опуститься на эту серую глинистую землю и слиться с ней. Это все, что осталось от желаний, когда-то живших в моей душе. И только какие-то проблески сознания еще гальванизируют расслабленную волю. Ты человек, ты должен... должен... Еще одна галлюцинация — впереди нефтяная вышка. Провожу ладонью по глазам. Галлюцинация не проходит. Так бывает.

Мы стоим обнявшись, как братья, и шатаемся.

Но ему кажется, что впереди стоит человек. Да теперь и я вижу, что ошибся. Это не нефтяная вышка. Но я уже понял, что это такое, и робкая надежда появляется у меня. Это тренога из саксаульных ветвей, а на нее сверху надета старая чабанская шапка, чтобы видно было издалека. Это веха, поставленная у старого колодца. И про эту веху мне рассказывал знакомый чабан. От старого колодца — километров двадцать на северо-запад, там должны быть нефтяные промыслы. Мы спасены. Последние два десятка шагов я тащу моего спутника на себе. Вот он, колодец, хотя и очень старый, полуразвалившийся. Видно было, что им давно не пользовались. Он даже не возвышался над землей, и стенки его были обложены саксаульными ветками, чтобы не обвалились. Но есть ли в нем вода? Это еще предстояло проверить.

Он плюхнулся на живот и наклонил голову вниз. Прохрипел:

Я вытащил из патронташа патрон. И разжал пальцы. Мы оба наклонили головы, замерли. Послышалось что-то, похожее на слабый всплеск. Я бросил второй патрон — теперь уже явственно слышалось, что он упал в воду. Ура! Но как ее достать? Сначала надумал прикрепить к моей трехлитровой, совсем уже пустой фляге что-нибудь тяжелое (камней вокруг не было, и сгодиться для этой цели мог только тяжелый патронташ). Но потом отказался от этой мысли. Во-первых, прикрепить патронташ к фляге очень трудно, да и мало надежды, что она зачерпнет воду. Во-вторых, не хотелось рисковать оставшимися патронами. В конце концов, я решил попробовать сам спуститься в колодец. Мой спутник к этому времени, кажется, пришел в себя. Мы сняли рубашки, поясные ремни и связали их. Он страховал, а я, обвязавшись ремнем, широко расставляя ноги (благо колодец был нешироким) и упираясь в ветки саксаула, вмурованные в стенки, стал осторожно спускаться. Сил было мало, и приходилось делать это с большой осторожностью, чтобы не свалиться. Спутник тоже сильно ослабел и вряд ли удержал бы мои семьдесят пять килограммов. Бешено колотилось от волнения и напряжения сердце. Два раза старые подгнившие ветви с треском ломались и с осыпью земли и песка шлепались вниз. Я начал опасаться, что нашего самодельного каната не хватит. Но вот сильнее пахнуло сыростью и — о счастье! — прямо под ногами увидел тусклый блеск воды. Но как ее мало. С трудом, упершись ногами, наклоняюсь и черпаю флягой. Она шаркает о дно. Колодец почти высохший. Судорожно пью воду. Она чуть солоноватая, тухлая, но вполне пригодная для питья.

Хрипло кричу:

С огромным трудом удалось выбраться.

Голова моя уже над колодцем. Как только я подал флягу моему товарищу по несчастью, он жадно, обеими руками схватил ее. Руки его дрожат.

Но он не слышит, он пьет. Выругавшись, я карабкаюсь вверх и, перевалившись через край колодца, без сил падаю на песок. ...Как все относительно в этой жизни. Утолив жажду, мы лежали на песке. Зной уже давно спал, быстро приближались пустынные сумерки, но еще не наступила холодная по-весеннему ночь. Одним словом, бархатный сезон. Правда, от голода сводило желудок, но это было сущим пустяком по сравнению с муками жажды и полуденного зноя, когда обжигает даже воздух, струящийся от песка. И вот теперь я чувствую себя почти счастливым, глядя в небо, где начинают зажигаться первые звезды, и я говорю:

Мы не плачем от радости только потому, что дневной зной высушил в нас все слезы. Сейчас мой спутник кажется мне даже симпатичным. Так уж, наверное, устроен человек, усмехаюсь я про себя, если на душе хорошо, то и все окружающие кажутся милыми существами.

Мы долго лежали молча, думая каждый о своем.

Я улыбнулся.

...Мы решили как следует отдохнуть перед последним переходом, набраться сил. Снова начинала мучить жажда. Когда раскаленный солнечный диск стал клониться к горизонту, я занялся подготовкой к новому спуску в колодец, чтобы еще раз утолить жажду и взять с собой запас воды на дорогу. Проверил прочность нашей самодельной «веревки» и стал спускаться. Вот, наконец, и дно. Стоя по колено в воде, наполняю флягу, пью и, снова наполнив, привязываю ее за ручку к веревке. Проверяю прочность узла — готово.

Фляга поплыла вверх. Вижу его наклоненное лицо. До меня доносится его хриплое дыхание и кряхтенье. Он вытащил флягу и что-то замешкался там, наверху.

Проходит минута, другая. Страшное сомнение начинает закрадываться в мой мозг. Неужели ушел?

Но вот снова его тень заслоняет вверху свет.

Его слова раздаются гулко, как раскаты грома:

И тут меня прорвало.

В ответ он хихикает, и это приводит меня в бешенство. Я выламываю гнилой сучок от саксаульных и запускаю в его мерзкую рожу.

