— Кони! Скакуны!

— Идут напоказ! — заговорили разом.

— Это старый Вороной!

— Старый, но стройный.

— Ну, ему смерть ближе, чем приз.

— А это знаменитый Аккум.

— Ух, какой важный, дьявол! — замечает Болат, стоящий в группе бедняков. С ним Есим, Иса, Бекберген.

— Наш, наш идет — Рыжка!

— Смотри, Рыжак, не осрамись!

— А это?

— Чалый из города! Городского купца!

— Ну, это тебе не спекуляция!

— Знай, хитростью не возьмешь!

— А вон, смотри.

— Акбесты!

— Акбесты!

— Акбесты! — проходит по всей толпе еще более оживленный говор. Разряженный особо и покрытый красивой попоной проходит Акбесты.

— Ишь, бай Жексен разодел его лучше даже своей невесты...

— Он женится не первый раз, не ахти какое событие. И этот той устраивает для тебя, Акбесты!

— Он женился, а тебе что за радость, Акбесты.

— Уступи нашему Рыжке, слышишь!

— Бай, твой Акбесты в хорошем теле!

— Хорошо подготовлен!

— Да будет счастлив твой той!

— Желаем счастья с твоей молодой женой! — приветствуют его вновь подъезжающие гости — старики.

— А сколько всего скакунов?

— За тридцать уже.

— Нет, сорок.

— Сорок скакунов-соперников.

— А какое расстояние скачки, бай? — обращается старик к Жексену.

— Тридцать верст.

— День жаркий. Кони могут не дойти. Лучше бы поменьше.

— Зато сильные придут. Кому жаль своего добра, пусть не пускает, — смеется бай.

— Пора отправлять коней.

— Пора! Отправляйте, — распоряжается бай.

— На угощенье, на угощенье в аул! — скачут верховые джигиты и зовут гостей в сторону многочисленных юрт в долине. Двадцать — тридцать белых юрт выставлены рядами, они тянутся вереницей по берегу горной речки, туда стекаются всадники с холма. Их встречают Жексен, Самат, Сарсен на улице. Распределяют гостей группами по юртам.

— Кушайте на здоровье, друзья! Вы самые желанные гости, новые гости мои. Для вас, для вас все мои угощения, все почести.

— Разве бай плох? Разве он жалеет что-нибудь для вас? — вторит ему аксакал.

— Вот все мои яства, все мои юрты, все в пользу вашу, а вы говорите баи... баи плохие? — подстилается бай.

— Не разбавляй свой кумыс хитростью, бай, — отвечает кузнец.

— Иначе колом застрянет в горле, — говорит Бекберген.

— Все для вас. От всей души.

— Угощать на тое — обычай давний, а вот угощение подслащивать языком — это обычай новый и твой, бай, — смеется Болат.

— Скачут кони! Кони! Скакуны!

— Уже близко!

— Отделились один белой, а другой темной масти. Это скачут рядом Акбесты и Рыжка.

— А чей конь?

— Какой конь? — торопливо спрашивают у бая.

— Трудно распознать... далеко! — а сам наклоняется к Сарсену: — Один наш Акбесты — скачите, выручайте. Соперник опасный...

— Сатай! Помоги! Сат-тай! Предки! Предки мои! Аруах! Аруах! — подскочили десять-двадцать всадников, скачут, окружив Акбесты. Одни хлещут, другие тянут — спереди, с боков, со всех сторон. Взмыленный, измученный Акбесты несется в тесном кольце скачущих.

— Дай повод, дай повод, потащу!

— Бедный, несчастный Рыжий, что же это с тобой! — говорит Асан и проворно целует мальчика, делает вид, что помогает ему, а сам хлещет беспощадно утомленного коня. Скачут один за другим отставшие кони. Двое коней, изнуренных скачкой и жарой, пали в пути.

— Разве плох бай, взрастивший такого скакуна? — лебезит старик около бая.

— Сам бог нам в помощь. Он всевышний, наше счастье возвысил над всеми, — говорит бай.

— Мы сироты. Я была в долгу у бая. Вынудили. А ты мужчина, ее дядя родной. Где была твоя жалость до сих пор?

— А ты зачем отдала?

— Где ты был раньше? Где защита твоя?

— Райхан, не слезы нужны, а заявление в суд. Свобода есть свобода!

— Где вы были до сих пор? — сердито обрывает Райхан.

— Заявление, заявление в суд, — говорит Салим и отворачивается, скрывая свои слезы.

— Только слезы вижу я, только слезы льют песни мои.

— Мы редко видимся. Далеки друг от друга. Батраки у разных концов байских аулов. А нам следует объединиться, — говорит Болат. — Нужно быть вместе. Для этого нужно поселиться осенью в долине Бала-Шакпак, — говорит кузнец.

— Давно пора.

— Пора, да долину Шакпак бай не уступает.

— Бай, Бала-Шакпак нужен нам.

— Для чего вам?

— Новую жизнь начнем... Вон горы, вот долины твои, долго ты владеешь, а ничего нового не прибавил.

— Врете, прибавил. Не видишь Акбесты?

— Горы безлюдны, долины пустынны. А жирные места. Мы построим селения.

— Не позволю.

— Мы хлеб посеем там.

— Не дам. Там должны пастись стада. Есть ли хоть один пучок ковыля, которого не щипали бы овцы? Что вы понимаете! Скотина ведь для казы. Для кого я ращу и множу?

— Скот ты не растишь.

— Да, а кто же?

— Стада множат бараны, а табуны множат жеребцы, ты при чем, ты и заботу даже не имеешь от них! А мы возьмем, так зацветет по-новому долина, построим селение и вот соберемся косить сено на Шакпаке. Ты не кочуй туда.

— Жизнь порознь — жизнь собачья. Ищи заступников.

— Бейся, бейся за долину Бала-Шакпак, Андрей, — говорят батраки. В тяжелом раздумье, молча побрели они к аулу

— Подай рожок!

— Неси в юрту "молодых" таз с кумганом. Нужно для омовения их утром... если понадобится это омовение... (Хихикают.)

— Эй, поди сюда!

— Что, прилипла? Иди!

— В тебе сидит бес! Умертвлю его! Иначе сгинешь у моего порога!

— Волки!

— Хайт! Хайт! Ай так!

— Страдалец бедный! Ты нужен только для хвастовства. Шакалы, шакалы окружают тебя.

— Э-эй, хайт! Хайт!

— Счастлив, с молодой женой лежишь! — говорит она, смотря в сторону второй белой юрты. Рука сжалась в кулак. Стиснулись зубы. Во второй юрте проснулся и поднимается Жексен. Вторая жена смотрит вслед. Жексен выходит из юрты. Вторая жена подходит к двери:

— Потянуло к молодой токал!

— Живет еще бес внутри... Ты моложе, сильнее нас всех. Свои стада, не чужие, не спи, — говорит бай, уходя домой.

— Говорит "бес". Разве бес ты? Но ты вдали, точно в небесах уже наши мечты о жизни совместной, вольной. (На лице снова раздумье.)

— Барин, овцы ждут тебя!

— Райхан, милая, иди спать в юрту.

— О родимая, что стало со мною! Рабыня я!

— Идем в аул, — говорит акын и решительно ведет женщин за собою.

— Из всего байского, только он один друг мне. Люблю его больше всей семьи Жексена.

— И он тоже несчастный...

— Но им дорожат больше, чем мною.

— Дорожат? Нет, мучат. Я же спас его от стаи волков.

— Когда это было, а?

— В ночь вашей свадьбы с баем.

— Друг мой по мукам. (У нее слезы на глазах.) В ту ночь и меня терзала стая волков.

— В рабыню превратил, мучаешь ее!

— Она выкуплена нами, и вам нет дела больше, — говорит байбише.

— О, дитя родное, в какие звериные пасти бросила я тебя! — плачет мать Райхан. Бай притворно утешает ее:

— Не говори лишние слова. Не говори этого Райхан. Она ребенок. Не порти ее. Ведь это ее собственные табуны, ее же хозяйство. Кто же не смотрит за своим!

— Лжешь, бай! На устах у тебя молитва, а на руках когти звериные, — говорит разъяренный акын.

— Замолчи... Не заступник, а совратитель. Еще старший родственник!

— Не замолчу. А скажу громко.

— Скажешь, — передразнивает бай, — так и ждут послушать тебя, бездомника.

