Ведь это все и есть Россия. И эта Россия не ставит вам условия признавать тебя своим, лишь тогда, когда ты скажешь, что признаешь или поклоняешься белому царю. Наоборот, она к этому вопросу в безразличии. И говорит "приди, приучайся". И если мы честные сыны нашего народа, то как должны представить эту Россию нашему народу, конечно, должны сказать, что она твой друг. Это и будет истиной нашей и народа.

Значит, эта истина пусть выражает истинно важную для народа. Мы обязаны сказать народу нашему, что его самый важный друг — это русская культура. Ну ясно, однако, что для Уразбаев во всем сказанном нет ни единой доли истины. Когда Абай закончил на этом часть своих рассуждений, Ербол понял искренно и про себя с негодованием подумал о Кокпае. Не только Уразбай, а даже Кокпай в одной недавней своей беседе при Ерболе говорил: "Если есть хоть один недостаток у Абая, то это его чрезмерное преклонение перед русскими". Вот это и вспомнилось было Ерболу сейчас. Дальше Абай переходил к своим выводам из всего сказанного.

Дальше Абай начал расспрашивать о своем друге Павлове.

Абая искренно огорчило отсутствие Павлова.

После слов: "завязались общие разговоры".

Абай заговорил о своем новом русском друге Павлове, с которым он познакомился прошлой зимой в Семипалатинске у Михайлова. Павлов только что прибыл сюда в ссылку после долгого тюремного заключения в Тобольске. Тюрьма и этапные пересылки вызвали у Павлова туберкулез легких. Михайлов, рассказывая об этом Абаю, сказал, что Федору Ивановичу было бы очень полезно пожить летом в степи, попить кумыса. И теперь, отправляя Магаша встречать Абдрахмана, Абай передал с ним Павлову приглашение приехать в аул, обещая принять его как почетного гостя.

Абай искренно огорчился.

Абай старался проводить с сыном как можно больше времени. Ему было радостно думать, что мечта его исполняется, что его любимый сын получает русское образование. Он с удовольствием слушал долгие рассказы Абиша о том новом, что видел тот в России, и расспрашивал его сам о новостях науки, о железных дорогах, о фабриках и заводах, о русских учебных заведениях, о Петербурге и о других больших городах. Часто разговор переходил на русскую литературу, отец и сын говорили о новых книгах Толстого, Достоевского, о стихах Некрасова.

Но порой Абай вдруг становился... (дальше текст страницы 19).

С одной стороны, Абай смотрит с радостью на своего сына Абиша, уже успевшего получить хорошее русское воспитание. Радуется, находя в нем много общего с настоящими культурными людьми, ему приятно слушать, когда говорит подолгу Абиш. С другой стороны, Абая интересует все новое в России. Он расспрашивает про теперешний Петербург, о новостях науки, культуры. Расспрашивает у сына относительно железных дорог, кораблей, про высшие учебные заведения. Хочет узнать о разнице между отдельными большими городами России. Он также интересуется фабриками и заводами России.

Рассуждая дальше, становясь все больше разнообразно находчивым, Абай вспомнил еще об одном примере. Возвышая голос и широко разводя ладони, он говорил:

Как смотрят на них вот такие, живущие вплотную рядом с нами, люди, как Уразбай, Жиренше и даже наш Такежан? И, с другой стороны, что думает о них казахский народ? По Уразбаю, Россия — это лишь владычество белого царя. Он ей покорен и ее боится. И, угождая ей, все норовит или для себя, или для сына своего выгадать чин волостного управителя, старается нажиться и одновременно через него и изничтожить своих противников — соперников. А про себя он вовсе не друг и этой даже России, связан с нею лишь расчетами. Для всей их группы истина о России только в этом и выражена. А вот если бы попробовали мы сказать за сегодняшние поколения казахского народа, то как же должна представиться Россия нам?! Это, во-первых, не говоря даже об известных вам мудрых русских книгах, об известных вам гениях мысли, прежде всего неизмеримая, неисчислимо великая культура... Это — бесчисленные города и наполняющие их школы, лечебницы, библиотеки, великолепие городских зданий. Это железная дорога, теперь пришедшая в Сибирь. Пароходы, плавающие по Иртышу. Это, наконец, российские фабрики, заводы, часть продукции которых вы одеваете на себя, обретаете для дома.

Вооружаетесь орудиями труда, отдельными машинами тоже оттуда.

Задумавшись немного, Абай заключил: "Это, видимо, новый вид борьбы, рожденный новостями последнего времени. Я не слышал об этом и не читал в книгах до сих пор. И вправду, такой мощный объединенный труд должен за свое право тягаться так стойко и сильно. Очевидно, это все и есть самая последняя новость России, нужно и важно интересоваться этим, хорошо, что ты осведомлен об этом".

Уразбаю не понравился теперешний вид Базаралы. Верный своему упорству, он заговорил с лукавством.

Не желая дальше объясняться, Базаралы возразил с горькой усмешкой.

Базаралы вспомнил тут многих русских каторжников из просвещенных русских людей и из стойких борцов русских крестьян, виденных им на каторге, но говорить сейчас тут что-либо в их оправдание он счел за лишнюю просьбу слов.

Этот вопрос Абиша произвел большое впечатление на сидевших тут молодых людей — Магаша, Какитая, Дармена. Хотя они сами были близки к этим событиям, но не догадывались спросить об их смысле у Абая. А сейчас пытливые вопросы Абиша заставили задуматься и их самих. Причем Магаш и Какитай думали о том, как бы они ответили, если бы Абиш спросил у них. А Дармен, сильно заинтересованный тем, как ответит Абай, нетерпеливо смотрел на него.

Вопрос Абиша заставил Магаша, Дармена и Какитая насторожиться. Они и сами не раз горячо спорили об этом событии, но не догадывались спросить Абая. И теперь джигиты подняли на него глаза, с нетерпением ожидая ответа.

Абай слушал сына... (дальше текст).

За время следующих вечеров бесед Базаралы раза два вспомнил случаи своей жизни на каторге. По ходу беседы для примера о человечности и дружеской помощи людям он рассказал о помощи, полученной им от русских людей.

От меня для них хоть бы пользы на ломаную иголку. А вреда и опасности былое гору... Как назвать такой поступок людей?.. Базаралы сделал паузу на этом своем вопросе, а присутствующие благодарили названных каторжников. Долго рассказывал дальше Базаралы о помощи, полученной им от других русских людей. На вопрос Абая о поведении русских людей на пути побега Базаралы ответил новыми благодарными воспоминаниями:

Поймут обо всем сразу: и стар, и млад пожелают удачи, такую добрую помощь окажут. Объяснят о дорогах впереди. Но где опасно проходить днем, так укроют тебя до вечера и отправят поздним вечером. И думал я тогда, что это, видно, и есть хороший нрав хорошего народа. Иначе от меня им не было никакой пользы, но не помню и добра, оказанного моим предком жигитеком также их предкам...

Базаралы и сам лишился всего и, что называется, оказался на голой земле. Он ясно сознавал, какие тяжелые издержки понесли его близкие друзья и сородичи. Он неоднократно говорил мне в то лето, как тяжело ему сознавать все это. Поговаривал: "Не пошли бы в набег со мной, терпели бы издевки, насилия, может, сохранили бы в целости одну, другую скотину". Однако хоть и задумывался так, он ничуть не раскаивался в сделанном.

Было не мало причин тому, что обычно суровый, решительный чиновник Никифоров заколебался тут. Через своих ретивых помощников Сойкана и Кабангарина он и сам был изрядно запачкан. Было уже довольно точно высчитано Никифоровым, сколько следует ему самому скота от черных сборов. Известно, что в соседстве со взяточничеством в каждом человеке живут и опасения, тревожная осторожность. А вмешательство такого честного незамешанного человека, как Абай, с гневной решительностью заступающе¬гося за всех обиженных, заставило Никифорова действовать осторожнее.

Но Керала ведь старшего поколения. А после за последние 7-8 лет сколько понагнали на эту каторгу еще более молодых из новых отважных поколений русских крестьян. Все они терпели страшную обиду из-за земли. От чиновников, от важных господ и многоземельных богатеев. Не только с ними, а с самим царством вступали в борьбу теснимые нуждой крестьяне. И такая борьба, оказывается, вспыхивает в России ежемесячно, ежегодно во многих местах. Вот и я видел, как прибывали и оказывались в заточении самые отважные из этих крестьянских вожаков. А борьба их необыкновенная, не в одиночку борются. Обрушиваются на врага целым народным потоком. Много наслышался и горя, и надежды, и тайн их, слушая, восторгался ими.

Такежан и Жиренше, поняв, что Абай готов на все, струхнули. Видя, что они молча отъехали в сторону, заколебался и Никифоров. Обычно властный и решительный, на этот раз он чувствовал себя не очень уверенно: в этом грабеже и он сам был порядком замешан, урядник и писарь еще накануне доложили, сколько скота причитается ему самому, как главному начальнику. И мысль о том, что Абай, возможно, дознается до этого, заставляла его быть осторожным. Вдобавок крики бедняков... (текст).

"Обязательно в России когда-то родится необыкновенное доброе дело. И благо от него дойдет до всех уголков, закоулков и краев, подчиненных ныне России", — сказали же ведь это они.

"Не увидишь сам, так доживет сын, не так ли?" — уверяли они.

Тут и собственные расчеты Шубара выгадываются не плохо. Быть с Такежаном означает быть вместе со всеми влиятельными сородичами, да еще сейчас это значит оказаться в большом, широком общении со всеми родовитыми казахами целого уезда. А выступить одному Шубару, ведя спор от имени всех иргизбаев и кунанбаев, доставит ему особенную славу. Пойдет такая молва... скажут: не Абая, а его выдвинули для споров потому, что он еще более остер и меток... Эта мысль особенно волновала и соблазняла Шубара, так падкого к славе и положению.

Они еще обвиняют, что Абай отводит народ от путей отцов и дедов, совращает с пути мусульманской веры; от заветов святых угодников, ишанов и наставников. Да еще говорят, что нынешнее поколение и будущее потомство он хочет обратить в русских. А сами, с одной стороны, через русских чиновников только и норовят засадить отца в тюрьму или сослать куда-нибудь подальше. Про себя же они так враждебны, люто ненавидят все российское. Не себя винят, за то что по своему невежеству и глупости не могут извлечь пользу от русской культуры, а с завистью винят Абая зато, что он говорит о пользе русской культуры и пользуется сам ею.

...с давних пор. Это они говорят о том, что Абай совращает народ с пути предков, с пути мусульманства, что он хочет сделать русскими и нынешний народ, и будущее потомство... Как ни ненавидят они все русское, а перед русскими властями лебезят, пишут им доносы на отца, мечтают посадить его в тюрьму или сослать. Не могут по своей тупости понять, чему можно научиться у русских, вот и кидаются на отца, завидуя, что тот перенимает у русских полезное... Невежды! И Магаш, удивляя брата ясностью суждений, продолжал объяснять ему, что представляют собой Такежан и Уразбай. Хотя они... (текст).