На мгновение его тень исчезает — значит, попал. Потом он наклоняется вновь.

Он замолкает, спохватившись. Он проговорился.

Его тень снова отшатывается. Он понял, что проговорился, и теперь соображает, что делать. Может быть, раньше он меня хотел только попугать, выудить обещание не писать акт. Но теперь шутка зашла слишком далеко.

Ушел? Но нет. Вновь его тень заслонила свет.

Я увидел в его руках карабин и вжался в стену. А потом гром выстрела оглушил меня. И наступила тишина, до боли звенящая в ушах. Я ощупал себя. Вроде бы цел. Все-таки стрелять ему было неудобно. Да и руки, видно, дрожали от страха и слабости. Не так-то просто — убить человека, даже такому подонку. Слабость охватила меня. Я сполз по стене прямо в воду и долго так сидел, приходя в себя. Прошло несколько минут или часов. Ясно было, что он ушел. Ну что ж, сказал я себе, теперь ты должен рассчитывать только на себя. На себя и ни на кого больше. И я начал подъем. Это был мой Эверест, и я знал, что обязательно должен на него подняться, потому что дело теперь было не только в моем спасении. Я должен был подняться, чтобы идти к людям и рассказать им о преступлении, совершенном группой браконьеров. Я должен подняться во имя жены и детей убитого охотинспектора. Я должен восстановить справедливость, иначе зло восторжествует. И я карабкался по скользким стенкам, раздирал в кровь пальцы. Карабкался и падал вниз в полном изнеможении. Нет, так дело не пойдет, понял я. Так только растеряешь последние силы. Надо отдохнуть и прийти в себя. Наверно, прошло много времени, и я начал терять веру в спасение. Я сидел в воде, привалившись к стенке колодца, почти в беспамятстве. Ныли кровоточащие ладони. Передохнув, я снова упрямо полез вверх, и вот уже верхний край, я цепляюсь за него и, упершись ногами в стенки, делаю последнее усилие, подтягиваюсь на руках и переваливаюсь через край колодца. Долго лежу без сил, почти в беспамятстве. Я знаю, что сейчас я еще немного отдохну и поднимусь. И пойду туда, на северо-запад. И знаю, что им от меня все равно не уйти.

Они ушли в горы на широких камусных лыжах. От Лениногорска до охотничьей избушки более двадцати километров. Двух молодых практикантов Семипалатинского пушно-мехового техникума, Семена и Сергея, сопровождал охотовед. Семен родился и вырос в деревне около леса, на лыжах ходил хорошо. Сергей отставал. Шли весь день. Наконец, впереди между деревьями увидели свежий сруб.

Речь шла об охотнике, который летом поставил эту избушку. Сложил ее, а сам ушел жить к лесникам. Поэтому оставшиеся угодья и решили отдать практикантам.

Сняли вещмешки, лыжи воткнули в глубокий снег. Огляделись. Вокруг лес. С опушки видны скалистые горы, заросшие кустарником, хвойными деревьями. Здесь, в верховьях горной реки, в урочище Карагужиха, им предстояло промышлять соболя. Других практикантов техникума направили в зверохозяйство, а Семен и его товарищ Сергей попросились на промысел в леса Восточного Казахстана. Семен толкнул дверь избушки, она отворилась со скрипом. Миновал небольшие стенды, вошел в полутемное помещение и присвистнул. Свет проникал сюда через крохотное оконце и огромные щели между бревнами. Видимо, охотник пытался законопатить их, но сделал это очень небрежно. К тому же за полгода бревна высушило солнце, и они разошлись. Когда глаза привыкли к полутьме, Семен различил лавку, грубо оструганный стол. Посредине избы печь-каменка. Такие печи издавна складывали охотники из скального камня, которого в горах много. Но теперь подобные редко встретишь. Появились металлические. Каменка топится по-черному. Стены и потолки избушки были сильно закопчены. Сажи на палец, а кое-где она даже свисала, как мох.

Они сильно устали, но немедленно принялись за дело, чтобы успеть до наступления темноты. Припасы: сухари, соль, консервы, табак, дробь, порох — сложили на полки в сенях. Нарубили сушняка. Открыли настежь дверь и затопили печь. Дым заполнил помещение, повалил наружу. Дышать в избе можно было только, согнувшись в три погибели: дыма не было примерно на сорок сантиметров от пола. Потом они надергали охапку моха и законопатили щели. Часа через два каменка раскалилась, дыма стало меньше. Головешки Семен выбросил, а на угли поставил казан. Растопили снег, вскрыли банку тушенки. Поужинали. От каменки становилось все жарче, и можно было, наконец, сбросить промокшую одежду, чтобы просушить. Остались в одних плавках: было жарко, как в бане.

Более опытный Семен заметил:

Мышей в избушке была тьма. Семен смастерил три мышеловки, и они хлопали непрестанно. Мышей выбрасывали во двор и аккуратно складывали в снег.— Мыши — отличная приманка для соболя. Когда наступила ночь, и думалось, можно наконец отдохнуть, сквозь щели в бревнах засияли звезды. Законопатить все стены оказалось не так-то просто. Чертыхнувшись, вновь вышли на мороз и стали забивать наиболее широкие отверстия. Во второй половине ночи каменка начала остывать. Постепенно натянули на себя все вплоть до полушубков. В общем, эта ночь была из тех, что запоминаются надолго. Поминутно просыпались чтобы натянуть на себя одежду, выносили мышей, на минуту ложились вздремнуть. Мыши бегали по спящим, забирались под одежду. Им, кажется, было ужасно весело. ...Дни на зимовье бежали быстро. Скучать практикантам было некогда: то капканы надо осматривать, то шкурки обрабатывать, то снег от двери отбросать. Иногда избушку заваливало по самую крышу. Однажды, когда друзья возвратились после обхода капканов, они увидели около избушки деда в валенках с седой бородой. Оказывается, в гости пожаловал тот самый охотник, что избушку ставил.