— Нет, пора, я скажу, и скажу. Чтобы слышали о стоне в долине Бала-Шакпак, о стенании в семье бая, о слезах на глазах измученной Райхан. Скажу вначале в лицо тебе... тебе! — обращается он к баю и его жене и начинает петь.

— И домброй без струн я спою о горе твоем, родная. Спою во всеуслышание. Пусть горы и долины вторят моему голосу. Пусть дойдет песня плача измученной казашки до Москвы, до Ленина. И придет отмщение тебе, бай... Придет и жестоко обрушится на твою голову справедливая кара за все, за все. Пора, пора. Я иду, зову ее. А ты верь, родная, верь в звезду не на небе, в звезду настоящего счастья на земле, родная моя Райхан! — заканчивает акын, целует Райхан в лоб и уходит быстрыми шагами. Бай и жены бросились с уговорами к матери Райхан:

— Оставим, оставим мы ее дома!

— Где бай?

— Что такое? Что с тобою?

— Знайте, беда! Власть решила отобрать земли и стада у баев. А самих баев с семьями отправят, сошлют в чужие края.

— Когда это собираются сделать? — спрашивает бай.

— Скоро. Власти уже едут.

— Кто? Кто от властей? Может, знакомый мне или Самату?

— Знакомый, но тем хуже. Едет кузнец Андрей.

— Андрей? — с ненавистью повторяет бай. — Он знает все земли, стада мои, все мое состояние и взятку не берет. А знают батраки об этом? — наступает снова на Асана.

— Пока нет, не знают.

— Так ни слова, ни слова не говорите никому, чтоб ничего не знали пастухи и табунщики, — говорит бай женам. — Надо скорее прятать, распродавать, раздавать родным на время часть скота. Пригодится. А ты, Асан, скачи, скачи скорее за Саматом, за Сарсеном, братом моим.

— Канпеске! Канпеске! Ах, какое хорошее слово! Как песня. Канпеске!

— А что это такое? — спрашивает Райхан.

— Это значит под суд... Стада отобрать у бая, передать беднякам. А самого бая-то да с семьей пустить, как перекати поле, по ветру, чтобы не остановились до тех пор, пока не дойдут до края земли, где, знаешь, ездят на собаках. И пусть вот бай Жексен выберет там себе пса для езды верхом, эдакого иноходца, — хохочет он. — А на согум, на закол, пусть откармливает годовалую суку.

— Тебе не жалко? — говорит, нахмурив брови, Райхан.

— Знаешь, не жалко. И пусть...

— И меня не жалко?!

— Тебя? — резко переменился и рванулся к Райхан Есим.

— Тебя? — спрашивает как бы себя Есим. И смотрит вслед женщине, понурив голову.

— Я не был зловредным. Делился всем с людьми.

— Это был милостивый бай. Разве он похож на других?

— Какое зло от него видели вы, люди?

— Что, кроме пользы, приносили его стада? — говорит старик. Он недавно отправил с сыном украденных лошадей к себе.

— Вот только подпишите. Заступитесь за отца! За старость его.

— Вы наши родные, свои... И вы батраки, ваш голос спасет вашего бая.

— Нашего? — переспрашивает Есим раздраженно. — Нет... Бай и батрак — как вода и масло, не сольются и подписи наши.

— Подпишешь ты! — пристает Самат к Болату.

— Нет, я неграмотный, — говорит с усмешкой Болат. Отворачивается и Иса.

— Канпеске! Канпеске, — уходит, напевая, Есим.

— Надень, ты родная мне. Но береги.

— Не изнашивай, а береги, — говорит байбише.

— Отправил в твою зимовку трех верблюдов лучших и пять лошадей. Вот перед богом — твои.

— Вспомнишь нас, поможешь в нужде.

— Говори, что это был калым за Райхан.

— Держись за все это, не отдавай, не уступай, — говорит Самат. — Следи, следи, однако, за Райхан, в эти дни. Она молодая, глупая, не знает цены своему добру. Пусть дорожит своим домом, родней.

— Бай вьется ужом. Он хитер. Кружится и вокруг вас. Вот собрал приговоры. Шлет гонцов в город. Что же, оствим, не тронем, скажем, что Жексен — хороший бай, что долина Бала-Шакпак — счастливая долина, находится в благоденствии под владычеством святого бая? Так, что ли?

— О святом бае поет наша долина. Поют струны нашей домбры. Как поют? А вот как. (Поет песню изобличительную о многих злоупотреблениях бая. Поет быстрой напевноречи-тативной мелодекламацией. Все горячее, страстнее и быстрее льется его песня. Быстро перебирает струны его разгоряченная рука. Красиво трепещут на ладах его пальцы.) Короткий конец длинной речи. Кто за изгнание бая? Поднимите руки за мной! — Такими словами он закончил песню и сам первый поднял высоко руку с домброй.

— И домбра за канпеске! — говорит Есим, с восторгом и резко поднимает руку вместе со всей беднотой.

— Кто против? — говорит Андрей.

— Бала-Шакпак будет теперь другой, друзья... Стада, имущество переходят к народу. Земли и мир весь, все, все только наше! — заканчивает Андрей.

— Клятва да поразит отступника. О деды, прадеды до седьмого колена! Духи моих предков, вы все, сто двадцать пять пророков, и вы, сорок калик святых, и ты, бессмертный Хизр, — будьте свидетелями, внемлите этой клятве, клятве смертной над головой моего Акбесты — ты был счастьем моих табунов, ты был излюблен святым Хизром. Он незримо ездил на тебе и охранял благополучие моих стад и табунов. И мы клянемся уберечь его от рук супостатов. Отдадим жизнь за него. Клянитесь, совершив бата, вы все, родные, кровью чистой сроднившиеся со мной, люди мои!

— Подними и ты, Райхан!

— Подними, — зашептали все.

— Загороди ей путь, Сарсен.

— Подними за Акбесты, я стану вором, разбойником, но умру, не отдам. В нем сила и слава наших предков.

— Подними!

— Разве ты не любишь его? Истерзают, измучат его батраки. Загонят и бросят его, как падаль, на растерзание голодным своим псам. Вороны и коршуны будут клевать эти черные безвинные глаза. Смотри на них. Пожалей их!

— Ты едешь или нет?

— Покинула моего отца! Я служу, я имею еще власть! Изменница! Но смотри, мои глаза будут следить за каждым твоим шагом!

— Перешагнула через святое венчание. Покинула его... Знай же, покидаю тебя и я... Уйду в гроб, проклиная тебя... (Уходит.)

— Мы только разузнали. Украли Акбесты. Ты знаешь что- нибудь?

— Нет, — нерешительно процедила Райхан.

— Скрываешь? Ты еще не с нами?

— Была байской женой и хочешь остаться ею.

— Дурак!.. Уходи прочь!

— Ну скажи...

— Не знаю, не скажу!

— Куда я пойду? Некуда! (В раздумье просветлело ее лицо.) Пусть. Ничего мне не надо. Только ты, дырявая лачуга, и жизнь, жизнь с Салимом...

— Прибери свое добро. (Указывает на юрту.) Там еще много ценностей.

— Забери все. Ты была женой-рабыней. Имеешь право на эти ценности. Возьми скорее. А то расхитят батраки.

— Прибери всю юрту. Собери, припрячем кое-что! Иди!

— Не нужно мне юрты!

— Иди в юрту, — говорит настойчиво Салим.

— Не пойду, пусть сгинет все! Не подойду. Свободна моя жизнь, — говорит она с упоением. — От рабской петли свободна моя голова. Мы с тобою вдвоем. Хватит лачуги одной. Хватит, не правда ли?

— Нет, не хватит.

— Что ты сказал? За что любил меня?

— Нужно состояние.

— Так вон состояние. Иди, женись на нем. А меня нет для тебя. Я уйду, сегодня же уйду прочь отсюда.

— Куда?

— Все равно. Весь мир — мой дом. Уйду и от тебя. Иди, уходи!

— Смотри, запомни, не будет у тебя добра, не будет и меня.

— Сказано всем, ну, уйди прочь!

— От одних я ушла, а другие ушли от меня. Одна, куда бы теперь?.. Ну, все равно, все равно я рада, свободна, вольна я теперь.

— Вольна я теперь! (Подошел к ней пегий пес. Прилег у ног.) Что, и ты один? Некуда? Да, и я одна!

— Ты что? Осталась одна?

— Нет.

— А как же?

— Весь мир стал другом моим.

— Назови имя хоть одного твоего друга.