Вместе с Базаралы задержали здесь и Шубара по особому расчету биев. Они хотят убедить людей, что они, бии, равно относятся к сторонам. И при этом, однако, делали вид, что будто они не замечают присутствия среди них же двух других сыновей Кунанбая — Такежана и Оспана...

Правда, что он и сам сын Кунанбая такой же аткаминер. Пусть не такой же, но и он участвует в родовых интригах, потому сегодня и волостным стал. Нельзя же того скрывать, потому что он близкий нам человек. Немало должно быть тягот и обид, которые падают на головы бедных людей и от него. Известно же, что значит быть управителем в наших казахских степях. Одно только можно сказать, что он еще не весь испорчен, что еще взяточничество и иное злодейство не целиком вошло в него. Потому, вероятно, в нем еще много наивной доверчивости.

...помириться с Такежаном. Правда, он тоже сын Кунанбая и аткаминер, тоже на прочь оплести других сетью, не даром сумел волостным стать, чего скрывать, хоть он нам дядя!.. А ведь известно, что такое управитель — немало обид и тягот терпят от него люди победнее... Но к чести его сказать, он не таков, как другие аткаминеры, не взяточник, не злодей, порой готов и надобро... Вотя и думаю, что Уразбая он проучит.

Магаш был близок к истине (текст).

... Ведь прошлое для нас темно...

Прищурив глаза, он некоторое время задумчиво смотрелна одинокую вершину, высившуюся вдали, словно видя перед собой давно исчезнувшую во мгле времен жизнь. Вдруг он быстро повернулся и взглянул на молодых спутников.

К удивлению его, слова эти не вызвали восторга. Дармен покачал головой.

Дармен не сдавался.

Молодые люди рассмеялись. Кокпай молча повернулся к своему коню и первым тронулся в обратный путь. Джигиты решили... (текст).

Затем Кокпай, взглянув на Абиша, рассказал о своем намерении написать поэму об Аблае.

И сейчас, оглядев всех молодых спутников, объявил о своем твердом решении.

Такое решение Кокпая казалось Дармену легкомысленным.

И этот его довод не убедил Дармена. Молодой поэт вообще не любил упрямый азарт и крайность взглядов Кокпая.

Эти слова еще пуще раздразнили Кокпая.

А Дармен громко рассмеялся, и дальнейшие его слова поддерживали Абиш и Магаш своим одобрительным смехом. Дармен громко произнес свое возражение Кокпаю.

Молодежь поддерживала Дармена одобрительным смехом. В ответ на это Кокпай сурово замкнулся в себе.

Павлов приехал в аул Абая два дня назад. Абай не отпускал его от себя. Искренно соскучившись по нему, отбывая последние два года своей ссылки в Семипалатинске, этот человек много встречался с Абаем и у них установилась крепкая дружба. По наблюдениям Абая, среди многих виденных им лиц, борющихся против царя, этот человек казался стоящим на более верном пути и он был самым смелым и решительным. Абай расспрашивал, какие вести привезли в Семипалатинск новые русские ссыльные. Что делается нынче в России? Есть ли успехи в борьбе фабричных рабочих против хозяев? Что слышно о крестьянских бунтах? Кто из передовых русских людей показал себя как защитник народа? Какие интересные книги появились? Что пишут в журналах? Есть ли новые русские поэты и писатели? Можно ли достать их книги в Семипалатинской библиотеке? Ответы Павлова превращались в долгие рассказы о рабочем движении, о литературе, о жизни в России. У него была способность к метким и злым характеристикам людей, напоминающим острые сатирические портреты Салтыкова- Щедрина. И когда Федор Иванович рассказал несколько анекдотических случаев в канцелярии губернатора, в областном суде, героями которых были взяточники-чиновники, Абай искренно хохотал, видя их как живых. Особо нравятся Абаю жесты, движения, многие черты и привычки Павлова. Не привыкший сидеть на полу, подвижный, горячий и темпераментный Павлов то рывком садится на колени и говорит разгоряченный, иногда он быстро становится на ноги, зашагает по юрте и, опомнившись, моментально садится на пол. Иной раз он пригнется, опирается на Абая, рассказывает что-нибудь интересное, трясет его за плечи и хохочет вместе с ним. Разгоряченный, он говорит громко. А рассмеется звонким, раскатистым смехом так весело, что его приятный голос и большие голубые лучистые глаза, и разливающийся по его щекам румянец — приятно заражают людей весельем. Его правдивый лик и веселый смех властно увлекают Абая и он смеется от души. В свою очередь Павлов забрасывал вопросами Абая. Заметна ли перемена в жизни трудовых людей степи, в особенности оседлых жатаков, занявшихся земледелием? Какие формы принимает борьба бедняков против степных воротил — аткаминеров? Есть ли в этом что-либо новое? Его интересовала также и судьба степной бедноты, ушедшей на заработки в город. Как они там устроились, что дает им непривычный труд? А как с образованием? Охотно ли отдают родители своих детей в русские школы? Отвечая другу, Абай сам приходил к новым мыслям. Расспросы Павлова заставляли его невольно задумываться над тем, что раньше проходило мимо его внимания. И теперь многое в жизни степи он сам видел по-новому. И Абай все с большим уважением смотрел на Федора Ивановича. Вопросы того показывали, какого заботливого и верного друга получил в этом русском ссыльном трудовой люд казахской степи. Порой Абай угадывал в его словах свои собственные мысли и поражался, как мог придти к ним Павлов, живущий в городе вдали от степной борьбы. Лишь на третий день Абай отпустил своего друга к молодежи, нетерпеливо ожидавшей его. Беседа велась с помощью Абиша и Какитая, переводивших Павлову слова друзей.

Густой, хорошо перебродивший... (текст).

Павлов приехал сюда два дня назад. И первую ночь, и следующий день он провел в долгой уединенной беседе с Абаем. Истинно верные друзья, стосковавшиеся друг по другу, они о многом расспрашивали и рассказывали друг другу. Им нечего было умалчивать или утаивать друг от друга. То Абай расспрашивал о новых ссыльных, попавших в Семипалатинск. Он хотел узнать через них о новых путях и видах борьбы, происходящих в России, узнать о тех новостях, которые привезли эти новые борцы, спрашивал у Павлова о новых известных деятелях русских, старался узнать и о новых замечательных книгах, о ценных журналах, обо всех вновь появившихся писателях и поэтах русских. Наконец, он интересовался теми новейшими книгами, которые поступили в городскую гоголевскую библиотеку, чтобы Абай мог выписать их. Раньше Павлов часто рассказывал Абаю смешные анекдотические случаи, происходившие в канцеляриях губернатора, уездного начальника, областного суда. Теперь, когда их беседа переходила к этим новостям города, Павлов передал рассказы о чиновниках-взяточниках, карьеристах-взяточниках, карьеристах-подхалимах. И его эти рассказы были смешные и ядовитые, точно сказки и рассказы Салтыкова-Щедрина; они не мало смешили Абая. И Павлов, в свою очередь, подробно расспрашивал у Абая о степной жизни. Какие, по наблюдению Абая, происходят перемены в жизни трудовых людей степи теперь? Он особенно интересуется положением жатаков, перешедших в оседлость, занимающихся земледелием. Подробно расспрашивает об их взаимоотношениях и борьбе с аткаминерами аула, какие происходят изменения в сознании этих трудовых людей. Он также расспрашивает про степную бедноту, ушедшую в города на заработки, об их новом устройстве там, также старается узнать Павлов, охотно ли отдают родители теперь своих детей в русские школы, есть ли заметные перемены при этом. Вот такие новости степи интересовали его. Отвечая на такие вопросы своего друга, по поводу некоторых из них, Абай теперь и сам особо задумывался о них, старался глубже прочувствовать их значение. Вопросы Павлова обнаруживали в нем столь явного заботливого друга, трудового люда степи. Чем больше сознавал это, тем глубже Абай проникался уважением к своему другу, будто еще больше постигал честного, кровно-близкого друга, сходного с ним по одинаковым заботам о казахском народе. Лишь после таких долгих бесед в течение ночи и дня Абай приобщил своего друга к обществу молодежи. Находясь со вчерашнего дня в обществе молодых друзей, Павлов и с ними находил много общих интересов и уже близко сошелся с ними.

И когда Шубар собрался к отъезду, неожиданно явился сюда Такежан. Кроме его джигита с ним был еще Майбасар. Войдя в большую комнату, где сидел Абай, и увидев здесь Шубара, Такежан вспыхнул от раздражения:

А Шубар, почувствовав себя между Абаем и Такежаном, тут же постарался ускользнуть от прямого объяснения своего поступка:

Абай, недовольный, выпятил губы. Он вспомнил недавние слова Шубара о том, что тот нарочно заехал сюда, чтобы посоветоваться с Абаем. А теперь перед Такежаном, отступая от сказанного, он показался Абаю двуличным, скользким хитрецом. Покачав головой, Абай усмехнулся иронически. Дела Такежана были спешные. Он точно, как говорил раньше Шубар, думал проехать в город прямо. Оспана он отправил туда. А сам он решил навалиться на Абая и сделать ему поручение, или же в личной встрече распознать до конца намерения брата... А Майбасар, давно не имевший дела с Абаем, надоумил Такежана на это и сам приехал вместе. Такежан сразу объявил, что он не останется ждать еды, а поедет, но что он имеет дело к самому Абаю...

Однако Абай не захотел разговора наедине.

Он не попросил выйти сидевших с ним Магаша и Дармена. Остались на месте и Шубар с Майбасаром. Тут и Такежан решился на откровенность с недобрым намерением. И то, о чем он думал выяснить у Абая под конец, выложил с самого начала:

Тут Такежан почувствовал раздражение.

В этих словах для Дармена почувствовалась настоящая, новая даль целей. А Такежан вначале не находил слов от удивления и злобы. Но Шубар был явно разочарован, недоволен мыслями Абая.

Теперь Такежан заговорил разгоряченно, задыхаясь:

Тут не выдержал и Шубар.

Такежан вышел из терпения от обиды и заругался в гневе.

Сгоряча он ударил своей плеткой по толстой книге, лежавшей на столе перед Абаем. На что Абай нахмурил брови и взглянул на Такежана грозно.

Когда Абай заговорил об этом, Такежан вдруг растерялся страшно. Он уже носил в себе это большое опасение, чтобы кто-нибудь не заговорил об этой смерти.

Но он постарался представиться удивленным.

Абай дал понять всем, что он великолепно знает все обстоятельства смерти Исы. Такежан уже струсил, чтобы говорить по этому поводу перед сидящими тут людьми. Вдруг через чьи-либо уста из этих людей получит огласку подобный разговор и пойдет новым скандальным делом... Чтобы прекратить разговоры, он теперь поспешил одеться и уехать тут же. Абай, поняв тревогу Такежана, продолжал говорить:

Приостановившись на миг, Абай дальше закончил:

Тут Такежан и Майбасар молча вышли из комнаты.