Посмеялись, поговорили. На зимовье каждый новый человек в радость. После того как гость ушел, Сергей в раздумье спросил:

Окончив Семипалатинский пушно-меховой техникум, Семен Ожегов по направлению стал работать охотоведом в управлении заготовок Восточно-Казахстанского облпотребсоюза. К этому времени он был уже знаком со многими охотниками: Немцовым, Паутовым, Грузиновым, чьи имена известны на всю область. Эти знаменитые охотники добывали до сотни соболей за сезон. Казалось, чему может научить их этот молодой человек? Но молодой человек отлично знал свое дело и совсем не считал себя молодым. Ведь за плечами уже служба в армии и техникум. Как-то незаметно Ожегов завоевал среди охотников авторитет. О нем говорили с уважением. Зверей, их повадки новый охотовед знал не хуже, чем старики, а на лыжах ходил так, что никто из более опытных угнаться не мог. ...В очередной обход Ожегов отправился рано утром. Сколько можно было, проехал по трассе на попутной машине. А потом на лыжи и — в горы. Предстояло обойти угодья трех районов, а это не одна сотня километров. Его сопровождал молодой высоченного роста районный охотовед. Про таких говорят: косая сажень в плечах. Попеременно шел впереди то один, то другой, прокладывая лыжню. В день проходили по тридцать километров. На третьи сутки районный охотовед не выдержал:

Ожегов улыбнулся:

Сам Ожегов неразговорчив. Лес не любит лишнего шума. Здесь больше, чем красное слово, пригодится слух и внимательный глаз. Семен и с собеседником больше слушает, чем говорит. Изредка кивнет головой. Это у него высший знак одобрения.

В горной деревушке к ним присоединились двое охотников. Они добирались к своим заимкам. Теперь идти стало полегче, потому что чаще чередовались. Впереди идти очень трудно. Хоть лыжи и широкие, а все равно — нет-нет, да и провалятся в рыхлый снег. Пройдя километров десять, остановились передохнуть. Ожегов посмотрел на молодого охотоведа. Вид у того был кислый.

Но уже минут через десять он застегивал крепления, развернув лыжи в обратную сторону, и изо всех сил старался не показать свою радость. Дальше отправились втроем. По пути Семен внимательно разглядывал снег. Он замечал каждый соболиный след. Это необходимо для того, чтобы определить численность зверей. Отошли от места последнего перекура не более двух километров — это Семен знал точно, умел почти безошибочно определить пройденное расстояние,— когда увидели след раненой кабарги. Подранок не мог уйти далеко. Шагов через триста они действительно нашли животное. Косуля лежала в густом молодом ельнике. Ноги ее были подогнуты, а маленькая голова зарылась в снег. После ее гибели прошло не менее двух недель: за это время была оттепель, и тушка уже немного попортилась.

Ожегов наклонился над кабаргой, отбросал снег от головы животного.

Теперь они поднимались вверх по склону, и солнце стояло прямо над головой. Шли по берегу горной реки. Потом миновали перевал и стали быстро спускаться вниз по склону.

Значит, по правому склону реки текут на север. К избушке нужно двигаться на северо-восток. Охотники ошиблись по меньшей мере градусов на сорок. Попытался доказать, но они стояли на своем. Лесовики народ упрямый.

Вскоре Ожегов нашел заимку. Успел уже просушить обувь и блаженствовал за чашкой горячего чая, когда в избу вошли взмыленные и, как черти, злые охотники.

Он действительно знал леса Восточного Казахстана, но в этих местах был впервые... Иногда правильно определить направление помогает какое-то чутье. Ожегов подумал о том, что люди в городах все больше и больше утрачивают связь с природой, и она жестоко мстит за это. Люди лишаются веками выработанных инстинктов, которые помогают ориентироваться, лишаются остроты зрения, слуха.

* * * Я побывал у Ожегова в гостях. Найти его квартиру в многоэтажном доме оказалось делом несложным. Всезнающие мальчишки охотно и всей гурьбой проводили меня.

Такая характеристика могла озадачить кого угодно. Впрочем, вскоре все стало ясно. Квартира Ожегова представляла собой небольшой таксидермический музей. Здесь были представлены многие виды зверей и птиц, обитающих в лесах и степях Восточного Казахстана. Чучела их были изготовлены весьма искусно. На суковатом дереве, прикрепленном к стене, распластал полутораметровые крылья беркут. Он когтил змею, обившуюся вокруг ствола. В углу пялил свои желтые глаза филин. Казалось, он вот-вот заухает. Горностай, колонок, суслик и множество чучел птиц мирно соседствовали на полках в двух стеклянных шкафах. Здесь и дрофа, и дупель, и еще многие, названий которым я не знал. Над всем этим звериным царством под самым потолком покачивались на ниточке две зайсанские чайки.

Признаться, я и сам смутно представлял себе значение этого слова. Таксидермия — искусство изготовления чучел.

Я поинтересовался у Ожегова, занимается ли изготовлением чучел еще кто-нибудь в области.