— Имя? Имя? Имени его нет еще.

—Так иди за мною! (Берет ее за руку.)

— Куда?

— К батракам.

— Не пойду.

— Почему?

— Там Есим. Мы поссорились. И там джигиты, будут приставать.

— Ты теперь не третья жена бая. Ты будешь советской женщиной. Ступай своей настоящей дорогой.

— А куда она приведет?

— К Ленину, к его пути. Ты ведь ему обязана своей свободой...

— Скажи, Райхан, про Акбесты.

— Говорят, ты знаешь, скажи, Райхан. Ты теперь с нами, — говорит ласково Андрей.

— Скажи, Райхан, помолчала, ну и довольно. Ну! — говорит акын.

— Дала клятву, да? Не хочешь клятву нарушить? Не правда ли? — говорит, обняв ее голову, акын.

— Правда.

— Так самой большой клятвой у них было венчание, а ты ведь нарушила ее. Плюнула на нее и хорошо ведь сделала. А это что? А ведь Акбесты дорог и нужен нам. Он наш, ему гораздо лучше у нас. Скажи!

— Скажешь?

— Скажу!

— Акбесты в горах, знаю место, куда он упрятан.

— Ну вот, теперь ты с нами, Райхан. Ты вместе со всеми нами будешь теперь растить свои стада, советские, народные, — говорит Андрей.

— А что? Чего ты хочешь?

— Дай познать путь Ленина! Раскрой мне глаза. Пошли учиться.

— Надо снять. А то как бабушка.

— Прабабушка, — засмеялись за спиной Райхан девушки.

— Подите дальше. Вы видите его всю жизнь, а я сегодня — в первый раз! — обняла, прижала к груди. Заведующий стоял тут же. Понял, рассеял толпу.

— Пятнадцать ягнят, — сказала она. Рассмеялись девушки. Райхан рассердилась на них. Вскочил учитель, успокаивает:

— Правильно, пятнадцать, но без ягнят. 19—11.

— Стой, остановись, — сказала Райхан и слегка тронула левой рукой возчика.

— Десять раз в день я ходила сюда за водой!

— Сколько слез моих текло у твоего края! — Поднялась, обняла ближайшую молодую яблоню в густом цветении, прижалась и жарко, тихо залепетала: — Ведомо ли тебе, постижимо ли, что ты выросла и цветешь на земле, обильно орошенной давно-давно моими слезами!

— А дашь хорошие яблоки, эдакие (показывает обеими руками), с полкило каждое?

— Куда денемся? Дадим...

— И чтоб без червей. Понимаешь, что значит первые, собственные яблоки, своей долины Бала-Шакпак. А черви — брак.

— А что это за странная девушка? И ласковая какая, — смеется старый садовник.

— Эй, тетка. Ты что с деревом обнявшись? — спросил насмешливо молодой садовник.

— Что? Как? — очнулась Райхан.

— Да чего без толку-то, поди, и не поцелует, она мертва, — смеется садовник.

— Дочка! Райхан. А дама-то какая, просто прелесть! — говорит Андрей, приходя в себя. — Ну, теперь я понимаю, — продолжает он, горячо тряся ее руку, хлопает по спине.

— Приехала к нам в помощь! О тебе я слышал и ждал. Ну, пошли.

— Да, — сказала решительно Райхан, и они зашагали вместе вдвоем.

— Помни, Райхан, земотдел все отдаст за это дело.

— И тебя я не оставлю в покое, Андрей Иваныч. Часто буду тормошить райком. Ни покою, ни сна не дам.

— тА этому еще пуще буду рад! — спокойно, шутливо отвечает Андрей, приложив руку к сердцу. — Я и сам буду врываться к тебе. Запомни одно — главное богатство Долины Бала-Шакпак в табунах, а дело (разводя руками) пока на месте. Заставь горы и пески служить тебе. Служить, чтобы взрастали новые, иные табуны, чтобы дали Родине новое, небывалое племя. (Делает круговое движение крепко стиснутыми кулаками, весело улыбается ей.) Быка за рога и рвани (делает энергичный рывок), скрути.

— Ну, езжай.

— Какой голос! Чей же это? (С улыбкой радости.) Не может быть! Но где же? Откуда? (Озирается.)

— Есим!

— Райхан! Райхан, родная!

— Смотрите, ей, бегите все!

— Кому ты рада? Кого ждете? — обращается он к пожилой женщине, не смотрящей на него.

— Тебя! (Смеется.)

— Так я вот, целуй, на вот, в нос! — протягивает он свое лицо с жидкой бороденкой. А нос его запачкан носовым табаком.

— Акбесты! Опять мучат его!

— Атаутеке?

— Смотри, Акбесты нагнал таутеке!

— В горах, среди скал нагнал. Сокол, а не конь!

— Умрешь, Акбесты, — о тебе легенду сложат, сказку будут сказывать. Вот что ты достиг сегодня. После этого и помирать не жалко. Не правда ли? — треплет по взмыленной шее измученного Акбесты Салим. — Гнался полдня, среди снегов, среди скал. Видано ли? А вот! — (Показывает на таутеке.)

— И тоже жеребец! Ихний-то, — смеется Кеке.

— Иди, держи его, — подталкивают его женщины.

— А што, пойду и возьму, — идет на цыпочках Кеке.

— Много наших табунов. Много больше, чем было при бае Жексене, — заканчивает свою песню акын.

— Стой! — остановился разом акын. Смотрит пристально вперед.

— Неужели это он?

— Ты о нем так стосковалась, — говорит, довольно улыбаясь, Андрей. — А он того стоит. Это золото, а не конь.

— О нем сказку сказывают в долине Бала-Шакпак, говорят, что это конь крылатый, — смеется Самат.

— Подобно орлу, настигает диких коз среди скал наш Тайбурыл, наш конь благородный, — говорит акын.

— А дети его какие скакуны! — говорит Есим.

— Да, этот табун и есть золотоносная жила нашего округа, — говорит Андрей.

— Золотоносная жила, — повторяет она. — Золото, говоришь, Андрей Иванович? Да, золото есть в этом хозяйстве — но золото, находящееся в руде.

— Но, однако, какой он худой! Почему у него вид развалины? — говорит, подъезжая, Андрей.

— А кости как торчат у бедного, что же это? — говорит сокрушенно Самат.

— Послушайте, да это он, Акбесты? Или нет?

— Он! Да, это он. В годы учебы я часто вспоминала его. Все старалась его представить себе. Он тогда был молод, — говорит она, раздумывая. — Вырос, определился. И что же, смотрите, Андрей Иванович, Есим, смотрите. Да ведь он — метис. Это же одиночка, случайным подбором улучшенный конь. И его отец, должно быть, был ахалтекинец (увлеченная своими мыслями, достает измеритель, быстро обмеривает). Нет, не ахалтеке, а англичанин! Англичанин! Андрей Иванович! — кричит она в восторге, — улучшенный метис! Вот, вот она где цель и программа, вот назначение нашего хозяйства, сотни, тысячи Акбесты. Вот за кого борьба!.. За скаковых, выносливых, годных коней, за тысячи Акбесты. Вот кого мы должны давать. Давать исключительно под седло командному составу нашей армии. От Акбесты, от других подобных ему английских метисов и чистокровных будем множить и растить наших коней...

— Ты ошибаешься, Райхан, он не должен быть англичанином, — говорит недовольно Самат. — Нет, я убежден в этом, и ты не спорь, — решительно возражает он.

— Как тебе не стыдно, Болат? За что так мучишь его? — указывает она на Акбесты.

— Спроси у завфермой. Тот пятнадцать дней ездил и скакал на нем. А косяк его отбили сытые соперники. И вот, истощенный, измученный, он собирает свой косяк, а не может...

— Я убила бы этого завфермой. "Много наших табунов", — передразнивает акына Райхан. — "Табунов много, а толку мало", — пел бы ты лучше.

— Заезжены, — говорит Райхан, — а порода Акбесты.

— Что с ним? — спрашивает Андрей.

— Что? Загнан. Известно, тоже от Акбесты, все они скакуны, конечно! А видишь, вот эти жемчужины, брошенные в навозную кучу?! — говорит гневно Райхан.

— Заезжены, замучены, истощены сызмальства.

— Да, здесь не хватает только одного.

— Кого? — спрашивает, наблюдая за ней, Андрей.

— Бая Жексена, вот кого!

— И верно, — говорит Самат, — все по старинке. Довольно. Пора с этим покончить.