Разговор об Исе был поднят Абаем не ради того, чтобы избавиться от Такежана, весть об этой смерти его и так волновала не мало. Он сам послал Дармена на его похороны. А Дармен после похорон Исы долго и душевно беседовал с горемычной семьей. Он взял овцу у Оспана и зарезал на пропитание сиротам. Оплакивая с ними тяжелую утрату, он долго ласкал и утешал детей, обешал им свою постоянную помощь в их дальнейшей жизни. Тогда же, расспрашивая у Ийс про волков, про горестные мысли джигита перед смертью, про его последние слова, обо всем рассказывал Абаю подробно. Потому Абай и высказал все, о чем Такежан и не подозревал услышать тут. Вместе с Такежаном собрался было уйти и Шубар. Но Абай удержал его ненадолго и велел передать всем, кто будет участвовать в этой тяжбе, свои мысли и намерения.

Помимо того, что не понравились слова Абая, губернатор сейчас по одной новой причине отнесся к самому Абаю еще более недружелюбно. Он представлял казахов столь диким народом, которому присущи должны быть грубое хищничество и темное боязливое преклонение перед власть имущими. А этот степной киргиз Ибрагим Кунанбаев будто опровергает такое представление губернатора всем своим видом, своими рассуждениями и внутренним содержанием. Говорит как просвещенный русский человек, не стушевывается перед губернатором, а держит себя будто равный по уму и воспитанию, да и бешмет на нем по цвету, по дороговизне материала, по покрою своему свидетельствует о городской культуре этого человека. Даже и этот признак Абая раздражал губернатора, якобы утверждая его равенство с ним.

вместо строки "это не удовлетворяло губернатора"

Губернатор слушал Абая по-прежнему настороженно и холодно. Кроме того, что ему не нравилась речь этого "киргиза", сам его вид и спокойное достоинство, с которым он держался, заставляли генерала хмуриться. В его представлении степняки — "киргизы" — были людьми дикими и темными, которые перед начальством могли лишь боязливо преклоняться. А этот говорит как просвещенный человек, держится свободно, как равный по положению и по воспитанию. И даже то, что на нем был не чапан или халат, а бешмет из тонкого дорогого сукна, сшитый, видимо, хорошим городским портным, раздражало губернатора. И он нетерпеливо пошевелился, переведя взгляд к двери. Но тут же на его лице выразились негодование и гнев. Желая понять, чем это было вызвано, Абай тоже повернулся к двери, — и не поверил своим глазам. В юрте, держа подмышкой тымак и большую кипу листов, стоял Базаралы, а возле него — русский человек средних лет в скромном городском костюме. По холеной красивой бороде Абай сразу узнал в нем часовщика Савельева из Семипалатинска. Савельев (фамилию которого казахи переиначили в "Сабелей") прекрасно владел казахским языком и пользовался в степи широкой известностью. Он помогал составлять заявления, прошения и всякие "приговоры". У него были обширные знакомства во всех городских канцеляриях — и среди толмачей и урядников, и среди письмоводителей и чиновников. Говорили даже, что у него есть ход к советникам, а может быть, к самому полицмейстеру. Многие из степных казахов именно ему поручали и написать прошение, и проталкивать его по канцеляриям, утверждая, что Сабалей знает такие легкие дороги, которые неизвестны лучшим городским адвокатам. Пока Абай с изумлением смотрел на Базаралы, к губернатору подошел жандармский офицер и, почтительно склонившись, начал что-то шепотом объяснять. Губернатор слушал его недовольно и наконец спросил:

Савельев, поклонившись, поспешил объяснить:

Губернатор негодующе повернулся к Абаю. "Уж не сам ли этот загадочный киргиз подстроил все это?" — подумал он. Но лицо Абая выражало только искреннее изумление. Губернатор перевел взгляд на Базаралы, внимательно вглядываясь в него. Однако этот высокий и стройный человек с привлекательным и умным лицом и не смотрел на Абая, как будто даже не узнавал его. Он спокойно подошел к столу, положил на него свои бумаги и заговорил сам. С первых же слов удивительный русский язык Базаралы привлек внимание губернатора.

Базаралы прикрыл большим пальцев левое ухо и продолжал:

Губернатор невольно улыбнулся, но тут же поспешил снова нахмуриться.

Савельев собрался разъяснить слова Базаралы, но губернатор жестом остановил его, продолжая с любопытством смотреть на Базаралы. Тот с огромным трудом продолжал изъяснять свою мысль.

Базаралы замолчал. Губернатор снова нахмурил брови и молчаливым движением руки показал Савельеву и Базаралы, что они могут идти. Видя, что генерал не собирается отвечать на просьбу, Савельев дернул Базаралы за рукав. Оба попятились и вышли из юрты. Но слова Базаралы произвели большое впечатление на генерала. За сегодняшний день он несколько раз менял свое мнение об Абае. Сейчас он окончательно уже пришел к мысли, что если с таким необыкновенным для степи человеком поступить обычным способом, то есть просто выслать или посадить в тюрьму, — то это не останется без последствий. На церемонии встречи губернатор убедился, с какой почтительностью относятся к этому киргизу знатные люди степи. А теперь оказалось, что за него горой стоит и простой народ. Вероятно, этот человек имеет гораздо больший вес, чем многие из управителей... Как знать: накажешь его, а эти... (дальше текст страницы 74).

За дорогу в город, куда ехали с ним названные им же Сарбас и Абды, много раз в пути Базаралы вдавался в свои думы. Порой он обдумывает свои мысли в беседе с друзьями, а иной раз глубоко и долго задумывается молча. Одна из таких мыслей пришла ему в голову в день приезда их в город, когда он сидел на своем сером в яблоках коне и проезжал по плоскогорью Балтатарак. Вокруг тянулись, покрытые снегом, безмолвные просторы. День не был морозным, но ветер, дувший в спину крутил хвосты и гривы коней. Путники ехали позади своих спутников, глядя им в спину.

Серый конь в яблоках сейчас хоть не был жирным, но еще был в теле. Рысцой он идет сейчас мягко и легко, не требуя понукания. Этим он помогал Базаралы лучше сосредоточиться в его размышлениях. ...Обширные просторы неподвижны и безмолвны, они в скромном покое. Бывает, что так же иные неуемные силы, затаив в себе тайны свои, пребывают в ожидании дней своего пробуждения, перемен. Не так ли бывает и с силами народными? Все они таят внутри в себе. А снаружи пусть трещат морозы, вьются метели, бушуют бури, все равно мощный круп великана холма не шелохнется, не пикнет. Зато, когда настанет его день, наступит его пора и задуют теплые ветры и добродетельный вешний день зальет все благодатными лучами, разорвутся эти снега, понесутся они текучими водами, поднимутся легкими парами, и эти просторы освободятся от своих оков, холодных покровов. И у народа сейчас такая лютая зима. Бесчисленные сугробы, заледеневшие покровы задавили под собой все живое вокруг. Но не останется же навечно мир таким? Слышал же я много раз и от Керала, и от многих иных стойких людей русских... Сидя в заточении, они же говорили, что наступит день! Нет, придет, наступит этот день. Нельзя, чтобы ты не наступил. Не может так бесконечно длиться жизнь, существование людей. Чем же был мой поступок? Или это было тем теплым, первым ветерком, предвестником будущего блага? Пусть бы хоть так и каким это было бы добром... Хоть утешением... Да, будет много затрат, будут тягостны и последствия. Но я видел раскаяния в народе. Одно это — великое счастье. Увидел народ — подобный этим мощным просторам незыблемым и таящий несметные силы в себе. Вот что я познал. Нашел... искал я сам, и обнаружил для самого народа, какой великой силой он обладает, если захочет. Вдруг развернуться... Видно оттого, что он почувствовал это, народ не думает дрогнуть ни перед какими тяготами, тяжестями. Пусть это и будет оправданием и опорой для меня. Если суждено мне постичь когда-нибудь счастье, так пусть это и будет названо им...

При этих мыслях он легко воспрянул духом.

И дальше, после этих размышлений, он перестал тревожиться за предстоящий суд. Наоборот, он почувствовал себя на этом подъеме, на своем высоком статном коне, стоящим на много выше и неуязвимее всех своих противников.

Только при дальнейших расспросах Абая Базаралы рассказал о подробностях. Конечно, не для кого не было легким делом пропустить его к губернатору. К нему даже не пропускали уездных начальников и чиновников, а простому смертному просителю Базаралы получить доступ было вовсе невозможно. Но как признался теперь Базаралы, оказывается, дорогу проложили ему деньги — взятка. Ровно час толковал, уговаривал Савельев крупного жандармского чиновника, охранявшего юрту губернатора. Оказалось, что лишь всучив в его лапы крупную сумму, стоимостью двух коней, только и смог пробраться Базаралы к губернатору.

При следующей встрече друзей, возвращаясь к прежнему вопросу о труде, Абдрахман рассказывал о таком новом, что показалось необыкновенно интересным всей компании с самим Абаем во главе. Переходя к этому разговору, Абдрахман напомнил, что и в этом случае примеры русского народа необычайные:

В доказательство этих своих слов он сообщал о том, что во внутренней России за последние десять лет прошли более ста пятидесяти случаев открытой борьбы рабочих, называемой по-русски стачкой. Он сообщил кратко и о массовых случаях крестьянских волнений, а затем остановился на борьбе рабочих со своими хозяевами на фабриках. Абдрахман живо и увлекательно рассказал хорошо известные ему события Морозовской стачки в Орехово-Зуево 1885 года. Когда он сказал, что у этого бая Морозова было одиннадцать тысяч рабочих, молодые слушатели были поражены этой цифрой. Абдрахман добавил, что восемь тысяч из этих работников в один день и в один час прекратили работы и вышли на сопротивление. Напугали они не только бая, но и власти. Поскакали туда и прокурор, и губернатор даже с войсками, хотели взять работников испугом. А вожатые этих бедняков рассказали о насилиях бая, об обмане, о том, как он обижал, обкрадывал людей. Выдержали тяжбу, не напугались начальства. Потом из них арестовали шестьсот человек как виновников. Все равно работники не отступали от борьбы. И с тех пор не прекращается подобное сопротивление. Он так же рассказывал, что даже и в настоящем 1890-м году и то каждую неделю то в Петербурге, то в Москве, а то во многих других больших городах России происходят эти стачки.

Абай с огромным удовлетворением расспросил у сына, каким путем он узнал об этих не оглашаемых событиях. Был удивлен осведомленностью Абдрахмана и Павлов. Он понимал, как находясь в давней ссылке, сам Павлов оказывался вне таких новых дел. Абдрахман объяснил им, как вначале заинтересовался Морозовской стачкой, а затем стал узнавать о других подобных делах. А Морозовское дело его заинтересовало из-за речи знаменитого оратора — адвоката Плевако. Этот адвокат защищал на суде рабочих, главарей стачки, спорил и оправдывал их. А дальше Абдрахман рассказал, как по письму Михайлова он познакомился со старым рабочим Ереминым, который вел долгую борьбу за революцию и был крепко связан с молодыми рабочими борцами. Вот этот Еремин привык к Абдрахману и рассказывал обо многом и поручал молодому человеку, чтобы он передал об этом своим сибирякам.

Абай был вполне согласен с сыном и молча одобрительно закивал головой ему. Павлов напомнил, что в России и крестьянские волнения бывали в самых огромных видах. Абдрахман знал и о них много нового, но, решив поговорить о том в другой раз, сейчас сообщил Павлову, что борьба крестьян против своих насильников имела место и здесь в этой степи.