Тем временем гостеприимная Мария, жена Ожегова, усадила нас за стол, и мы пили вкусный тёмно-бордовый напиток — настой березовой чаги. Его пьют охотники вместо чая. Дав волю воображению, можно было представить себя в лесу, на заимке. Мы вели разговоры про зверей, про богатство края. Сюда, в самый центр Усть-Каменогорска, человек, сидевший рядом со мной, словно сумел перенести дыхание лесов, красоту родной природы. Кстати, сам Ожегов — человек еще молодой, скорее походил на какого-нибудь инженера с крупного индустриального предприятия, чем на охотоведа в моем представлении. Об этом я и сказал Ожегову. Он рассмеялся и ответил:

Ожегов по-спортивному подтянутый, сухопарый. Такие люди обычно кажутся выше своего роста. Он показал мне свои лыжи, которые изготовил сам. Они подбиты шкурками с ног лошади — камусами. И еще одни лыжи, какие-то необыкновенные, собственной конструкции, из легкого металла. Добавил шутливо:

Вспомнилась комичная история, которую мне рассказывали, о мастере спорта по лыжам из Лениногорска. Однажды он упросил Ожегова взять его с собою в горы. Тот напомнил, что камусные лыжи существенно отличаются от гоночных.

Отправились. Пока шли на подъем, мастер не отставал. На крутом лесистом спуске Ожегов оттолкнулся палкой и понесся вниз. Остановился. Спортсмена долго не было. Ожегов поднялся вверх и увидел, как мастер, надев лыжи наоборот — так ворс не дает им скользить,— шажками спускался вниз не без помощи рук. Чтобы не смущать человека, Ожегов скатился ниже и окликнул спутника.

Развернув лыжи как положено, мастер лихо подъехал к охотоведу. Объяснил, что, дескать, крепление соскочило. Вспомнив эту историю, мы посмеялись. Меня заинтересовали разноцветные куски породы. Они лежали на подставках рядом с чучелами. Ожегов заговорщически подмигнул мне и вышел в другую комнату. Он вынес оттуда мешочек из плотной ткани.

В мешочке оказался еще один, в нем камешки.

Словно извиняясь за несерьезное занятие, хозяин объяснил: когда ходишь по лесам, в горах, попадается немало интересных красивых камешков. Некоторые настолько необычны, что не устоишь перед искушением, положишь в мешок. (А впереди сотни километров, и каждый грамм весит оттого значительно больше).

Так и набралась целая коллекция.

По каким законам судеб складывается наша жизнь? Кем мог стать Ожегов, не будь охотником? Геологом, металлургом? Может быть, поэтом? Или только охотоведом? А все остальные увлечения лишь искра души, как вот эта зеленая прожилка малахита в куске руды. И чем больше этих искорок, не обязательно связанных с работой, тем богаче, значит, сильнее внутренний, духовный мир человека.

* * * Действительно, таксидермия — это искусство, и притом нелегкое искусство, требующее кропотливого труда. Как-то я зашел к Ожегову, когда он и изготовлял чучело беркута по просьбе знакомого охотника. Он потратил на это все воскресенье. Заготавливается проволочный остов, как для скульптуры, накручивается материя, вата. Шкурка пропитывается специальным противогнилостным раствором. Еще недавно на полу передо мной лежала бесформенная шкурка с перьями. И вот уже я вижу крылатого хозяина полей во всей его красе. Ожегов расправляет ему крыло, придает нужное положение туловищу. Отступает на шаг, смотрит оценивающе и снова берется за работу. Когда управление заготовок облпотребсоюза организовало в Усть-Каменогорске выставку пушнины, Ожегов принес туда часть своих экспонатов. Выставка имела большой успех. Две посетительницы лет пяти от роду долго рассуждали между собой, живая кабарга или нет.

* * * ...О друзьях писать трудно. Все, кажется, забыл что-то главное, примечательное в чертах характера. Об Ожегове можно было рассказать еще многое. О том, как привязан он к своим друзьям-охотникам. Как за несколько сот километров вез с зимовья в Усть-Каменогорск заболевшему старому охотнику Дементьеву по его просьбе лыжи и рябиновую палку — каек. Намучился с этой палкой на попутных машинах; тащил пешком, но все же доставил по назначению. Просьба друга — закон. Суровая природа в Восточном Казахстане. Внешне суровы, молчаливы люди, чья работа — в лесах, в буран и метель. Но сколько в таких людях душевной мягкости, удивительной человеческой чистоты и красоты. Они просты и бесхитростны. Эта простота сложных, незаурядных натур с богатым и красивым внутренним миром.

Все было готово еще с вечера. Утром, едва забрезжил рассвет, уложили в кузов снаряжение и продукты на месяц вперед: спальные мешки, палатки, ружья, хлеб, сухари, крупу и консервы. Уселись поудобнее в кузове сами. Аркадий Потапенко постучал по кабине ладонью, крикнул шоферу:

Путь охотникам-ловцам Каззоокомбината предстоял неблизкий. До места добрались через трое суток. Здесь намечено было ловить ядовитых змей. Бескрайняя степь изнывала под лучами палящего солнца. Редкие, чахлые и неприхотливые кустики и те склонились к земле от зноя. Прибыв на место, взялись за устройство базы, расставили палатки. Теперь можно было и отдохнуть, полежать в тени. Но находиться в душных палатках днем просто невозможно: брезент раскалялся и, словно жесть, обжигал ладони. Подняли полог палатки, но и так не легче. В степи ни ветерка...