— Хозяйство до сих пор по-настоящему не дало ремонтных коней, годных для армии. Позорно, а терпим, — говорит Андрей всем.

— Все иначе, иначе должно быть, Андрей Иванович. Дадим ремонтных коней. И на первое время дадим из потомков самого Акбесты. Подберем. Перевоспитаем. А дальше добавим и от других, англичан. Побольше, побольше теперь нам родни Акбесты.

— А они тут есть, но смотри только, в каком виде, — говорит Есим.

— Запретить езду на них и молодняке. Какое варварство, — говорит Самат.

— И не только это. Разбить, перегруппировать табуны. Пасти отдельно молодняк и по возрастам. А жеребцов во главе с Акбесты взять в стойла.

— Как? Из косяка? Где это видано — табун без жеребцов? — переспрашивает удивленно Болат.

— Не умрут без них!

—Тебе игра, а мне ходить ловить их! С ума сошла!

— Не будешь больше ловить!

— Как! Отойди! — хочет отстранить он Райхан. Райхан не отступает.

— Больше нет привязи для жеребят.

— А кумыс? А доить кого? Бая, что ли?

— Тебе кумыс, а жеребятам — вот, — Райхан показывает фигу, — да?

— Я скажу завфермой! Он тебе протокол составит, под суд попадешь.

— Зови, где он, завфермой.

— Вот, Салим, смотри! Ей-богу, бешеная, — говорит Кеке.

— Райхан, родная! — спешит, восторженно глядя на Райхан, Салим.

— Ты снят с должности.

— За что? Райхан? — подходит близко Салим.

— За жеребят, за Акбесты. За все.

— Я всю жизнь доил кобылиц. Поил весь народ. Поил табунщиков. Пятьдесят кобылиц выдавал мигом. Мне награду надо... — говорит он всем, — а вот примчалась бешеная — и я безработный. Ну кого, кого теперь мне доить? (Делает обеими руками быстрые жесты доения.)

— Ты хороший доилыцик? Так будешь доить коров, — говорит, наклонившись, Райхан.

— Коров? Ко-ров? — разъяренный, как ошпаренный, вскочил Кеке. Злобно вращая белками, подступает к Райхан. — Я, мужчина, и бабьим делом? Вонючих коров? Недаром, знать... Сразу видно, ты баба: волос длинен, а ум короток.

— Разбить табуны по летам. Пасти эти табуны по отдельности. Отныне не прикасаться даже рукой ни к жеребятам, ни к таям, ни к другому молодняку.

— Вот когда мы дадим богатырских, достойных коней богатырям Красной Армии нашей...

— А ты знаешь, что разбить табун — значит иметь много табунщиков. Откуда взять их?

— Найдем, есть они.

— Где?

— Вот тут, — показывает на подошедших женщин, — вот они!

— Ты что, родимая! Баба за табуном лошадей! Тут смелость, отвага, сила надобна.

— По-твоему, это баранов пасти, что ли?

— И то, баба не пастух, — подхватили два других табунщика.

— Баба, да с куруком, да скакать за жеребцами! — рассмеялся Болат.

— Вон, все мужчины скачут. Силачи. Даже и они не удержали. Ты языком ладно стрижешь... Поди-ка, подступись! — хохочет Кеке.

— Дай сюда курук!

— Да, да, на-кось! Так тебе и далось! Это тебе не бумагу марать (смотрит в сторону женщин, насмешливо морщит лицо) и не штаны шить!

— Смотри...

— Посмотри-ка! — задвигались табунщики.

— Ого!..

— Стой!

— Удержалась! А крепка, — говорит Болат, мотая головой.

— А ну-ка!

— Ну-ка теперь! — задвигались в толпе табунщики.

— Не баба, а шайтан, — говорит, опираясь обеими руками в колени, приседая и смотря пристально, Кеке.

— У самых ушей!

— Умело!

— Как джигит — у самых ушей!

— Видели, как насмехался Кеке. А теперь черед за вами. Ну, что стоите? Накажите. Айда!

— Был один богатырь Кобланды. Была достойная подруга Кортка. Она взрастила волшебного коня Тайбурыла батыру своему. И ты, Кортка наша, расти сотни волшебных коней для юных наших защитников богатырей, а мы твои помощники, — заканчивает акын.

— Помощники, помощники твои, — вскидывая руку кверху, заговорили все женщины разом.

— Мускулы, сила! Что, Кеке? Такая мужчину сама разом подомнет. Смотрите на Райхан. Разве большая? А смелая... Держитесь за нее. Хорошо?

— Айда, давай лошадь! — говорит решительно старшая женщина.

— Давать — так всем! — заговорили все женщины разом.

— Айда, давайте им коней, — говорит, смеясь, Андрей. Весело, приветливо кивают головами Райхан и Есим.

— Баба, да с куруком, да скакать за жеребцами! — рассмеялся Болат.

— Вон, все мужчины скачут. Силачи. Даже и они не удержали. Ты языком ладно стрижешь... Поди-ка, подступись! — хохочет Кеке.

— Дай сюда курук!

— Да, да, на-кось! Так тебе и далось! Это тебе не бумагу марать (смотрит в сторону женщин, насмешливо морщит лицо) и не штаны шить!

— Смотри...

— Посмотри-ка! — задвигались табунщики.

— Ого!..

— Стой!

— Удержалась! А крепка, — говорит Болат, мотая головой.

— А ну-ка!

— Ну-ка теперь! — задвигались в толпе табунщики.

— Не баба, а шайтан, — говорит, опираясь обеими руками в колени, приседая и смотря пристально, Кеке.

— У самых ушей!

— Умело!

— Как джигит — у самых ушей!

— Видели, как насмехался Кеке. А теперь черед за вами. Ну, что стоите? Накажите. Айда!

— Был один богатырь Кобланды. Была достойная подруга Кортка. Она взрастила волшебного коня Тайбурыла батыру своему. И ты, Кортка наша, расти сотни волшебных коней для юных наших защитников богатырей, а мы твои помощники, — заканчивает акын.

— Помощники, помощники твои, — вскидывая руку кверху, заговорили все женщины разом.

— Мускулы, сила! Что, Кеке? Такая мужчину сама разом подомнет. Смотрите на Райхан. Разве большая? А смелая... Держитесь за нее. Хорошо?

— Айда, давай лошадь! — говорит решительно старшая женщина.

— Давать — так всем! — заговорили все женщины разом.

— Айда, давайте им коней, — говорит, смеясь, Андрей. Весело, приветливо кивают головами Райхан и Есим.

— Сотни лет, тысячи лет не подпускали женщин к лошадям. И вот настоящие хозяева пришли. Это вы. Вы будете заботливее. Больше будете жалеть коней. Айдате, задело... — и еще ласковее жмет руку старшей женщине, хлопает ее по спине.

— Три дня я с вами. Постился три дня. Покорен вам. Следую велениям вашим...

— Мои табуны здесь. Чую. Все они тут. Не правда ли? Они целы, мои табуны!.. — говорит, протягивая дрожащие растопыренные пальцы к сыну, Жексен.

— Табуны твои... они целы... их стало даже больше. Сейчас коней пять тысяч триста десять... И пусть множатся, — говорит, зверски сверкая зрачками, Самат.

— Пусть. Не давайте продавать, колоть табун мужикам.

— И доить не даем кобылиц.

— Так, так. И верно... пусть растут крупными задорными кони мои. Мои, — озлобленно сжал кулак бай и заговорил, обратясь к могиле: — Вот она, долина Бала-Шакпак, унаследованная мною от вас... Вот табуны ваши и мои, сонмом святых предков ваших и моих хранимые в студеных зимах, в темных ночах... Вот табунщики мои, вчерашие рабы мои. Мои! — решительно, яростно трясет бородой. — И моя жена... рабыня моя... Райхан. Не уйдешь от меня... Исполосую острием ножа черный преступный лик твой... Изменницы, жены моей. Помните, храните, — таинственно, близко склонился к остальным, — вот с чем пришел я сюда... А предки завещали... Сказали в посту, в молитве моей: "Бери свое... Все, все будет твое..." — изрекли они. Особо... Особо... следи за Акбесты!... Акбесты... Где он? Ну, как он? — наклонился бай к старшему сыну.

— Жив...

— Еще... Ему ныне только тринадцать лет.

— В табуне?

— Нет, в стойле...

— Зачем?

— Берегут...