И такую дружескую встречу народа с Абаем к концу этого сбора по-своему разъяснил старик Байкокше. Окруженный старшими почтенными людьми, Байкокше заговорил своим громким голосом, произнося слова глубокого смысла.

Народ вокруг искренно одобрил эти слова, кругом раздалось много дружных радушных голосов, так громко поддержавших дорогие слова старого акына.

На всех жайляу бокенши, жигитеков, котибахов не было бедного аула или единственной лачуги, которых не коснулось бы это бедствие. На урочище жигитеков Суыкбулак находился многолюдный бедный аул, в котором жили такие люди, как Базаралы, Абды, Сержан, Аскар и старик Келден. О слезах и страданиях бедного люда окрестных аулов, об этом зле, именуемом недоимки и черные сборы, слышали и в этом ауле.

Разве посчитаются с тем, что мы в прошлом году еще тяжело пострадали от поборов Такежана? Как поступать тут? — говорил с опаской Келден, больше думая не о себе одном, а про все полуголодные семьи этого аула, про детишек, у которых могли отнять последние источники существования. Когда он высказал эти слова Базаралы, тот, одолевая свои боли, неторопливо приподнялся на постели и ответил успокоительно:

Опасение Келдена оказалось не напрасным. В полдень и сюда прискакали сборщики. Их было трое. Самый свирепый из них был бесноватый рассыльный Далбай с огромной медной бляхой на груди и с пустой огромной кожаной сумкой на боку. Для важности он часто ударял рукояткой своей плетки по сумке и прохаживался, наводя страх на детей и женщин. Кидаясь и поддразнивая лающих собак, он нарочно поддерживал шумную тревогу в ауле. С ним приехал аульный старшина жигитеков, тоже задиристый и глуповатый Дуйсен. Они взяли сопровождающим для себя безмолвного джигита Салмена. Рассыльный и старшина сразу же начали свои дела с самых крайних юрт, нагоняя на них беды. Кидались и отбирали коз, оказавшихся на дневном привале возле аула, тащили на поводу дойных коров, стоявших между рваными лачугами.

К ним тут подошли Келден и Абды.

Скоро от Базаралы пришел сюда Сержан и тихо передал Абды и Аскару:

С этими словами он шагнул к Далбаю и, схватив его за плечо, повернул к себе.

Тут хотел было кинуться с окриком старшина Дуйсен, но его теперь крепко схватил за ворот Абды и сразу потащил за собой. Сам поставив Далбая на ноги, Сержан зацапал его и быстро поволок туда же. А скромный джигит Салмен, удивленный и напуганный, сам торопливо зашагал за ними.

Базаралы не стал тратить много слов на них.

И тут же Абды и Сержан грохнули у очага на землю двух виновников, уложили ничком.

Тут на Далбая и Дуйсена насели Аскар и другие джигиты, а Абды и Сержан, засучив рукава и плюнув в свои ладони, взяли в руки здоровенные плетки и, показав их в глаза осужденным, широко замахнулись ими. Когда дело дошло до этого, напуганные до смерти Далбай и Дуйсен взмолили перед Базаралы. А Базаралы, подмигнув своим джигитам, пока еще не разрешал им опускать плетки на спину виновников.

Немного послушав их мольбу, теперь Базаралы наседал на них:

Дуйсен испуганно кричал, что он готов поклясться даже на Коране... И Далбай повторял то же самое за ним.

А Базаралы выпытывал не спеша:

А Келден и Абды подтвердили:

Но Базаралы подмигнул ему и сердито крикнул:

Саржан шагнул к стенке юрты, вытащил растрепанную толстую книгу и подал Базаралы. Эта книга не была Кораном; а было переписанным по просьбе Базаралы собранием стихов Абая и по нему все в этом ауле читали и слушали песни Абая. Но безграмотный Далбай и не подумал, что поднесенная Базаралы книга не может быть Кораном, и Дуйсен, все еще лежавший ничком, тянулся к этой книге спасения...

Базаралы теперь раскрыл книгу, поднес к Далбаю:

И оба негодяя, дав свои клятвы, поцеловав "Коран", спасли свои шкуры. Оправдались расчеты Базаралы, кара властей не коснулась на сей раз этого бедного аула. Но остальной бедный люд стонал от злодейств... А хищники продолжали путь дальше, творя свои гнусные дела.

Поешь, что казахи русских истребляли, будто опять нового Азрет-Али ты нашел. Еще стараешься его назвать заступником всего казахского народа. Неправда — это! Все ложные, обманчивые краски! Они не пеклись за казахский народ, наоборот, были маленькой кучкой, продавшей и предавшей казахский народ, они пеклись только за ханство- султанство свое. Всякий, кто сегодня в нынешнем поколении сеет вражду среди казахов против русских, тот не окажет дружескую услугу казахскому народу. Казахи не увидят света, пока не постигнут истинную пользу и все значение русской культуры. Нет кроме этого никакого пути и истины. А эта песня, лживая и неверная, и она целиком упрямо и упорно восстает против всего моего жизненного пути, против моих стремлений. Иначе я не могу оценить ее! — сказал Абай раздраженным жестким голосом, глядя явно недовольным взглядом на Кокпая.

Тяжелые бедствия, обрушившиеся на степную бедноту с этими недоимками и черными сборами, за последние дни не давали покоя и Абдрахману. Раз он пришел к отцу и наедине, только одному Абаю высказал о своих новых размышлениях. По его словам выходило, что если часть причин бедствий народных истекала от насильников в степи, то другая крылась в делах царских чиновников. Он рассказал, что точно такие же насилия терпит и многомиллионное русское крестьянство в России. Потому-то и происходят ежегодные беспрестанные крестьянские волнения там. И об этом, оказывается, Абдрахман узнал от старика Еремина, который говорил, что царские канцелярии хоть и стараются это все скрыть от народа, а оно выпирает... Потому что широкий мир людей охвачен этим духом сопротивления... Тут же Абдрахман пояснил отцу побольше о Еремине. В годы, когда Михайлов был еще пылким юношей, студентом- революционером, Еремин был молодым рабочим. Тогда он слышал много нового от Евгения Петровича. А сейчас, — говорил Абдрахман, — петербургский рабочий Еремин гораздо больше знает обо всем, чем ссыльный Михайлов. Он так далеко ушел и так изменился в своем росте с тех пор, как признается сам Еремин. При этих словах Абдрахман еще пояснил, что этот Еремин является родным братом его квартирной хозяйки, у которой во время каникул живет Абдрахман в Питере. Потому и были у них частые встречи. И об этом обстоятельстве Абдрахман сказал отцу наедине. Из слов Еремина теперь он передавал отцу:

Абай выслушал и эти слова своего сына с огромным вниманием. Он тоже подумал с сожалением о том, что жить и трудиться ему приходится не в среде того народа, кто подготовлен к такой борьбе. Не находят ни выхода, ни сил и в себе, чтобы непокорной волей повести людей за собою. Сознание этого еще больше удручало его.

Боясь гнева Абая, Оспан сейчас скрыл от него об одном недавнем обстоятельстве. На самом деле, когда явился в волость Никифоров, Оспан еще был вместе с ним. А тот со всей строгостью повелевал, чтобы недоимки и черные сборы были собраны немедленно. Растерянный Оспан тогда не знал что предпринять, а тут навалились на него со своими советами Такежан и Жиренше, все решившие за спиной Оспана через посредство Кабангарина с Никифоровым и Сойканом. Оспан вспомнил тут, что часто народ бедствовал при таких сборах, и сильно колебался, не зная, как поступить. Под конец он думал о том, как бы хоть себя спасти от проклятий людей. А Кабангарин, узнав об этом от Жиренше, пожаловался Никифорову. Тогда вызвали к себе Оспана Никифоров с Сойканом и накинулись на него с угрозами, Никифоров заявил ему:

Затем и согласился Оспан на сборы не только недоимок, но и черных сборов. Но когда он пожаловался Такежану и спросил у него совета, как спастись ему самому от жалоб людей, Такежан дал ему хитроумный совет.

И Оспан в эти бедственные для народа дни скрывался под этим предлогом в дальних аулах. А теперь, смущаясь Абая, он не решался рассказать ему об этой своей тайне.

Скоро губернатор отпустил Абая, холодно кивнув головой. Оставаться на съезде генерал не собирался — вполне достаточно было и того, что он показался участникам его. Всю работу должен был вести Лосовский вместе с уездными начальниками. И беседуя с ним перед отъездом, генерал удивил его неожиданным для того решением: назначить Ибрагима Кунанбаева одним из биев чрезвычайного съезда. К этому решению генерал пришел вынужденно. Ему было ясно, что Абай — очень крупная и влиятельная фигура в степи и что обойти его при назначении биев съезда означало вызвать новые жалобы и прошения, которых и так было достаточно. Но тут же он твердо решил, что в Семипалатинске займется судьбой этого неприятного и беспокойного человека.

В тот же вечер... (текст).

После слов: "Известие это не произвело на Абая большого впечатления". Зато Дармен принес ему новость, которая искренно обрадовала Абая: оказалось, что в степи возле ярмарки собралось много людей, пожелавших поздравить Абая с избавлением от опасности. Дармен рассказал, что сбор этот получился как бы сам собой, никто из друзей Абая его не устраивал: люди собрались, вызвали Базаралы и Байкокше и попросили их пригласить Абая. Когда Абай, сопровождаемый Ерболом, Баймагамбетом и Дарменом, подъехал к небольшому холмику, покрытому пожелтевшей травой, его встретило здесь неожиданно много народу. Было похоже, что происходит многолюдный той, устроенный каким-нибудь богатым племенем. Но весь вид собравшихся показывал, что здесь были только те люди, кто по полному праву именуются народом. Одни кони их говорили о многом. Почти все они были худые, заезженные, с выцветшей за лето шерстью, — истинные помощники своих трудолюбивых хозяев. А седла их и сбруя еще красноречивее свидетельствовали о скромном достатке их хозяев: разодранные потники, истрепанные войлочные подушки, треснутые луки, погнутые стремена из черного железа. Среди всей массы этих всадников взгляд не нашел бы ни одной бархатной седельной подушки, ни по-серебренной уздечки или сбруи с черненым серебром, нет здесь и потников, украшенных кожей или разноцветным сукном. И сами люди одеты в серые домотканые армяки или в старые, подранные чапаны. Их головные уборы, которые свидетельствуют о принадлежности к тому или другому роду, оторочены ветхой, вытершейся мерлушкой и покрыты или дешевым ситцем, или материей, безнадежно потерявшей цвет. Эта многолюдная толпа встретила Абая как родного. Его быстро окружили, все с радостью приветствовали его, поздравляя с одержанной победой, с избавлением от угрозы врагов. На вершине холма, спешившись, Базаралы и Байкокше с группой почтенных стариков ожидали Абая. Подъехав к ним, он слез с коня. Друзья подошли к нему и обняли его, словно после долой разлуки.