* * * Ядовитый щитомордник приподнял голову. Она была приплюснутой, и неподвижные веки щитком прикрывали колючие и злые глазки. Кончик его хвоста нервно подергивался—значит, готовится к нападению. Он грелся на вершине небольшого пригорка и был очень недоволен тем, что его потревожили. Молниеносный бросок вперед... Но Аркадий был начеку и отдернул руку, а второй ухватил змею чуть пониже головы. Змея извивалась, широко разовая пасть. Ее кожа, вся в черно-серых разводах, тускло блестела в лучах солнца. Это был великолепный экземпляр. Полюбовавшись, Аркадий ловко сунул змею в мешочек. «Теперь, голубушка,— сказал Аркадий,— тебя отправят в серпентарий какого-нибудь научно-исследовательского института, и твой яд послужит доброму делу». Он пристегнул мешочек к поясу и снова отправился в путь. То здесь, то там попадались следы суслика, тушканчика... Следы были иногда совсем свежие. Тогда они отличались более темным цветом песка. Степь только на неопытный, непосвященный взгляд кажется бесплодной и пустынной. А если ты много лет проработал охотником-ловцом — замечаешь вокруг множество интересного. Как-то Потапенко спросили, почему он выбрал эту профессию. Тогда он просто отшутился. Не станешь же объяснять каждому, что любишь природу и ее обитателей и не знаешь занятия, благодарное этого. Сейчас человек повсюду ведет на природу наступление. Век технической революции, к сожалению, стал веком исчезновения некоторых видов зверей, пресмыкающихся и птиц. И кто-то должен помогать сохранять их: охотники-ловцы Каззоокомбината отлавливают степных и лесных обитателей для расселения в других местах. Так поступили с горными козлами — тэками, гордыми красавцами маралами, джейраном, сайгой. Маралов, например, отлавливали в Алтайских лесах, а отправляли в горные местности Узбекистана. Часть животных, змей, черепах, необходима для научно-исследовательских и медицинских институтов. Ученые изучают их для того, чтобы давать научные рекомендации работникам заповедников, охотничье-воспроизводственных хозяйств. В полдень охотник устроил себе в степи нехитрый обед, вскрыл банку консервов. И снова поиск. Когда к заходу солнца вернулся на базу, у его пояса было несколько мешочков с ядовитыми змеями. Два других охотника были уже на месте. На костре готовился ужин.

Не совсем так, подумал Аркадий. Змея «слышит», когда подходишь к ней. По его наблюдениям, она хорошо ощущает вибрацию почвы. Она, если можно так сказать, «слышит» через землю кожей.

Они поужинали и еще немного посидели у костра.

* * * Тогда они выезжали в пустыню Бетпакдала. Им надо было отловить несколько выводков, а потом вырастить и приручить волков для съемок фильма «Серый Лютый». Нужна была целая стая. Волки содержались в вольерах на территории зоокомбината. Но это потом, когда немного подросли. А сначала несколько месяцев Аркадий держал волчат у себя дома, кормил их из соски. Несколько волчат взяли к себе сотрудники зоокомбината. Аркадию и до этого приходилось иметь дело с волками. Но прежде он и предположить не мог, что волки в состоянии так привязываться к человеку. Он убедился, что пословица: сколько волка ни корми, он все в лес смотрит — совсем неверна. Одного из волчат взял к себе «на воспитание» старший охотовед. Волчонок, названный «Тургаем» (он и «играл» в фильме Серого Лютого), сразу признал хозяином сына-школьника. Когда волк подрос, его перевели в вольеру зоокомбината, а мальчик уехал из города на летние каникулы. Вернувшись домой, первым делом упросил отца разрешить ему проведать волка. Тургай еще издали заметил маленького друга. Не шевелясь, он пристально следил, как мальчик идет к нему. И вдруг стал бросаться на прутья клетки.

Но было поздно. Мальчик побежал к клетке, а волк, просунув огромную пасть сквозь прутья клетки, принялся облизывать его руки, лицо. Потом мальчик вошел в клетку, и огромный зверь, как щенок, поскуливая, прыгал и вертелся около него, выражая свою бурную радость. А когда мальчик уехал, волк несколько дней неподвижно и апатично лежал и равнодушно отворачивался от мяса... Часто перечитывал и вспоминал Аркадий слова знаменитого ученого и писателя Рабиндраната Тагора: «Я часто думаю, где пролегает скрытая граница понимания между человеком и животным... Через какой первоначальный рай, на утре древних дней, пролегала тропинка, по которой их сердца ходили навещать друг друга? Их следы на тропинке еще не стерлись, хотя уже забыты родственные связи. Иногда, в какой-то музыке без слов, проснется темное воспоминание, и животное глядит тогда человеку в лицо с нежной верой, и человек глядит животному с растроганной любовью. Как будто сошлись два друга в масках и смутно узнают друг друга под личиной».

У Тимофея один из волчат и сейчас охраняет дом на правах домашней собаки. Волчонок превратился в красивого поджарого зверя.