— Пусть берегут. Придет день, увезу первого его. Следите. Держитесь теснее. Будьте крепки. Верьте. Ждите.

— Будь спокоен, отец... Держусь, уже впился зубами и когтями в свое добро, клянусь могилой предков моих, — подходит, целует полумесяц. Делают то же Сарсен и Асан...

— Табуны, лошади мои, табуны, — заторопился бай.

— Стой, отец, не ходи... — хотел удержать сын.

— Не стоит, не удерживай... Пойду, загляну в темноту ночи... Не стоит... Поздороваюсь с ними... Скажу, что я тут...

— Акбесты, это, должно быть, Акбесты. Узнаю тебя... тебя, счастье, звезда моих табунов!

— Мои кони, табуны, идите ко мне, мои, я среди вас...

— Вы мои... Вы ждете меня... А я вот среди вас... Не вы ли бежали из городов, с ярмарок, где вас продавали, обратно ко мне. Находили меня. А я сейчас среди вас... И вы? (Глядит на скачущих вдали от него коней.) Бежите от кого? От меня. Нет вы... вы мои. Идите, идите, глупые вы мои, — приговаривает он, приседая и тиская судорожно обеими горстями густую, росистую траву.

— Стой, тише!

— А что? — подъехал к Жамал Асан.

— Вспугнешь табун. А они, байталы, такие пугливые, дикие... \

— О, я знаю. Ты права. Они молодые, дикие. Да они не умеют пастись табуном.

— Не умеют... Чуть что, так шарахаются в разные стороны и несутся врассыпную, как дикие козы.

— А как хорошо! Хорошо, что ты сильная, смелая, умеешь делать то, что под силу только мужчинам.

— Ну, ладно, хорошо, хватит, — смеется она...

— А я ищу, сколько дней ищу тебя в горах!..

— Ищешь несколько дней? А дело где? Что скажешь колхозу?

— Как узнал, что ты в табуне, решил найти... встретить одну в горах и сказать все... все, что годами сидит во мне, гложет меня...

— Перестань! Я не буду слушать тебя тут...

— Горы безлюдны... ты да я, только вдвоем. Мы одни...

— Родная, сердечная! Все, все брошу ради тебя!

— Уйди прочь! Отпусти, — говорит разъяренная Жамал. Он не пускает. Она быстро вынимает ногу из стремени: — На тебе, нах-хал! — цедит она, крепко ударяя его в бок ногой. Он валится с коня. Слетел с коня Асан, смотрит умоляюще:

— Боже мой, за что же, Жамал? За любовь?

— Сказано, молчи, — смеется чуть виновато Жамал.

— Хватит, довольно на сегодня, — говорит бай и, быстро сорвавшись с места, сгорбленный и страшный, издавая звук воющего волка, летит к кобылицам. Они захрапели, шарахнулись. Дико, неистово, со ржанием понеслись они врассыпную... Понеслись неудержимо. Жамал испуганно оглянулась.

— Ой, таутеке! Вон, погляди, таутеке! Я видел, — говорит, садясь быстро на коня, Асан. Он скакал рядом с Жамал. — Испугались таутеке, подлые... Я поскачу, скажу табунщикам... Ого, бедная, не удержишь, ни за что не удержишь их теперь. Скажу вашим, поскачу я.

— Скачи, пошли их! — бросила Жамал, подстегивая коня, и улетела с поднятым куруком.

— Скажите, — говорит он Сарсену и Асану, — передайте, одну вот эту, она пожирнее {указывает на серую), заколите себе. А другую пусть продаст на закол. Деньги, деньги тоже нужно копить, скажите ему. В районе ежегодно продавал на ярмарках. Даже косяками продавал, так лучше... Скажите.

— Слезайте, — говорит Салим.

— Чего слезать? Раздавай и все. А то разбредутся табуны... — говорит нетерпеливо Болат.

— Не стоит. Это зарплата! Я отвечаю... Нужно, чтоб расписались все собственноручно.

— Но я не умею расписываться, — говорит один из табунщиков.

— И я тоже. Зря возите.

— Не умеешь, так палец приложишь. Я отвечаю — нельзя. Слезайте, идите.

— Целый час водишь, табуны покинули — всех в кучу.

— А табуны дикие, без жеребцов, все вразброд. И ты еще тут, — говорит Болат.

— Ой, джигиты, беда! Айда на коней!

— Напугают остальные табуны! Скачи! — кричит Иса.

— И напугали. Пошла беда! — садится на коня молодой табунщик. — Несутся потоками байталы с гор.

— Это байталы Жамал!

— То-то. Баба-табунщик? Довела, — дразнит старик.

— А что баба? Это байталы дикие, — говорит старшая женщина.

— Гнать вас от табунов, — кричит старик, скача. — Все, псе табуны напугали!

— Джигиты, скачите. Потеряем целый табун байталов. Скачите. Остановите. Иначе понесутся и след простынет. Они и так взбесились сейчас.

— Джигиты, разбейтесь надвое. Болат, Иса, ты и ты, — выделяет она четверых, — оставайтесь за остальными табунами. Соберите. Следите, не слезая с коней. А вы! Но мало вас! Кто. же еще? Скачите за байталами, гонитесь, верните, — говорит торопливо Райхан.

— Мало людей... А они скачут по пять, по десять и в сотни сторон, — говорит Есим тревожно.

— Упустишь — потеряешь. Ну, скачу и я сама.

— Постой, ты собирай здесь людей. Поскачу я. Ты только шли людей за нами... — говорит Есим и скачет.

— Райхан, шли за нами людей. Знаю, это погоня суровая. Они бегут в пески. — Акын скачет в другую сторону.

— Скачи, Есим. А я слезу с коня... до возвращения твоего...

— Держи, держи крепче! — кричит она на скаку.

— Держи, держи крепче! — кричит Райхан...

— Мужчины! — говорит сердито Райхан.

— Ты, ты виноват во всем! — шипит Кеке. Он с запыленным лицом и бородою... — Там кобылы тоскуют. А тут жеребцы беснуются.

— А ты что глядишь? Заступник кобылиц!

— Сердце ноет, ей-богу, сердце ноет... Ты... Ты женщина-мерин, вот что!..

— Ты знаешь, что и им хочется не холостяками, не вдовами как... как, — осекся Кеке.

— Ну, а ну-ка! — сердито подходит Райхан.

— Ну, пошли, кобылам муж нужен, а им вот (показывает на жеребца) — бабы. Ну что же? Что же это... Там в горах косяки разбрелись. Байталы разбежались. Здесь этот помирает с тоски. Пропал совсем...

— Ничего ты не понял, — смеется снова Райхан.

— Нет, понял.

— А что понял?

— А скажи вот, ну вот, почему ты не выходишь замуж? А? Ну почему? Не замужем сама, так и хочешь, чтобы все тут были холостыми да вдовами. А вышла бы замуж, ну и поняла бы, что и его не надо мучить. (Тычет в морду лысого.)

— Ну что, вернулся акын? — спрашивает Есим.

— Нет... а вот уже трое суток. Трое суток без пищи, без питья.

— Неужели погиб в песках?..

— Я взяла воду (указывает на турсук). Поеду сама на розыски. Иначе погибнет человек.

— Нет, дай турсук. Поскачу я..

— Но ты сам только вернулся, измучен.

— Ничего. Дай турсук.

— Не дам, поскачу я сама...

— Нет, нельзя, — говорит решительно Есим, отбирает турсук, скачет...

— Спасибо!

— Не надо... Не смущайся, — говорит акын, голова его снова падает. — А ты права! (Забылся, снова очнулся.) Четверо суток в песках, в жару. Уже умирал от жажды, а рядом текла вода...

— Жизнью буду обязана тебе. Ты учишь нас, учишь меня... только бы ожил... — приникла Райхан к лицу акына...

— Вот акты. Акты! (Бьет по бумагам.) Провал. Провалила она приказ высшего командования? Десятого октября! Срок на носу. Срамиться перед Красной Армией, перед лицом целой воинской части. Позорный провал. (Мечется по комнате.)

— Кто говорит, что провал? — спокойно спрашивает Андрей.

— Кто? Спроси у табунщиков. У Кеке, Болата. Они пять-десят лет с табунами... Косяки бредут беспризорно... Жеребцы грызутся... губят друг друга... Байталы одичали, взбесились... Погибает человек... При смерти, и кто? Акын! Что скажет народ? Акын погиб из-за нее... Пропали байталы. Где их искать?