Абай шутливо обратился к ним:

С новым глубоким чувством благодарности Абай посмотрел с холма на множество людей, окружавших его. Толпа уже разбилась на две части и расселась двумя широкими лагерями друг против друга. Было видно, что стороны сговариваются, каких силачей — борцов выставить друг против друга. Тут же группа всадников готовилась начать скачки. Дармен сообщил, что будет и борьба на конях, и другие состязания. Словом, было все, что полагается на всяком многолюдном творчестве, кроме угощения и выставленных цепочкой юрт. Глядя на силачей, схвативших друг друга за пояс, Базаралы рассказал Абаю, что собравшиеся здесь люди направили губернатору множество просьб о том, чтобы одним из биев, которые будут разбирать на съезде тяжбы, был непременно и Абай. Этим и объяснялось то, что Лосовский назначил Абая бием. Тем временем состязание по борьбе подходило к концу. Победителем оказался Абды. Положив одного за другим трех противников, он получил приз — не слиток серебра и не кусок сукна на одежду, как это бывает на богатых пирах, а новый тымак. Красивый смуглый джигит, широко улыбаясь, поднялся на холмик к Абаю.

Абай с благодарностью принял подарок и добавил, смеясь:

Поступок Абды понравился всем. Вслед за ним и остальные джигиты, кто побеждал других в скачках, в борьбе на конях или в подъеме на скаку монеты с земли, тоже подъезжали к холмику и с веселыми шутками передавали свои призы Абаю. Некоторые из этих людей совсем не были ему знакомы, но каждый из них, отдавая Абаю свою награду, с душевной искренностью провозглашал свои добрые пожелания. И это, и то, с какой радостью подходили к Абаю другие люди, доказывало, каким доверием, любовью народа пользуется он. Это понимал не только сам Абай. День уже клонился к вечеру, когда Байкокше, сидевший на холмике в кругу почтенных стариков, неподалеку от Абая, заговорил громко, так, чтобы его услышали многие:

Все вокруг одобрили эти слова. Громкие возгласы поддержали мудрые слова старого акына.

Дальше текст стр. 280: Вечером в юрте Абая...

Абзац: "Шубар был старше других..."

Шубар был старше других, пользовался среди родичей уже большим влиянием, и никто из молодежи не рискнул ему ответить. Только Абдрахман, который слушал его, едва скрывая раздражение, не удержался:

Абдрахману было понятно, что все эти обвинения направлены не на Дармена и не на "этот аул", а на самого Абая. И, отвечая Шубару, он тоже не назвал имени отца.

Шубар пожал плечами.

Абдрахман даже побледнел от негодования.

Гневный упрек Абиша смутил Шубара. Не в его расчетах было открыто рвать с Абаем, и он предпочел промолчать, чтобы не обострять разговора.

Абдрахман взволнованно продолжал:

Шубар, хмуро смотревший на Абиша, ничего не ответил и вышел из юрты. Вставку к встрече Абая с Павловым нужно вписать сразу после первого абзаца вслед за фразой "Им было о чем поговорить"

Он тут же подумал, что по-русски так, может быть, объясняются скорее мужчина и женщина, чем двое мужей... Но для своих теперешних чувств он находил самыми подходящими именно эти слова и потому добавил в пояснение:

Абай тут перебил слова своего друга.

Павлов был растроган таким признанием Абая. Его так же поразили сравнения друга.

Потому и учтите, что даже те гостинцы, которые вы привезли из самого Семипалатинска, и те уже особо ценны для меня... А то, что привезли в Семипалатинск новые ссыльные, это ведь уже само по себе.

Они-то привезли массу нового из Питера и Москвы. Вот именно, вот тут-то, конечно, вы, вероятно, оторвались от многих новых явлений... Так расспрашивайте, а я постараюсь стать вестником для вас.

В самый разгар этой общей смуты на аул Такежана обрушилась новая напасть. На этот раз удар последовал не от людей, а начался с неба, с непогоды. Хотя в эту пору все соседние аулы давно уже перешли в свои теплые зимовки, Такежан и Азимхан, считая за большую выгоду пастьбу своего скота на землях бедных аулов, не откочевывали. Считая эти аулы виновниками всех своих бед, они не пускали не одной своей скотины к своей зимовке, пасли обильные стада и табуны лишь около зимовок бедняков, разоряя их в конец. Снега в этих районах еще не было, а бесснежный холод они решили еще потерпеть. Беречь свои выпасы для зимы и по возможности пользовать чужие земли в такую пору бывало мечтой любого такого расчетливого, жадного аула. А теперь уже этот потерпевший и оттого злой бай прежние свои козни оправдывал тем, что он пострадал. Такие люди обычно до последнего своего вздоха, до встречи лицом к лицу с самой смертью, даже умирали, враждуя, негодуя и обвиняя самую смерть. Однако сколько бы не были расчетливы Такежан и Азимбай, на этот раз их расчеты перешли свои грани, и на новую беду напоролись уже сами. Когда короткий осенний день клонился к вечеру, на далекие и бескрайние волнистые гребни Чингисских гор насели черные тучи. И очень скоро эти тучи, расширяясь и поднимаясь все выше клубами, обволокли весь южный край неба. А часть этих облаков, надвигавшихся на Мусакул и Шуйгинсу, казалась угрожающе страшной, двигалась постепенно с упрямой яростью. То громадная, как целая горная вершина, черная туча стремительно наступает на внезапно возникшую белую гору облаков, то они сливаются в неведомой, взаимопоглощающей борьбе и рвутся неудержимо вперед. На небе, так быстро потемневшем сейчас, будто горы двинулись в нашествие и нагоняли все разрушительные силы и беды взбунтовавшейся стихии. И подобно холодному дыханию, подобно скорой разведчице надвигающихся адских сил, задул порывистый, студеный ветер. Начинался ураганный ветер, непрерывный и с каждым шагом все крепче холодеющий. В эту пору весь скот уже ютился в ауле, искал защиты у слабой, тонкой изгороди между юртами. Сегодня так незаметно быстро наступили сумерки и так же моментально наступила ночная темень. Глаз человека теперь не улавливал ужасов небесных, неведомо что творилось с облаками. Но зато теперь уже неистово бушевал ураган. Свирепо шумели, свистели порывы ветра, стонали с невероятным шумом также густые чии и кустарники, колючки, будто весь мир кругом превратился в воющий, буйно шумящий и все уносящий поток страшных звуков. Напуганные ночной темнотой и стужей, беспрестанно блеяли, мычали стада, яростно лаяли собаки, неукротимый гвалт и шум царил так же и над аулом. А Такежан и Азимбай, укутавшись в теплые одежды, беспрестанно окрикивали людей и носились по аулу.

Выставив на улицу и расставив по разным концам загона не только мужчин, женщин, но и даже детей, Такежан еще приказывал всем:

Сейчас уже были на улице все сторожа, доильщики, верблюдопасы, поильщики скота, истопники, служанки. Одетые в дырявые одежды, лохмотья, дрожа и ежась от холода, они пеклись за байское добро. Сильно продрогший за весь день пастьбы овец один Иса пока оставался в юрте, он все дрожал, будучи не в силах отогреться. Понимая состояние своего сына, Ийс проклинала баев:

В юрте нет и путного костра. Жестоко продувает черную лачугу во все ее дыры стремительный ветер, это не жилье с теплом, а словно беззащитное открытое поле, все тут слилось в комок, содрогаясь в ужасе... Больная женщина горестно сдвинула брови, прижала к своим бокам и все прикрывает подолами драной купы (шуба из верблюжьей шерсти) своих двух малышей. Иса так же ласкал мальчиков, то и дело старается помочь жене прикрывать мерзнущие ручонки, ножки детишек. Временами, поддерживая заклинания матери, приговаривает:

Тут послышался окрик Такежана возле юрты. Он уже успел пересчитать всех людей аула, кто на улице. За исключением одной семьи Ийс все семьи были им согнаны на сторожку. Теперь он свирепо кричал на людей этой лачуги:

Старуха подбежала к двери и начала пояснять:

Не будучи в силах устоять против гнева бая, Ийс сама схватила драную шубенку, заторопилась на улицу:

Старуха не послушалась сына, который удерживал ее словами:

Она уже выбежала на улицу. Придвинувшись спиною к углям давно потухшего костра, не раздетый Иса прилег тут же. Добродушный, сердечный, он хочет ласково успокоить жену и детишек, тихо приговаривает: "Вздремните хоть малость... все напуганы, светики мои!" — так уложил он рядом их всех возле себя. Мальчиков он устроил посередине и беспрестанно кутал их рваным, единственным одеялом. Смышленый старший мальчик Асан не может заснуть от боязни. С каждым порывом ветра он все больше жмется к отцу.

В самом деле, давно уже безбожно трещали все уыки (верхние жерди), плясал шанырак (купольная часть юрты), а войлочный покров беспрестанно вздымался и хлестал слабый деревянный сеток лачуги. Весь маломощный и убогий кров этой семьи под страшным натиском ночного урагана будто пугливо содрогался и болезненно стонал неугомонным скрипом жердинок... Иса хоть и сам внутренне опасался, думая, как бы не снесло юрту, но сейчас высказал сыну уверенно:

Заснув крепко, Иса не помнит, сколько он проспал, вдруг явилась мать с тревогой:

Иса встал и сказал матери:

Тут же подоспели Такежан с Азимбаем, с руганью искавшие его.