...Такие же, но только злые звезды вспыхивали в глазах того барса, которого он отловил вместе с напарником на снежных белках для съемок фильма «Выбор». У охотников-ловцов часто спрашивают: опасно ли отлавливать диких зверей? «Нет»,— обычно говорят они. «Да»,— может сказать каждый из них наедине с собой. Риск есть всегда. Они долго подкарауливали того барса, а он, судя по оставленным на снегу крупным следам, случалось, подкарауливал охотников. И все же человек оказался хитрее. Барс попался в капкан, который длинной цепью намертво прикреплен к обрубку бревна. Барс тащил бревно волоком шагов сто, пока оно не застряло между деревьями. Они без труда по следам нашли зверя в густом ельнике. Утренние сумерки были еще густы, и солнце плыло вверх где-то за горной грядой. Аркадий приготовил палку с веревочной петлей на конце. Рогатинами они не пользовались. Он набросил петлю на шею барса и стал медленно поворачивать палку, сжимая петлю. Барс ощерил страшные клыки, хлестнул себя хвостом и сделал первый бросок. Палка согнулась, но выдержала.

Так началось покорение гордого владыки гор.

Сравнительно нетрудно было удерживать барса на петле, но ведь в фильме он должен выглядеть свободным. И тогда решено было отпустить зверя. Операторы, перебрасываясь шутками, за которыми чувствовалась вполне понятная тревога, стали расходиться по местам.

Аркадий сорвал с барса путы и отпрыгнул в сторону. Красивый могучий зверь сразу вскочил на все четыре лапы, минуту стоял неподвижно, как бы раздумывая, напасть на обидчиков или нет. Долгой показалась Аркадию эта минута, да, наверное, и не ему одному. О себе он не думал, но ведь в его прямые обязанности входило обеспечение безопасности съемочной группы. Потом барс медленно пошел по склону, озираясь на стрекотавшие камеры. Он царственно сошел вниз, в распадок, и стал подниматься прыжками на другую гору.

Да, подумал Аркадий, но теперь его надо ловить вновь.

Они вновь отловили барса, но, оказывается, им предстоял еще более сложный трюк.

По его команде зверя освободили от веревок. В ту же секунду охотник прыгнул ему на спину и схватил руками прижатые уши. Огромная кошка, придавленная тяжестью его тела, извивалась и делала отчаянные усилия вырваться. Он и сейчас видел перед собой эти сверкающие звездами бешеные зрачки, кроваво-красную пасть с белоснежными клыками. Ими барс мгновенно прорезает шейные позвонки тэку или маралу.

Эпизод удался на славу.

...Охотники вернулись из экспедиции через месяц. Отловленные змеи были пересажаны из мешков в деревянные ящики. Им предстояло длительное воздушное путешествие. А охотники уже собирались в следующую экспедицию. Их ждали горы Киргизии.

Вертолет покружился над лесом и приземлился на опушке перед бревенчатой охотничьей избой. Немцев распахнул дверцу, вытолкнул собаку и сам спрыгнул в рыхлый снег. Лопатой расчистил небольшую площадку. Летчик помог ему выгрузить ящики с продуктами и снаряжением: ружье марки «Белка», порох, патроны, муку, соль, сахар, банки с консервами, сухари, табак. На прощанье помахал из кабины рукой, крикнул: «Счастливой охоты, Макар Деевич». Немцев сплюнул через левое плечо «от сглазу». Машина тяжело оторвалась от земли и, все удаляясь, скоро растворилась в серой пелене морозного воздуха. Теперь она вернется только в конце декабря, чтобы забрать первую пушнину. Оставшись один, Немцев огляделся. Суровая красота этих мест знакома ему давно. Десять лет тому назад впервые приехал он сюда, в горы Тигирекского хребта, и сразу был покорен величественностью скалистых пиков — белков, как их здесь называют за снежные шапки на вершинах, которые не тают даже летом. Пониже горы густо поросли пихтовым лесом, в котором водятся соболь, куница, белка, встречаются медведи. На десятки километров вокруг не найдешь человеческого жилья. Здесь, в верховьях реки Белопорожьей, он когда-то поставил бревенчатую избушку, теплую и крепкую. Немцев расчистил к избе тропинку, отворил скрипучую дверь, вошел внутрь... Все на своих местах: на полке, что тянется во всю боковую стену, запас продуктов, оставшийся с прошлой зимы. Рядом записка случайному путнику, в которой указано, где дрова, спички, соль. По неписаному закону тайги хозяин зимовья всегда оставляет спички, провизию. Вдоль второй стены тянутся нары из грубо отструганных досок, в углу печка. Вот и все нехитрое убранство небольшого помещения длиной в четыре шага, шириной в три. Бревенчатые стены кое-где поросли мохом, потемнели от времени. Перед избушкой маленький закуток из пихтовых кольев, напоминающий сенцы в крестьянских домах, только без крыши. Это для того, чтобы крупный зверь не подошел к дверям. Здесь же поленница дров.