— Пропали байталы. Пропали! — говорит, ехидно улыбаясь, Самат. — Пропали, чтобы попасть хозяевам в живот...

— Откуда, Самат? Счастливец! — говорит усатый.

— Да был конь. Откармливал долго и вот заколол. Садитесь.

— Устрой и мне!

— Достань, дорогой Самат, и мне!

— Ну не оставь и меня! — кинулись со всех сторон к Самату.

— Казы! Какое казы! Жизнь отдам за один благодатный запах...

— Будет, достану... только пейте и ешьте, — говорит, почтительно усаживая гостей, Самат.

— Ну что, плохо?

— И хорошо и плохо! — говорит, поочередно разводя руками Кеке.

— Что хорошо?

— Жеребец хорошо, мужик хорошо, кобылица хорошо, баба хорошо.

— А что плохо?

— Мужик нет — баба бесится, баба нет — мужик дурак. А Райхан баба хорошая, сладкая.

— Ты говори о хозяйстве.

— Это хозяйство.

— Как?

— Выдай замуж... Скажи, партия приказывает — айда замуж. Доставай мужика! — прикажи ей.

— Ты что это? Во сне?

— Во сне? — вскипел Кеке. — Ничего ты не понимаешь. Райхан замуж — и все будет хорошо. И байтал не побежит, и жеребец будет рад... И Кеке рад будет. Праздник совсем...

— Ах, хорошо!

— Что такое? — спрашивает Салим.

— Ну женись, женись! (Указывает на спину Райхан.) А жена какая! Э-эх! Ну, понял? А я даю бата.

— Благословите! — Салим делает молитвенный знак.

— Аллах акпар! Ну, умри, а женись, родной!

— Ну что, плохо? Не поддается?

— О, смотри, Андрей Иванович!..

— Это ремонтные кони. Все потомство Акбесты, — говорит Райхан. — Выглядят хорошо. Рослые, статные.

— Потомки Акбесты, а ими едва ли может гордиться их отец, — недостаточные, — говорит Андрей.

— На них печать прошлого, ты прав, — отвечает Райхан.

— Ты все же права, но ремонтных коней переведи в стойла. Ты знаешь, что твоей работой интересуются далеко за районом... Готовься, готовься, как к большому делу, — сказал он на прощанье.

— Скоро, скоро все будет хорошо. Все, все твои кобылицы со всеми твоими детьми будут вокруг тебя, а ты всегда с ними. Праздник будет, — говорит Кеке, улыбаясь и трепля Акбесты по губам.

— Мы ведь на стороне Райхан! Докажем, что права Райхан, а не Самат. Не правда ли, докажем, да! — говорит Есим. Женщины смеются, уверенно кивают ему в ответ. Подходит акын.

— А, наши сказочные Кортки, — смеется он, — и богатырские кони их!

— Шлифуют алмаз — и получается сверкающий бриллиант. Вы шлифуете неплохо. Точно молодые Акбесты, — говорит акын.

— Где там, далеко еще до Акбесты. Это только намеки, — говорит Иса.

— Все впереди... Что скажет еще командование? — говорит Есим.

— Вот сдадите первых боевых коней, многих Акбесты — и я тогда сложу песню, поэму, такую поэму о сказочных героинях, женщинах, вырастивших сказочных коней... О Жамал... О Шолпан, об Алме... — указывает акын, смеясь, на каждую из близстоящих женщин. — Такую песню сложу, что весь Казахстан, весь Великий Союз запоют эту песню!

— Вот, смотрите, разве не права Райхан? — говорит Жамал, трепля по губе Серого...

— Мы и самой Райхан кое-что покажем. У них жеребцы из ее двора, так у нас ремонтные кони, — смеется Иса, — что там Кеке, так у нас Жамал...

— Плохо расчесаны гривы, — говорит он, указывая на жеребцов с недовольным видом.

— Я причесывала вчера.

— Только вчера, — говорят женщины.

— "Вчера!" — передразнивает Кеке. — Небось сама-то расчесалась. И мужа не ждешь, а расчесалась. Пусть и у них нет барышень сейчас... Тоскуют, правда, бедные, но все одно — посмотри-ка на них. Разве не хотят они быть красивыми? И причесаться, и подушится... и в зеркало посмотреть? Как ты, или ты, — обращается он к смеющимся молодым женщинам. Он гладит себя. Жеманится и рисуется как бы перед зеркалом. — Хотят! Спроси, все хотят... О, это, брат, кавалеры... щеголи... Держись только, — говорит он, любуясь лысым красавцем... Женщины начинают быстро расчесывать одного, другого.

— Но правда, что они не Акбесты, — продолжает Кеке.

— Почему не Акбесты?

— Чем не Акбесты? Хуже, что ли? Орел! — указывает первая женщина на жеребца около себя.

— А Вихрь чем хуже? — говорит другая, указывая на своего.

— Но, но, но, — раздражительно заговорил Кеке.

— "Но, но, но", — передразнивает его первая женщина.

— Тебе бы только был Акбесты. Сказала мне Райхан, что от всех моих будут Акбесты... и еще какие!

— "Орел!", "Вихрь!", — передразнивает Кеке. — "Будут Акбесты!" У плохой собаки кличка Волкодав. Вот что. Помалкивай лучше, — говорит он, как бы оскорбляясь, и отходит дальше.

— Здрасти, здрасти... Вот, — говорит Кеке, показывая на людей, — гости, друзья пришли к тебе... — и, обращаясь к Райхан, приложив руки к сердцу, продолжает: — Все понимает, все говорит мне. То скажет: "Где это Кеке пропал? Я пить хочу... А то скажет, а то скажет... — задерживается он, многозначительно смотря на Салима и Райхан по очереди, — ну когда же ты женишься, наконец? Все обещаешь, обещаешь... А я все жду, жду, говорит он, у кобыл нет коня, он говорит сегодня утром...

— О нем уже знает военный округ. Заинтересовалось командование. А ты знаешь, что это значит?

— А что? Потребуют его родословную?

— А ты имеешь ее?

— Акбесты скажет сам за себя...

— Сомнительный эксперимент, непроверенный опыт. Пусть редкий, а случайный экземпляр казахского коня. А ты все хозяйство, хозяйство военное, оборонное строишь на голом эксперименте. Вот чем все пахнет.

— А, так говоришь пахнет? — строго посмотрела на Самата Райхан. — Ну так давай уж напрямик... Ты тоже отвечаешь за все... Хорошо начал. И вот Акбесты из табуна твоего отца. Ты должен знать все. Скажи правду о нем!

— Здесь? Все? — вытаращил удивленные глаза Самат. — Что с тобой? В уме ли ты?! — хохочет он. — Я учился, служил. Был всегда в городе. Нашла же свидетеля!..

— И ты не знаешь?

— Откуда? — пожимает плечами Самат.

— Так ты должен знать. Болат. Ты всю жизнь был табунщиком у них. Скажи ты, — наступает Райхан на Болата.

— Вот, милая, все думаю и думаю и никак не вспомню, откуда и как только получился он?

— Ну, каким был его отец? Таким же?

— Ну, где там, — морщит нос Болат, — тот, которого называли отцом, даже одного копыта его не стоил. Был словно не конь, а кошка!

— И ты не знаешь, откуда взялся Акбесты?

— Да нет, откуда мать его я знаю!

— Видишь! Откуда он — неясно, неведомо никому!

— Нет, он должен быть, он и есть потомок английской чистокровки...

— А доказательство? А родословная?.. А биография его отца и матери? — сыплет вопросы, злобно торжествуя, Самат. Райхан молчит... Молчат, понурив головы, Есим, Кеке и Салим. Нахмурив брови, что-то вспоминает акын.

— Послушайте, — приблизился он к Райхан и Самату. — Я вспоминаю, что тринадцать или четырнадцать, да, четырнадцать лет тому назад бай Жексен продал несколько кобылиц одному генералу. У него были знаменитые скакуны, английские. И вот одна из этих кобылиц, я помню, о, хорошо помню, это была мать его, — указывает на Акбесты акын и радостно улыбается, — прибежала осенью обратно из генеральской конюшни.

— И верно, ей-богу, это была его мать, — засиял и Болат. — Права, ты права, стой на своем, ты права, милая Райхан, — говорит он и с восторгом обнимает, хлопает Райхан по спине.

— Пой. Ну пой же!

— О чем? Ты что? — говорит удивленно акын.