Тут Иса оттолкнул Азимбая с его палкой вместе и побежал... В руках он держал свой шокпар. На нем был только один изношенный чапан. Истоптанные сапоги были дырявые, убегая, он заметил, как коснулась холодная вода его обеих ног сзади... Но он уже не думал об этом. Он сжалился над угнанными овцами и бежал во всю мочь. Овцы в ауле тоже вот готовы были ринуться лавиной. Там все люди тесно окружили гурт и, беспрестанно покрикивая, теснили их к юртам. Никто еще не знал о количестве угнанных бураном овец. Известно только одно, когда внезапно сорвало среднюю загородку, испуганно шарахнулась группа овец и, оторвавшись от людей и аула, побежала. Не было никого, побежавшего за ними. И тут Такежан с Азимбаем вспомнили Ису и побежали за ним. Иса бежит теперь с криком. С одной стороны, это может удержать овец, а с другой, если поблизости волки, чтобы отпугивать их. Иса знал, что в подветренную сторону сейчас далеко относит его голос. Только теперь он заметил, как с бушевавшим ветром вместе полил холодный дождь. Тут же он перешел в ледяные крупинки снега... Открытые части лица, шеи и рук Исы эти крупинки хлестали как прутья... порой они ударялись, покалывая живое тело сотнями иголок... Как это стерпеть овцам? Поддавшись воле урагана, опустив низко свои головы, подставив ветру только свои спины, они стремятся заслониться друг другом и, стараясь перегнать друг друга, несутся быстрой лавиной. Не прерывая своего крика, запыхавшись до изнеможения, Иса наконец догнал этих овец... Покрикивая "шайт! шайт!", он хотел пробиться в середину овец. Но тесно прижавшиеся, продрогшие и быстро несущиеся овцы не дали ему проходу... Тогда, помахивая шокпаром и приостанавливая крайних овец, Иса перебежал наперед гурта. Только тут, повернувшись впервые против ветра, Иса понял, какой силы ураган стоял в этот час. Не повернуть лица. Холодный, бушующий порыв ветра разрывал ворот его чапана, ледяной стужей обжигало шею, лицо и руки... Но несмотря на это, борясь упорно и приостанавливая переднюю группу овец, он теперь успокоительно подавал голос чабана "шайт! шайт!" Временами он сгибает голову и наклоняется невольно, так как порыв ветра чуть не сбивает его с ног... Часто кутая себе грудь, Иса уже почти приостановил было движение овец. Но в этот самый момент слева стремительно ринулась темная масса, своим потоком она обрушивалась на овец. Собранных Исаем овец было около пятидесяти голов. Вот эти овцы теперь в один миг кинулись врассыпную с истошным, испуганным блеянием. Иса только теперь сообразил, что эта темная лавина и была, всегда в такую пору ожидаемая пастухами, стая волков. Когда они проносились мимо Исы, он отчетливо услышал страстное дыхание, лязг зубов этих кровожадных истребителей. Лавина несущихся с блеянием овец будто в страхе молила защиты у Исы. Пусть стадо бая, собаки Азимбая, но какая вина у несчастных овец?! У Исы, который сызмальства вырос с этими мирными животными, сейчас сердце сжалось от жалости. Он уже опомнился. И неожиданно для себя, заметив новый небывалый прилив сил и отваги в себе, он кинулся с грозным окриком на волков. Пеший, одинокий Иса имел дело с лютой стаей, состоявшей из пяти волков. Пробежав во всю мочь мимо Исы, они не посмотрели на его крик и набросились на овец. Иса спешит за ними. Не успел он и оглянуться, как белая матерая волчица ловко и быстро повалила рослую овцу... Остальные волки рванулись дальше за овцами, мотавшимися поблизости. Заметив, что волки не считаются с его криком, Иса теперь перешел к другому расчету. Волчица изрядно повозилась с большой овцой, рвавшейся и трепетавшей под ней, наконец она перегрызла горло этой овце и только собралась кинуться дальше и в этот самый миг бесшумно добежавший Иса ударил волчицу со всего размаху по носу. Разъяренный джигит моментально занес свой шокпар для нового удара. Но тут он увидел, как неожиданно для него перекувыркнулась огромная волчица. Сложив свою голову рядом с головой растерзанной ею овцы, она грохнулась замертво. Иса много раз слышал от людей о том, что и собаки, и волки не переносят удара по носу. Он учитывал это, когда наносил удар не по спине, по голове, а именно по самой ее морде. Джигит был доволен собой.

А овцы несутся неудержимым потоком. Они забыли и ураган, и стужу. Напуганные до смерти, они мечутся то взад, то вперед. При каждом их повороте за ними остаются волки, повалив по овце, торопливо разгрызая им горла и несутся вновь за следующими жертвами... В таких случаях нападения, будь хоть один волк или стая, они бывают охвачены одной глупой алчностью, убивать и убивать побольше. Будто им позволят потом поедать спокойно все побитое, они забивают на вечный запас. Так же поступали теперь четверо волков. Еще ни от одной овцы они не успели полакомиться их горячей кровью, потрохами, а лишь побивали. То ли овцы искали защиты от Исы, бежавшего к ним молча, они ринулись навстречу к нему. И тут подбежавший первый волк кинулся в гущу овец, разбивая их на-две половины и пробегая рядом с Исой. А он опять со всего размаху ударил шокпаром прямо в морду хищника и он тоже перекувыркнулся моментально. Это был молодой волк, один из трех выводков этого года у той белой волчицы. Ставшие жадными, сильными зверями, они впервые сегодня имели дело с целым стадом и действовали с азартной беспощадностью. Добив и этого волка новыми смертельными ударами, Иса опять кинулся за овцами. Пусть он пока не защитил овец, но зато он был крайне доволен собой, и в пешем виде уничтожавшим по одному из этих лютых зверей. Все тело его горело в кипучей отваге, он давно забыл про бурю и мороз. Он теперь только обнаружил в себе, какая таилась в нем стойкая, крепкая и великая сила, еще ни разу не испытанная, не примеренная им против ненавистного врага. Не приходило в голову ему и опасение в том, что пеший и одинокий он скоро может напороться на смертельную опасность в этой схватке с волками. Забыта и мысль об опасности. Стиснув зубы, он решился только на одно: бороться, биться и стерпеть, что бы ни случилось. С новой жаждой азартной схватки он опять кинулся вперед. Опять молча подбежал он к овцам в ту пору, когда еще один молодой волк повалил овцу. Исе, подбежавшему сзади, на этот раз волк пришелся спиной и он смог ударить волка только по темени... Волк зарычал и хотел кинуться на него, но ноги его подкашивались от сильного удара. Разгоряченный боем, Иса добил и этого волка молниеносными ударами верного шокпара, так же повалил волка насмерть.

Не переставая блеять, теперь овцы бегут вокруг Исы.

Не прошло и мига, как теперь на этих овец накинулся уложивший не мало жертв и давно не попадавшийся на пути Исы огромный матерый волк. Опьяненный кровью, с затуманенными от ярости глазами, он так же не замечал молчаливого Исы. Это был самый кровожадный вожатый стаи. С начала набега он один уложил около десяти овец про запас. Хоть стоял полный, жутко темный, слепой мрак, зоркость Исы была необыкновенной и он давно примечал этого злодея, норовил встретиться с ним поблизости, но тот все не попадался ему. Сейчас этот хищник, избрав себе новой жертвой тучного, огромного барана, с невероятной силой грохнул его на землю... Когда подбежал Иса, волк опять стал не боком, а спиной к джигиту, неистово барахтался, разрывая в клочья кожу и живое мясо барана. Иса, проделав то же самое, что с последним волком, изо всей силы ударил волка по темени. А волк, тут же бросив барана, зарычал грозно и кинулся на Ису. Хоть и струей лилась кровь из головы, но волк был во всей своей мощи. Только теперь обнаружилась повадка волков при ранении кидаться на человека в смертельную схватку. Уже было поздно нанести удар шокпаром на зверя, бросившегося из близи. Охваченный гневной яростью и неожиданной решимостью, джигит подставил поперек свой шокпар и сам тоже рванулся навстречу врагу. Кидаясь прыжком, лязгая зубами, волк рявкнул и норовил схватить Ису за левое плечо... Иса быстро подался вправо, и зубы волка, не задевая его тела, хватили за рукав старого чапана, разодрали весь рукав и весь левый подол его. Иса моментально вытащил руку из болтавшегося рукава и бросив гневный, обычно пугающий волков окрик, успел еще раз ударить волка. Но опять его торопливый удар пришелся не по морде, а по голове волка. Вновь покрыло струей горячей крови глаза волка. Несмотря на это, хоть теперь движение его было более замедленным, волк снова прыгнул прямо на Ису. "На жизнь или на смерть связала меня судьба с тобой, ну пусть так!" — подумал Иса, и бросив шокпар, он стремительно кинул руки вперед, и пока зубы волка не успели коснуться его тела, Иса сжал ему горло обеими руками, оттолкнул и держал пасть зверя на расстоянии от себя. Хотя волк наступал, порываясь вперед, но стоя только на задних лапах, не смог сразу одолеть сопротивление упорного, крепкого джигита. Иса все крепче стискивал зубы и железными клещами своих пальцев сжимал горло хищника. Держа на расстоянии и сжимая все сильнее, он угрожающе кричал в морду зверю. Пусть перед ним лицом к лицу надвинулась великая опасность, но он еще ничуть не дрогнул сердцем. А кровь, струившаяся из головы волка, горячо и липко протекала по рукам Исы. Но волк все еще не ослабевал, не думал падать. Успев напугать его, Иса грозно кричал, угрожал ему, не прерывал своего гневного окрика. И неизвестно, сколько прошло времени. Когда ослабели онемевшие пальцы, а сам Иса был готов свалиться от изнеможения, пришла, наконец, помощь. За ней был послан из аула еще один бедняк, сосед Канбак. Подбегая к овцам, он услышал крик Исы и спешил к нему. Иса только молвил:

Канбак вытащил длинный черный нож и нанес два смертельных удара прямо в сердце вытянувшегося вверх волка. И тут же огромный, как стригун, хищник повалился легко и моментально, как срубленный тальник. Но тут грохнулся на землю и Иса. Собрав всю силу духа и тела на одно стойкое, неотступное сопротивление, он еще не ведал, насколько были нечеловеческими его усилия и насколько истощились его силы. Застыли, как лед, и закоченели оголенные левое плечо и левый бок его. Поняв все муки джигита, обычно дружившего с ним, Канбак глубоко сжалился над Исой. Сняв со своего плеча верхний армяк, он одел и окутал товарища. Как только Иса пришел в себя, они быстро собрали уцелевших овец. Из пятидесяти овец пострадавшими оказались около двадцати. Зато были убиты четыре волка. Пятый был тоже молодой волк. Заметив, что среди овец не бегают другие волки, он бежал сам по себе. Не все из двадцати овец были ранены смертельно, некоторых еще можно было залечить. Теперь уже наступало утро, и ветер начал постепенно утихать, а земля белела первым покровом ночного снега. Скоро Канбак и Иса погнали овец к аулу. А четырех волков они связали по паре и, таща за собой, приволокли в аул. И прежние события аула Такежана были в эти дни на устах у всех. А теперь снова разносились невероятные слухи об угнанных бураном стадах, о нападении на них стаи волков. Но среди этих новых вестей особо разносилась слава о пастухе Исе, с богатырской силой и отвагой боровшегося со стаей волков пешим и истребившего в схватке четырех лютых хищников. Говорили о его храбрости и силе, выдержавшего отчаянную схватку с матерым вожатым и одолевшего зверя. Люди считали, что ничего подобного они не знали, не слышали на своем веку. А бедный люд, знавший бессердечность и алчную жестокость Такежана и Азимбая к своим слугам и соседям, судил по-своему:

Но не доходят все эти пересуды до слуха Исы теперь. По истечении трех дней после бури Иса повалился в постель с тяжелым недугом. Сейчас он лежит не в юрте, а в маленькой, как трубка, узкой землянке. Низкий потолок этого жилья покрыт прокопченными дочерна, кривыми тонкими жердняками. А между ними свисали грязными лохмотьями клочки старого камыша. Перед этой землянкой, именуемой в ауле жильем пастуха, вплотную расположилась овчарня Такежана. В двери врывались лишь одни запахи овечьего пота и навоза. И днем, и ночью не доходила до землянки ни одна свежая струйка чистого воздуха. Нет и пола, а вместо него выступала сырая, каменистая земля. Нет и окна здесь, а его заменило лишь одно разбитое стекло из окон байских комнат. И это стеклышко было прямо без рам влеплено черной глиной в узкое отверстие наружной стены. В каждом углу убогого жилья ютились сумрачные тени подземелья или места наказания. Стены не ведали побелки. Заметна лишь грубая мазня одной темной глиной. Печи также не было в сырой гробоподобной землянке, в одном углу стоял бесформенный низкий очаг с вмазанным казаном. Скромная обездоленная семья была довольна даже этим жильем. Они рады были своему избавлению от неимоверного холода и непрерывного страшного воя осенних ветров над их головами. На другой день после бури, боясь повторения новых ужасов, Такежан поспешно переправился всем аулом в зимовку. А старуха Ийс въехала в эту землянку, навсегда определенную для пастухов бая. У Исы еще в день перекочевки аула чувствовалась тяжесть во всем теле, а голову все давило и пригибало к земле. И на другой день после переезда в землянку под вечер его разом повалило в постель. Тут же начало бросать его в сильный жар, захватывало дыхание и он корчился в муках. Давно не видавший дневной жизни своей маленькой семьи, дорогих его сердцу родных, Иса на другой день своей болезни страдал от нее, видел призрачное существование домашних. Стараясь скрыть свое горе, отравленный в душе, он беспрестанно хмурит брови и терзается молча. Единственная кормилица семьи, серая коровенка, уже перестает давать молоко. Нет пищи в доме. Старая мать приготовила спозаранку чуть подбеленную молочком горячую воду, опустила туда затвердевший иссохший творог, и семья утешилась этой скудной пищей. Дети не играют, угрюмые малыши бессловесны. Напившись кипятку, они сели по углам и, пугливо оглядываясь на мать, на отца, съежились неподвижно. Больная жена, подшивая рванье, покашливает частенько... Вся семья за день ждет Ийс, ждет со слабой надеждой ее возврата из байского дома. Несчастная старуха всю осеннюю стужу дубила кожу для байской нужды, а теперь по поручению хозяйки Каражан треплет шерсть, вьет веревки, готовит недоуздки, аркан.... Зиму и лето Каражан не освобождала ее руки от таких своих поручений. Теперь нагружала ее новыми делами. Возвращаясь от непрерывного, тяжелого труда в середине дня и в сумерки, бабушка приносит детишкам ничтожную еду. Она приносит из остатков байской скатерти, из объедков сухую пшеницу, безвкусный творог, остатки супа, недоглоданные кости. И только этим подкармливает домашних. Временами приходя и себя Иса осознает весь этот ужас и вздыхает часто, беспомощно. Он часто царапает свою грудь, терзаемую болезнью и неизбывным горем. И когда в сумерки мать со вздохом присела к его изголовью, Иса не смог скрыть своих страдальческих дум:

Тут мать и жена, напуганные до смерти словами Исы, зарыдали в голос... Они бросились обнимать голову, целовали руки ему и проливали горючие слезы свои. В страхе тяжелого предчувствия закричали их детишки. А Иса ясно чувствовал всю тяжесть и угрозу своей болезни. На пятый день он пылал в жестокой горячке, прерывалось его дыхание, и он лежал уже на исходе. Теперь к его терзаниям присоединился тяжкий бред. Запекшиеся губы больного шепчут что-то невнятное... Горемычные мать и жена нагибаются к нему и еле улавливают какие-то бессвязные слова борьбы, упорства и гнева.. Не могут понять, что происходит с ним. А он продолжает отрывистые слова спора, ссоры с кем-то... Между тем, в эти минуты Нее казалось, что он ведет непрерывную борьбу-поединок с матерым волком. Лежа со слабо открытыми глазами, он все видит перед собой наседающего на него лютого врага. Раскрыв свою пасть, оскалив зубы, вот-вот схватит за лицо и голову его этот кровожадный злодей. То кровь струей заливает глаза волка. Еще через миг ему мерещится, что кровавая рана этого хищника повязана белым платком, а под раскрытой пастью и острыми зубами вдруг возникает широкая черная борода... Волчья пасть, пошевеливая красные губы, произносит страшное бранное слово, угрожает Исе... сильно ударяет его чем-то вроде палки... А он, будто крепко схватился за палку, упорно борется за нее. И волк с той же волчью пастью и зубами превращается в Азимбая. Недавно избивший, обругавший и безжалостно погнавший Ису за овцами, Азимбай теперь то и дело перемежается или сливается с матерым волком. То волк, то Азимбай, а то наполовину Азимбай, наполовину волк, этот беспощадный противник страшно на¬седает на него...

Одни угрозы рычат они ему.

Измученный этими ужасными видениями Иса потерял сознание. И уже больше оно не возвращалось вновь. К утру его дыхание перешло в предсмертный хрип и скоро, вытянувшись, он лежал без движения, безмолвный, постепенно холодея всем телом. Итак, на шестой день своей болезни скончался безвестный человек с большим сердцем, с великой мощью отважного джигита. И тут же в обмороке лежала истомленная несчастная мать. Безутешно рыдая, осталась больная вдова... С трепетной душой в голос плакали малолетние детки-сироты...

После фразы "Баймагамбет правил конями"

В эти дни, находясь в Семипалатинске, Уразбай часто посещал канцелярию Казанцева. После перенесенной от Оспана обиды, он погнал целый косяк коней, продал их и даже успел пустить в ход часть денег для толмачей при канцеляриях уездного начальника мирового судьи и губернатора. Через этих лиц он сейчас стал известным ходатаем, просителем для некоторых чиновников из названных канцелярий. На днях Уразбай побыл и у самого Казанцева. На этот раз он принес жалобу не на одного Оспана, а главным образом на Абая.

Обнаружив свое знание тобыктинцев, Казанцев спросил:

На это Уразбай ответил, что жалуется не на всех, например, он не враждует с Такежаном и с бывшими управителями Шубаром и Искаком. А главный-то враг его даже не Оспан, который его покарал, а другой, не должностной человек — Абай. Узнав об этом, Казанцев заметил, какие сложные замыслы должны быть в этом человеке. Уразбай должен быть человеком, умеющим расставлять сети против своих врагов, а в борьбе не брезгающим никакими средствами, у него должна быть волчья хватка. Когда Казанцев спросил, какие преступления у его противника, Уразбай быстро сдвинул брови, выразив этим свое удивление, и заговорил. При этом он ударил по локтю черноусого рябого переводчика, чтобы тот доводил точнее его слова:

Он тут оправдывал Такежана и Жиренше, а Абая хулил долго:

Казанцев спросил через переводчика: "Скажут ли эти почетные люди свои, подобные слова, против Кунанбаева, придя в царские учреждения?". Уразбай этот вопрос понял так, что Казанцев не только спрашивает, а хочет, чтобы были такие жалобщики. Подобный оборот являлся и для него самым исходным, рассчитанным. И теперь он старался скорее поладить с Казанцевым и действовать по его желанию.

Этим своим хитроумным вопросом он выяснял, насколько можно было бы взять в советники самого Казанцева. Не ускользнуло от Казанцева и это его намерение. Уездному начальнику теперь уже все ясно. Этот остроглазый решительный киргиз с крупным носом и седеющей черной бородой при случае надобности придумает любое обвинение, любое зло против Ибрагима Кунанбаева. Но уездный начальник не дал сегодня, как и раньше, свое решающее слово. Он лишь дал понять, что недовольные Кунанбаевым почетные, как и сам Уразбай, люди пока могут подавать жалобы на Абая. Так же напомнил, что для этого есть не только его канцелярия, а и другие, повыше. Зная, что Абай является известным человеком в его уезде, а для наказания его не легко сразу придумать обвинения, сейчас он счел важным постепенно увеличивать число недовольных жалобщиков. Хотя и тут они не договаривались до конца, но оба поняли друг друга. И расстались, как носитель власти из города и злобный смутьян из степи, внутренне объединенные во враждебном чувстве к Абаю. Пока Казанцев решил все дела и разборы об Абае вести не снова, с долгой, но верной подготовки. Из-за этого допрос о недоимках снимал с Абая он сам. А старому, опытному своему помощнику поручил, чтобы тот допрашивал Кунанбаева не до конца и чтобы не вызвать подозрений Абая, допрашивать коротко, не затягивая. Пока не будут собраны в руки все иные улики, обвинения, не надо эту его явную вину особо подчеркивать, а наоборот, лучше делать доверчивый вид и легким допросом устранить всякую всеможную подозрительность Абая. А когда придется решать вместе с высшими властями вопрос о большом наказании Абая, тогда это дело остается верным козырем Казанцева. Между тем Абай возвратился в степь после допросов и не подозревал того, что за его спиной возникали неприглядные тучи долгой вражды.

После слов: "...который сказался сейчас в Даркембае"

Относясь сейчас с особенным доверием и дружбой к старику, Абдрахман начал рассказывать ему о волнениях русских крестьян. От земельной нужды, от насилий властей и от долговечной обиды, нанесенной дедами, отцами от баев-хозяев, время от времени поднимается гневная сила крестьян. Оказывается, они так борются уже сотни лет. Тут Абдрахман кратко сообщил и о Пугачеве — крестьянине, пошедшем открыто против самой царицы. Он рассказал, как за последние только десять лет поднимались на борьбу крестьяне нескольких уездов. И когда он сообщил:

Абиш вспомнил тут о Базаралы.

После слов "зверской свою месть..."

К Даркембаю, сидевшему прислонившись к решетке юрты с побледневшим окровавленным лицом, прибежал Рахимтай. Бросившись к отцу и обняв его грудь, плакал мальчик от обиды. За ним вбежали и двое сирот Исы — Асан и Усен. Они любили деда Даркембая, как родного деда. Даркембай тоже часто ласкал этих двух сирот, много заботился о них. Эти трое мальчиков до начала драки стояли, глядя из дверей юрты старухи Ийс, боялись высунуться на улицу. А когда Азимбай и его люди начали избивать Абылгазы, Рахимтай выскочил из юрты. Он испугался за своего отца и побежал, не помня себя, к нему.

Увидев злого всадника, ударившего старика, он кричал на бегу:

Забыв о боях, которые начались в ауле, он и двое других малышей добежали до этой юрты Базаралы. Даркембай сразу опомнился, как услышал жалобный плач своего сына. Он с силой одолел свою боль.

Рахимтай бормотал сквозь слезы:

Его поддержал и Асан:

А на улице в эту пору раздавались сильные возгласы и грохот побоища.

Услышав о трудном настроении отца, Абдрахман под вечер пришел один, когда и Абай сидел наедине. Сейчас Абай не скрыл от сына своей горечи. Оказалось, что и Абдрахман пришел к нему с решениями, он и начал высказываться об этом:

Абай тоже сегодня ждал подмогу и опору от сына, потому глядел на него с пристальным вниманием.

Абай в мыслях одобрил этот совет сына и уже начал думать о возможностях решительных дел в эти часы.

После слов "Побывали в ауле Абая с новостями"

По приезде к жатакам Дармен остановился у старухи Ийс. А аул состоял из тех бедняков, которые вчера поддержали отважный бой с тем Азимбаем, про которого говорят "враг с клыками в шесть пядей!" Дармен не только знаком со здешними людьми, но и дружит с некоторыми из них. Не только главные лица жатаков, как Базаралы, Даркембай, но многие стойкие джигиты, как Канбак, Сержан, уже рассказали ему о многом. И Дармен почувствовал, какое упорство, крепкая решимость и сомкнутые плечи объединяют этих людей. Даже в ироническом рассказе Ийс про крикливого Маке, оживленной насмешке над ним чувствовалось, как встряхнулись и оживились в своем сопротивлении все здешние семьи. Видно было, как сознание справедливой мести разогнуло давно согнутые спины. Дармен успел обстоятельно поговорить со старухой Ийс. Она передала ему со слов Даркембая, как двое маленьких сирот обещали деду отомстить за него, когда вырастут. Дармен слушая ее, подозвал к себе Асана, одобрительно похлопал его по спине.