Немцев перенес ящики в избу. Скоро в печурке весело загудело пламя. Утром встал на широкие охотничьи лыжи, подбитые шкурой с ног лошади — камусами, взял в руки каек — длинную палку для лыж с лопаточкой на верхнем конце — и отправился расставлять капканы. Делается это так: найдет охотник подходящее дерево с низкими ветвями, подрубит лопаточкой снег, зарядит капкан, а к ветке привяжет пищуху — мышевидного грызуна, для приманки. Соболь, пытаясь достать зверька, упрется лапками в ствол, а задними попадает в железные тиски. Но соболь — хищник осторожный: заметит подвох — близко не подойдет. Бывает и так, что ногу, попавшую в стальные челюсти, отгрызет и уходит на трех лапах. Правильно поставить капкан — непросто. Немцев опытный охотник, сотни соболей отловил за свою жизнь и то, случалось, ошибался. К избушке вернулся только к вечеру. За день прошел километров двадцать. В пятьдесят четыре года такое расстояние кажется уже большим. Впрочем, Немцев в ходьбе на лыжах может поспорить с любым двадцатилетним. К вечеру похолодало, задул северный ветер, начался буран. Ночью температура воздуха понизилась до 50 градусов. В избушке было слышно, как воет ветер, гоня поземку, и натужно гудят под его напором могучие деревья. Немцев отсиживался в зимовье. Все равно осматривать капканы бесполезно: соболь в сильный мороз на охоту не ходит. Немцев принес в ведре снег, растопил его, приготовил на ужин нехитрую похлебку. Сухари успели надоесть, и он решил устроить себе праздник: замесил тесто, испек пресные лепешки. Поужинав и накормив собаку, уселся на топчан возле печки, с наслаждением затянулся табачным дымом. Пушок примостился в ногах.

Немцев подумал, что хорошо бы сейчас с кем-нибудь поговорить, высказать свои соображения, почему из лесов Тигирекского хребта в последние годы ушла белка, а соболя стало больше. Боровой дичи тоже поуменьшилось. Ему даже почудилось, что кто-то за дверью отряхивает с валенок снег. Накинул полушубок, вышел во дворик: тьма кромешная, буран. Прислушался — никого. Показалось. Да и кто в такую непогоду станет бродить по лесу? Немцев многое мог бы рассказать собеседнику. Пожалуй, не хватит длинного зимнего вечера. Не один десяток лет охотничает. За это время немало накопилось интересных соображений о причинах миграции зверей. Макар Деевич хорошо знает повадки хищников, излюбленные места и способы их: охоты. В прошлом году к нему приезжал научный сотрудник института зоологии Юрий Георгиевич Афанасьев. Замечательный человек, пытливый ученый. Он внимательно слушал рассказы, иногда вставлял замечания. Тогда Немцеву многое стало ясно из того, чему длительное время не мог найти объяснения. Немцев отловил для института партию живых соболей. Расстались с Афанасьевым большими друзьями. Страсть к охоте у Немцева проявилась рано, еще в детские годы. Передалась она ему от отца, потомственного крестьянина, который любил побродить зимой по лесу с ружьишком и редко возвращался домой с пустыми руками. Немцевы жили на небольшой заимке в Лениногорском районе Восточно-Казахстанской области. Заимку со всех сторон окружали дремучие леса. Семья была большая, десять душ, и охота служила неплохим подспорьем. По просьбе мальчика отец нередко брал десятилетнего Макара в тайгу. Говорил при этом: «Только тот настоящий охотник, кто белку в глаз бьет». В пятнадцать лет Макар сдал заготовителю свою первую партию белок, а на вырученные деньги купил долгожданное ружье. Один из братьев выучился на техника-строителя, другой пошел по торговой части, а Макар, когда подрос, стал профессиональным охотником. Великая Отечественная война забросила его в Брянские леса. Метко бил врагов рядовой разведроты стрелковой дивизии Макар Немцев. Не один десяток фашистов нашел в лесах свою смерть от пули снайпера. ...Дивизия участвовала в широком наступлении. Батальону, в котором служил Макар Деевич, приказано было занять один из населенных пунктов, который имел выгодное стратегическое положение. Фашисты оборонялись с ожесточением. Они сумели организовать сильно укрепленную оборону. Пули из крупнокалиберного пулемета веером взбивали снежную пыль. Ткнулся белокурой головой в сугроб взводный балагур и лучший друг Макара Петька, бежавший справа. Упал сибиряк сержант Иванов, командир отделения. Пулеметная очередь прошила на его белом маскхалате зловещую черную строчку. Макар заметил, что немецкий пулеметчик стреляет с небольшой возвышенности, что рядом с бревенчатой крестьянской избой. Всем телом зарываясь в снег, Макар пополз вперед, забирая чуть вправо, притаился. Как только голова фашиста в каске на секунду показалась из-за пригорка, выстрелил. Пулемет на какие-то минуты замолчал, но этого было достаточно, чтобы советские бойцы ворвались в деревню. Немцев бежал вместе со всеми, стреляя на ходу. Уже победное «Ура» раскатилось над заснеженным полем, когда Макар почувствовал жгучую боль в правой ноге и его швырнуло на стылую землю. Осколок мины угодил в стопу. С фронта в родной Лениногорск Немцев вернулся инвалидом второй группы. Жена рада-радешенька, что живой. А Макар Деевич заскучал — не привык без дела сидеть, да и в лес тянет. А куда с изувеченной ногой пойдешь? Все дела уже по дому переделал: крышу починил, сарай сложил, дров на всю зиму заготовил. Сидит теперь на крылечке, деревянные ложки ножичком выстругивает. Пенсионер да и только. Однако со временем нога на поправку пошла: разгибать и сгибать хоть и через силу, но уже можно. И боли прежней нет. Отказался от пенсии по инвалидности, пришел в райпотребсоюз.

Председатель новый, молодой, недоверчивый.

Председатель вставил патрон, протянул одностволку.

Сшиб Немцев коробок, достал из кармана свой, поставил на ржавое ведро боком, чтобы в торец целить, отошел на пятьдесят шагов, выстрелил — как ветром сдуло. Пожаловался: «Рука от ружья отвыкла, не в середину попал». А тут сосед Егор рядом оказался. Узнал, в чем дело, посмеялся над молодым председателем.