— Что тебе песня? Что плюнул, что плеснул воду — и все. А сколько поешь зря. А тут? Тут жизнь, свадьба (показывает на людей и на коней), всем, всем свадьба, — пой.

— О ком? И о чем петь?

— Пой о Салиме. Перед Райхан пой. Есим что? Все равно не женится, а Салим? Пой, хвали его.

— За что хвалить его?

— Хвали, хороший джигит, значит, хороший муж будет, — сует он настойчиво домбру.

— Но как хвалить?

— Пой, ну, хвали, говори, что джигит — аргамак, скакун... (решительно и радостно взмахивает обеими руками). Пой, что этот джигит Салим, не Салим, а сам Акбесты...

— Ты что так мало даешь? — наступает женщина.

— Нет больше.

— Как нету?.. А это куда? — говорит сердито другая женщина, указывая на большую порцию овса, отмеренную особо.

— Куда прячешь?

— Это? Это для Акбесты! Не знаешь, что ли?

— А почему ему больше, а Мереу меньше.

— Почему обижаешь Орла?

— А Вихрь? Что это тебе не Акбесты, что ли?

— Давай, давай, ну-ну, дальше, — говорит сурово Кеке.

— Давай, так давай сюда! — рвет из его рук скорей первая женщина. — Тысячу раз Райхан говорила: корми одинаково, а ты все Акбесты, Акбесты.

— Акбесты — военный человек, будет Красный Армия смотреть. Округ!

— А наших что? Не думай, и их попросят!

— Акбесты командир, корпус, а ваши — эскадрон. Пошли, айда. Ну, — теснит он женщин мешком.

— Здравствуй, родной мой! Здравствуй! Ты тут, в плену. А я прибрел к тебе. Твой, твой хозяин! Тебя хотят увести. Показать войскам... А там — под пулю? Н-е-ет. Не будет. Не позволю. Защитник, заступник есть у тебя. Это я. Скоро, скоро будешь со мной, у меня. Отделили от косяка, заперли. (Смотрит на двери.) Все равно не удержат... А это кто? (Смотрит на соседей Акбесты — на лысого... на светлого с другой стороны.) Ох, ах... вот они кто? Точно Акбесты... Точно ты. Да, все одной крови. Твоя мать была бегунья... Я, продавая ее, знал, что она прибежит обратно ко мне. И она прибегала. С Ботовской ярмарки, из Андижана, из Ташкента. И продал я ее генералу. И она принесла, пришла ко мне, имея в утробе тебя, угадала! И как узнала, что ты англичанин? Райхан (злобно стискивает зубы), жена! Третья жена моя. Вырвалась сама, взбесилась, ушла сама, и хочет все, все вырвать из моих рук... Нет... Не дам... Все равно все мое... И ты, Акбесты, первый будешь со мною... (Заворошился, достал острый нож, сверкнуло лезвие. Закинула рука нож над головой Акбесты. Остановилась.) Не то... Не так. (Придвинулся ближе. Достал гриву коня, отделил пучок волос, срезал их. Приблизил к лицу, приставил ко лбу, зажевал губами, закрыл глаза, подержав волосы у лба, поднес к губам.) Су-у-уф! (Дунул на них и тщательно засунул за пазуху. Отодвинулся назад. С наружной стороны считает стойла.) Шестой... седьмой... (Чертит крест на стене своим ножом.)

— Что-то подозрительно, — говорит озадаченная Райхан.

— Подозрительная охота, — говорит Есим и добавляет: — Вот что, выведи Акбесты, Кеке. Переведем на несколько дней его ко мне, в наши стойла...

— И посмотрим, что будет дальше, — согласилась Райхан. — Выводи Акбесты.

— А я сегодня сам переночую в стойле Акбесты, — говорит Кеке.

— А, Акбесты ты готовишь? Это неплохо, — сказал Самат.

— Куда готовим? Никуда не готовим, — удивился Есим.

— Как? Ты разве не знаешь? Есть приказ командования привести напоказ, на аттестацию и Акбесты ко дню приема ремонтных коней...

— Вы знаете, что день приема воинскими частями, командованием ваших коней — десятое октября?

— Как? — забеспокоился Есим.

— А что вы думали? И какое внимание! Командование. Воинская часть приедет принимать... Это впервые.

— А вы что? (Смотрит на обеспокоенные лица женщин и Есима.) Вы, я вижу, еще мало торопитесь! Раскачаться не хотите? А знаете вы, что ваши кони должны быть не дикими, а должны давать и щупать и обмеривать себя, и, главное, должны свободно входить в вагон! В вагон. Вот что! А вы и не подумали об этом? — говорит Самат.

— Да, да как раз и не подумали, — говорит, отходя от мужчин Жамал и, подтолкнув смеющуюся женщину, идущую рядом с ней, добавляет: — Ишь ты! Учитель! Заявился, когда осталось только три дня...

— Дурень! Большой, а дурак, вот ты кто. Но неужели ты не понимаешь, что не пойдешь в вагон, так пойдешь ногами тысячу верст. И что тогда станется с тобой! (Треплет по шее, по губам.) А тут сел в вагон — и сам привезет. И еще скорым поездом понесет. Да ты понимаешь, что ты первый, первый из всего этого табуна увидишь такую почесть!.. Ни отец твой, ни мать сроду не видали ее. Да хоть взять бы меня. Вот говорю о поезде, а сама еще ни разу в жизни не ездила... А ты поедешь, и раньше меня!.. Ну, понял, образованный человек? Ну, айда, пошли, — уверенно повела она.

— Ну же, глупыш, ну! — потянула Жамал, и конь уверенно зашагал по настилу. Зашел в вагон.

— Ну что, мы не подумали, да? — смеется она.

— Браво, браво! — качает головой Самат. — Когда же это? И как догадались?

— А это вот наша Жамал, наши женщины придумали, — говорит, посмеиваясь, Есим.

— Послушай, Есим, ты сейчас едешь со мной в район!

— Зачем? Ты видишь, у нас какая горячка тут?

— Да, и именно поэтому... Надо поехать в район и получить самому все инструкции, указание по сдаче коней... Ну, собирайся, живей. Айда!

— Сообщи Райхан, что меня вызвали в район... (Смотрит на солнце — оно садится за высокий холм.) Скажи, что вернусь только завтра.

— Что? — подошел быстро Сарсен ко второй фигуре.

— Акбесты не здесь. У Есима. Там, в отдельном маленьком дворе, где квартира Есима. Скачите туда...

— Это он?! Негодный! — разочарованно и в отчаянии он ударил себя кулаком по виску.

— Вот и вся сумма! — усталая, озабоченная, смотрит на Салима Райхан. Пристально глядит Кеке в затылок Салима: спина и затылок, белый воротник.

— Райхан! — окликнул он холодно. Посмотрела из-за абажура Райхан, улыбнулась.

— Что! Пришел опять нас женить? — смеется она.

— Нет, — говорит сурово Кеке.

— А что?

— Ты не выйдешь замуж!

— Как?! — встала с места смеющаяся Райхан. — За что же такое наказание? — подошла к Кеке и, видя его суровое лицо, нахмурилась, тронула за плечо.

— Видел охотников за Акбесты.

— Видел? Кто? — подступила Райхан.

— Говори! Скажи все!

— Спроси у этого джигита.

— Он знает. Он все знает.

— Ложь! — крикнул он.

— Скажи сам! А то скажет Кеке!

— Райхан, милая... Разве забыла, кем я был тебе давно. Продолжая говорить, он приближается, хочет обнять Райхан. Она впилась в него глазами.

— Кого видел недавно? — крикнула Райхан, осадила его. Смотрит сурово, пристально...

— Сторожи! — сказала Кеке и сама села за стол. Сбились ее волосы, пристально и задумчиво глядят в пространство ее глаза.

— Когда-то это был мой идеал. И теперь я отхлестала идеал несчастной темной юности моей!..

— Есима нет. Акбесты один! — быстро выбежала она из комнаты... Поспешно садится на коня. Стегнула его.

— Ты один? — спрашивает она. — Да? А что?

— Не успели с несчастным телефоном! — злится Райхан. — Жилье разбросано по горам, люди рассеяны... Побеги, беги скорее, буди... позови людей! Где Акбесты?

— Тут, во дворе... Но что случилось?

— Враги, охота за Акбесты... Беги в ближайшее жилье... Но вдруг насторожились оба. Прислушались. Сильно залаяла собака. Это лает чей-то пес за углом. Взглянула Райхан в дверную щель.

— Опоздали, отрезаны. Есть ружье? — говорит торопливо Райхан.

— Нет, откуда?

— Эй, стой!

— Хватайте, бейте ее! — командует он.

— Разойдись, стой!.. — кричит Райхан, но видит, издали наведены на нее дула...

— Живьем Акбесты, живьем! — кричит бай.

— Скачи, спасайся! — кричит Иса.

— Уходит, стреляй! — командует бай.

— Дай помочь тебе, — приближается он, смотрит хищно.

— Стой! — скомандовала Райхан, наведя браунинг, выстрелила на улицу, снова наводит дуло.

— 2-30. Петров. Зайди ко мне.

— В город! — скомандовал коротко Самат. Посмотрел на показатель бензина — полный!

— Ущелье Амансай, у подножия скалы Найзатас, — буркнул Сарсен.

— Жулик! Ловите его! — кричит Иса.

— Братва! — кликнул он жуликов. Все жулики сорвались с мест. Самат глядит насмешливо на Ису и командует:

— Держите его, это беглец. Я давно слежу за ним.

— Ловите, ловите его!

— Нельзя, нельзя драться в порядочном обществе, — смеются жулики, подмяв под себя Ису. Но рванул Иса, разбросал жуликов, бросился на улицу. Смотрит Иса в разные стороны. Горят тусклые фонари по краям грязной улицы сонного города. Простыл след беглецов. Бежит по улице Иса.

— Воинские части уже в районе. А завтра утром придут командиры. Ровно в десять, чтобы ровно в десять утра. Главное четко и точно. А во-вторых, бодро и весело, — говорит он, с улыбкой глядя на Райхан. Она грустит, молчит, поникла ее голова.

— И без него... без Акбесты с каким лицом явлюсь я туда? Родной мой! Куда я?! — зашаталась Райхан, быстро закрыла лицо обеими руками. Остановилась. Сокрушенно вздохнул и Кеке.

— Ну, полно! Акбесты вернется. А что завтра без него, так за него все скажут его сыновья и дочери. Довольно, ты сделала все, ты ни в чем не повинна, ну, кончено, отбрось теперь все. — Он достал платок, вытер слезы на щеках Райхан. — Знаешь ли, это вовсе не военный нрав, — смеется он.

— Смотрите за Райхан. Веселите ее, устройте сегодня вечером хорошую, дружную компанию. Скажите это и женщинам. А ты пой, акын, ей песню про героиню Кортку. И знаешь ли, пой то место, где хищный враг Алшагир пришел набегом на ее аул. Пой это и даже присочини от себя, — смеется он, — и расскажи, как не сломило горе сильную и мудрую Кортку. Одним словом, веселитесь. Но смотрите, однако, чтобы только не проспать! — грозит пальцем и смеется он, тряся руку акына.

— Э-э-х! — сокрушенно вздохнул Кеке, любовно смотря на Андрея.

— Что? Что с тобой? — обратился к нему Андрей.

— Эх, был бы я партия! — качает головой Кеке.

— Ну и что бы тогда?

— Был бы я партия — отдал бы сейчас военный приказ.

— Какой приказ?

— Какой? Не видишь? Нападает волк на косяк — Акбесты защищает. Нападает на Кортку Алшагир — батыр защищает. А тут? — пожимает он плечами. — И вот отдал бы я приказ — молчать, Андрей, руки по швам, Андрей, и... и жениться на Райхан, Андрей!.. Вот что бы приказал.

— Они большие инженеры. Ищут дорогие камни в горах. А я переводчик-толмач.

— Рахмет, рахмет! — приговаривают они, раздавая деньги.

— Щедрые, щедрые инженеры, — говорит казах встреченному в ущелье.

— Вот скала Найзатас. Скоро должен явиться Самат. Явится, и тронемся быстро в сторону границы — Акбесты на поводу.

— Он не щиплет травы. Не думает ли о своем стойле?

— Лучше умри, чем попадешь к ним! — сказал бай, слез с коня, поднялся на камень, взял на прицел. Выстрелил. Акбесты дернул на скаку правой задней ногой, но скачет дальше. По правой ноге потекла кровь. Не хромает. Скачет и ржет он. Выстрелил снова бай. Не попал. Конь перевалил через холмы, исчез с глаз.

— Придет хозяин, возьмет, а пока останется у нас, — говорит он казахам. Взяв деньги, казахи разъехались.

— Не видел белого коня?

— Видел.

— Где он? — спрашивает Сарсен.

— Да он уже пойман.

— Кем?

— Одними русскими тут.

— А какие русские, военные?

— Да нет. Ищут камни, инженеры. Я показал камень и взял денег. Говорят, здесь будет завод. Нашли дорогой камень.

— Лошадь ваша, так возьмите. Покажите только главному инженеру ваши бумаги, — говорит инженер.

— Руки вверх!

— Стой!

— Слезай! — командуют на скаку они. Самат, повернув машину, высунулся, выстрелил раз, другой... Тронулась вверх по дороге машина. По бездорожью, по камням скачут наперерез кони. Они настигают. Стреляют верховые. Смотрит Самат — дорога идет по краю обрыва. Пересекают ему дорогу Есим и инженер. Винтовки их наведены на Самата. Самат быстро, круто поворачивает руль. Машина несется прямо на край обрыва. Стреляют ездоки. Выстрелил раз Самат. Пустил машину с размаху. Полетела в пропасть машина с Саматом. Смотрел пристально за машиной бай. Рванулся в последний момент. Удержал его военный. Полетела и грохнулась машина на камни, перекувыркнулась.

— Как благословлял час твоего рождения, так благословляю час твоей гибели, — говорит бай, что-то прошептав, делает бата.

— Ну, где же они? — говорит первый командир.

— Собрались со всей долины Бала-Шакпак! Тут все люди нашей долины, — говорит Андрей.

— Лучше бы весь Бала-Шакпак, и горы и долину его, сделать одним огромным объединенным хозяйством особого государственного значения... — говорит первый военный.

— Мы, люди этой долины, только будем рады, — говорит Андрей, но беспокоится, смотрит на часы. 10 часов 15 минут. Смотрит с досадой в даль улицы.

— Однако, где же они? — говорит второй командир.

— Но когда же, скоро ли? Когда же они? — беспокоится Райхан. Стоят около своих оседланных коней Райхан, акын, Кеке, Болат, Жамал. Кеке весело шутит с Райхан:

— Все, все в порядке, — отдает он ей честь. — Все в порядке, товарищ полковник, — говорит он.

— Ну, я полковник, а ты кто? — спросила Райхан.

— Ты полковник, а я атутант, жолдас командир, — говорит он. Райхан смеется и смотрит пристально на его грудь. Там оборваны пуговицы.

— Товарищ адъютант, у вас нет ни одной пуговицы, и вы вообще неряха, — говорит она. — Сними спецовку. (Сама сдергивает с Кеке спецовку.) Женщины, сюда! Есть нитки с иголкой? Пришейте ему, — передает она Жамал.

— Адъютант на параде перед нашей Красной Армией и — в ночной сорочке, — смеется Райхан.

— Вот, вот они! — закричали вдруг.

— Где же, где же они? — начинает нервничать первый командир.

— Что же это с ними? — волнуется Андрей. Смотрит в даль улицы Андрей. Но вот оживление среди ожидающей толпы. Зашумели.

— Едут, едут! — оживились люди на возвышении. Появились в конце улицы длинные ряды всадников.

— Ура, Акбесты!

— Ура, Райхан!

— Ура, табунщицы! — кричат из толпы. Летят цветы, букеты роз, букеты астр падают на спину, на гриву Акбесты. Взяла на караул кавалерийская часть... Сверкнули сабли, взята к плечам. Парадно, торжественно застыли бойцы в ожидании. Проходит, проходит длинная лента белых статных коней. Все летят цветы. Все бодрее играет музыка.

— Это первое поколение наших питомцев. Все лучшее, подлинно лучшие поколения у нас впереди. Следующий год и последующие годы за ними принесут настоящую, заслуженную славу нашим горам, нашей скромной долине. И мы счастливы жить и трудиться одной великой мыслью, что наши любимые кони будут верными, боевыми друзьями наших героев командиров, наших маршалов и самого Климента Ефремовича! Ведите наших коней как дань нашего сердца, привета дочерей и сыновей народа героям нашей Красной Армии.