Обиделся председатель:

Немцева зачислили штатным охотником рай союза. В 1949 году впервые начали отлов соболей. Макару Деевичу прежде не случалось промышлять этих умных и осторожных зверьков. Прислушивался к советам старых охотников: в каких местах лучше всего ставить капканы, как ловить в сеть. Помогло давнее умение по следам на снегу читать, как по книге. В первый сезон отловил одиннадцать соболей. Во второй сдал уже шестьдесят первосортных шкурок. Но самый удачный был сезон 1962-1963 годов, когда Немцев принес заготовителю семьдесят восемь соболиных шкурок.

* * * ...На третий день буран утих. Утром Макар Деевич выглянул в окно и сразу засобирался осматривать капканы. Пушок тоже заволновался, повизгивал, крутился около дверей. День выдался ясный, светлый, с небольшим сухим морозцем. Лыжи Легко скользили по свежему крупчатому снегу. Первый капкан оказался пустым. Соболь покружился вокруг, но что-то его насторожило, приманку не тронул. Во втором Немцев еще издали увидел зверька. Соболь заметил охотника и заметался, пытаясь вырваться. Когда Макар Деевич приблизился, хищник злобно ощерил пасть, усеянную острыми, как иглы, зубами. Охотник надел рукавицы и ловко ухватил соболя под горло. «Хорош!» — с удовлетворением отметил он, проводя ладонью по темному, почти черному меху с серебристым отливом, который искрился на солнечном свете, радуя глаз. День оказался удачным — Немцев снял с капканов трех соболей. На обратном пути Пушок обнаружил медвежью берлогу. Макар Деевич по лаю, отрывистому и злобному — на соболя или белку собака тявкает совсем иначе — понял, что лайка поднимает крупного зверя. Приблизился — верно: за большим камнем сугроб, а в нем отверстие; вот где устроил лежку хозяин тайги. Рассудил: до зимовья километра два — все равно тушу не дотащить. Решил не трогать мохнатого соседа, отозвал собаку. У Немцева, как у большинства профессиональных охотников, к этому могучему зверю особое отношение: уважение к медведю как к достойному противнику, стремление по возможности сохранить жизнь бурому красавцу, который давно стал таким же символом для русского леса, как лихая тройка с бубенчиками для русской деревни. Немцеву не раз приходилось встречаться с медведем в летнем лесу. Такое случается всегда неожиданно. Охотник остановится, и зверь замрет на месте. Потом косолапый фыркнет и с достоинством удалится. Но берегись, если зимой повстречаешься с медведем-шатуном, который по каким-то причинам не залег в спячку. Такой зверь вдвойне опасен, его гонит голод. Если не уложишь с первого выстрела, одна надежда, что собака задержит. Однажды, возвратившись к зимовью после долгого отсутствия, он увидел на снегу возле избы крупные медвежьи следы. Видимо, учуяв в помещении продукты, зверь пытался проникнуть внутрь, сломал изгородь. К счастью, он больше не появлялся. Последняя встреча с медведем едва не стала для Немцева роковой. Берлогу обнаружили в горах, недалеко от деревни. Шалили в то время медведи, скот задирали. На следующий день вдвоем с егерем Нефедом Ларионовичем Немцев отправился брать зверя. Пришли на место и подивились на необычную берлогу. Отверстие под большой камень уходит, будто и не медведь там вовсе, а крот. По другую сторону берлоги ложбина — распадок поместному. Егерь встал на камень, взял в руки шест и стал тревожить зверя. Затаился бурый — ни звука. Тогда Макар Деевич подошел к лежке со стороны распадка, и, как только сунул в отверстие длинную палку, раздался рев. В мгновение ока медведь оказался наверху. Нефед нажал курок — осечка. Немцев едва успел вскинуть ружье, выстрелил прямо в красную пасть. Огромный зверь упал к ногам. Дернулся несколько раз и затих. Чуть-чуть ошибись охотник — смерть: раненый медведь очень опасен. Такого крупного хищника Немцев прежде не встречал. Когда на подводе тушу везли к дому, вся деревня сбежалась смотреть. Это был шестой по счету медведь Макара Деевича. ...Подходил к концу третий месяц пребывания Немцева на зимовье в Тигирекских горах. Все больше соболиных шкурок различных оттенков коричневого и черного цветов скапливалось в избушке. Каждую шкуру Немцев аккуратно растягивал на правилке, обезжиривал и подвешивал к потолку в углу избы. Любовно проводил ладонью по нежному меху. Рассуждал: «Недаром, видно, люди называют ценную пушнину мягким золотом». Добыв шестидесятого соболя, Немцев решил — довольно. По многолетнему опыту знал, сколько можно за сезон отловить зверьков, не нарушая их воспроизводства. Конечно, можно добыть больше, гораздо больше, тогда и денег охотник получит много. Но, как дальновидный крестьянин заботится о плодородии почвы, давая ей отдохнуть, так и Немцев умеет брать от леса ровно столько, сколько допустимо. Закончив промысел, Макар Деевич с нетерпением стал ждать вертолет. Когда охотился, скучать было некогда, а теперь затосковал по любимой внучке, по дочери, сыну, жене. Нынче сын, моторист речного теплохода, обещал приехать в гости. Возможно, уже приехал. В тайгу ведь телеграмму не пошлешь, не предупредишь. То-то будет в доме радости, когда вернется с зимовья Немцев-старший.