Несогласный с тем, что Дармен ага хвалит одного только Асана, маленький Усен прикоснулся к Дармену и, похлопав его по колену, заявил: -Ну Дармен ага, а я кто?! Разве только один Асан? И я буду храбрым. Буд богатырем, как мой папа! Хоть рассмешил этими своими словами бабушку и Дармена, сам Усен не улыбался, а насупился, такой серьезный, обиженный. Глядя на него, Дармен теперь ясно заметил о большом сходстве мальчика со своим отцом. Его веки, глаза и носик пынче определились очень похожи на Ису.

Дармен сказал об этом своем наблюдении бабушке, а затем повернулся к Усену.

Вспомнив через Усена о лице Исы, Дармен теперь крепко задумался о нем. Был бы жив Иса, с каким гневом бился бы в эти дни. С какой справедливой местью заносил бы он свой кокпар! А удары его по Азимбаю и Такежану были бы самой заслуженной ими карой. Была горька и безмерно печальна мысль о том, что он умер, не дожив даже до такого дня. Но тут же в душе Дармена родилось большое светлое чувство уважения к этим людям — обитателям бедных лачуг, детям, рожденным среди прокопченного лохмотья. К чему песни о далеком?.. Нет, мне лучше взять советы у Абая и воспеть смерть Исы... — решил он. Но хотя в этот тревожный, скандальный день он натолкнулся на эту счастливую мысль, однако вдумываться в нее не было возможности. Получив еще новую весть о настоящей подготовке иргизбаев к набегу, он снарядил нового человека к Абаю.

Но несогласный с этими словами и задумавшийся обо всем наоборот Абдрахман посмотрел на Шубара с раздражением.

Постигнув эти мысли Шубара, Абдрахман был сильно разгневан, была задета честь, особенно когда он понял, что эти обвинения Шубара относятся к его отцу. Но тот говорил, не упоминая имени Абая. И Абдрахман тоже вначале говорил не называя отца.

Они, с одной стороны, получив власть в руки, давят свой народ, а с другой — пакостят от имени мусульманства, ислама и обветшалых законов старины. И у этих людей, стоящих на ложном пути всю жизнь, нет ничего, кроме лжи перед народом и другой лжи перед властями. Они думают только о своей глотке, силе и власти. Все в этом ауле и все иные люди, думающие за народ по-новому, должны прежде всего считать подобных вам людей несчастьем для своего народа.

Сейчас Абдрахман был строго бледен от раздражения.

Шубар теперь решил не отвечать ему и, сорвавшись быстро со своего места, ушел тут же.

Эти же дни и Базаралы проводил больше на коне. В час побоища с Азимбаем хоть вышел из юрты, еле волоча свое тело, а под конец боя, охваченный гневом, он бросил мужественный клич, будто уже сам готовый и годный к сражению. А дальше, когда все заботы и тяжбы навалилась на его плечи, он начал постепенно забывать о своем недуге. Когда же вмешался в дело Абай и дело жатаков хоть на время взяло верх, он совсем воспрянул духом, стал чувствовать себя крепче и здоровее. Кроме того, все прошлое лето по совету Даркембая он лечил и свои боли суставов. Почти рядом с урочищем Гайлакпай находилось соленое озеро Ушкара. Зная от народа, что грязи этого озера самое верное средство против суставных недугов, Даркембай неустанно лечил своего друга, укладывая его в деревянное корыто. И вот последствия этого лечения сказывались теперь и уже возвращали Базаралы к нормальной жизни. Поэтому Базаралы подшучивал нередко:

Атеперешний его беспрестанный объезд множества ближайших аулов имел свой особый смысл. Он сейчас трудился ради Абая. Это решение он принял в тот день, когда к жатакам приехал Дармен, собирал приговоры в защиту Абая. Расспросив наедине у Дармена об опасности для Абая, он ускорил приговоры жатаков, а сам тут же принял новое решение для себя. Дармен передал ему, как после скандала Такежана с сородичами объявили Абая отступником от пути отца Кунанбая, предка Иргизбая, называли врагом аруаха (духа предков), сородичей, совратителем людей от заветных законов старины. А сейчас Абая обвиняют власти за прошлогодние черные сборы, недоимки, говорят, что он тогда уговорил и повел бедняков на сопротивление... Есть еще ядовитый змей, хоть издали, но не сводящий свой взор от Абая, это Оразбай. Для него все эти обвинения Абая только на радость.. Дармен рассказывал обо всем этом, как о самых последних тайнах вокруг Абая... Базаралы тут же начал раздумывать вслух:

После этого в течение целой недели он объездил все окрестные кузеу — осенние урочища, населенные сейчас многочисленными аулами. Видя Базаралы вновь сильным и бодрым, искренне радовался стар и млад всех бедных аулов и лачуг... Там везде, пересказывая о передовой стойкой схватке Базаралы и жатаков с Такежаном, уже добавляли множество своих преданий, украшений к поступкам Базаралы. Пересекая урочища родов мамай, кокше и множества других вплоть до жуантаяков, в каждом ауле Базаралы находил в пользу Абая новые разные и трогательные слова дружбы к нему.

В другом ауле продолжает:

В другом ауле, сидя и окружении одних лишь бедняков, он Говорил:

Собрав такими объездами наполнившие его широкие переметные сумы (коржуны) приговоры, Базаралы тоже отправился в свой дальний путь.

Внутренне настроенный враждебно против Абая, губернатор внешне распорядился использовать влияние Абая при решении степной сложной тяжбы. Сознавая, что это решение он принимает вынужденно, генерал еще более ожесточился на Абая и запомнил твердое намерение заняться с этим Кунанбаевым в Семипалатинске, вдали от народа.

К первой странице ее, после фразы "Это были люди, приехавшие на ярмарку ради своего потерянного, ограбленного добра, самые скромные и многочисленные просители". Весь их вид говорил о том, что тут было мирное, трудовое большинство, которое именуется народом в настоящем смысле. Одни кони их говорили о многом. Почти все они были засаженные, с выцветшей за лето шерстью, единственные трудовые помощники своих хозяев. А седла сбруи на них говорили еще красноречивее... Истрепанный войлочный покров на седлах, разодранный потник, узда из старой сыромятной кожи и стремена — то медные, то из черного железа, а то и деревянные — свидетельствовали об очень скромном достатке этого люда. Здесь не попадались на глаза бархатные подушки на седлах, нет посеребренных уздечек, подавно нет сбруи с черненым серебром, нет и потников, покрытых кожей или сукном разноцветным. И верхняя одежда людей сплошь серая или из домотканых армяков, или из выцветшего чапана (халата). А головные уборы, свидетельствующие своими формами о родовой принадлежности людей, подбиты старой мерлушкой... Покрыты они то дешевым ситцем, то иной подранной бесцветной материей.

И такая многолюдная толпа сейчас встретила Абая своим, родным.

Зато когда явился Дармен и сообщил самые свежие новости, Абай искренно порадовался. Оказывается, сейчас сам народ, знающий и уважающий Абая, устраивает самочинное увеселение в честь него. Это задумали люди, искренно порадовавшиеся за избавление Абая от опасности. Никто ничего не требовал, ни на какое торжество не звал народ, а он сам все затеял. Среди этой толпы были Базаралы и Байкокше. Они-то и послали Дармена, чтобы он привел Абая к этому дружелюбному народу. Абай с Ерболом, Баймагамбетом и Дарменом выехали на ярмарку, на желтый холмик на западе. Народ, собравшийся добровольно, случайно здесь достиг такого множества, как это бывает на обычных пирах, торжествах. Это были люди, приехавшие на ярмарку не ради чинов, а ради своего потерянного, ограбленного добра, самые скромные и многочисленные просители. И весь этот люд быстро окружил Абая, приветствовал его с радостью, поздравлял с победой над врагами. А на вершине холма, спешившись с коней, сидели, ожидая Абая, Базаралы и Байкокше. Слез с коня и Абай, а друзья подошли к нему и здоровались, обнимаясь (как это бывает у почтительных людей после долгой разлуки). Абай шутливо обратился к друзьям:

Тут Базаралы наказал собравшимся устроить увеселение. Он объявил, что пусть оно будет нашей встречей Абая, благополучно спасенным в нашей среде. А толпа тут быстро разбилась на две группы, обе стороны выставили своих силачей борцов и, как водится на торжествах, началось состязание борцов.

Тут же готовились группы для очередного состязания по конной скачке. Отдельно готовились ловкие джигиты для доставания монеты на скаку, для борьбы на конях.

Среди этих приготовлений Абай спросил у Базаралы:

Как я был раз, когда нашел тут Сабелея. Сговорился он с урядником, сказал, что пришли от всех казахов этой ярмарки, и пропустили... Что за жизнь, если даже от гонений нет крохотной пользы? А за день тот же Савельев писал массу приговоров, ходатайств и посылал толпами людей к уездным начальникам. Эти люди, радостно встретившие сейчас Абая на холме, и были теми многочисленными ходоками-просителями, требовавшими, чтобы в разборе тяжебных дел одним из судей здесь непременно был Абай.

Узнав обо всем этом, Абай теперь начал смотреть на борцов.

А среди них сейчас выделялся и силой, и ловкостью рослый, плотно сложенный смуглый джигит, это был Абды. Одолев в борьбе трех противников одного за другим, он получил завязанный в узелок свой приз и, широко улыбаясь, подошел к Абаю:

Абай принял его подношение с благодарностью и добавил:

Люди весело поддержали эти шутки. Вслед за этим все джигиты — победители по доставанию монеты, по скачке, по борьбе на конях весело подскакивали к Абаю. Многие из них не были знакомы ему, каждый из них искренно громко провозглашал свое пожелание Абаю и подносил ему свой приз. Все это увеселение так ясно, радостно и просто говорило об особенно близком слиянии Абая со своим народом.

Тут же отводя от Абая свой холодный взгляд в сторону входа, губернатор нахмурился. Повернулся и Абай, сидевший спиной к двери. А у дверей внутри юрты стоял Базаралы, держа свой тымак и кипу бумаг под мышкой, около него стоял одетый в скромный штатский костюм русский человек средних лет с красивой холеной бородой. Абай был поражен этим появлением Базаралы. Арусского человека он узнал только теперь. Это был семипалатинский часовщик, прекрасно владеющий казахским языком. Казахи его звали Сабелей, искажая фамилию Савельев. Он всегда помогал казахам, составляя им заявления, прошения, приговоры и необыкновенно широко знал все высшие и низшие ведомства области и уездов... Имел большой круг знакомых во всех канцеляриях, начиная со стражников, урядников, толмачей, кончая письмоводителями, советниками и некоторыми иными крупными чиновниками. Много было у него знакомых скромных людей из казахов, которые говорили, что у Сабелея "дорога легче" (в смысле: рука легкая), чем у многих адвокатов, и ему поручали писать свои прошения, ходатайствовать за их дела. Губернатор посмотрел на вошедших с раздражением, но несколько удивленный. Русский и киргиз, у обоих под мышкой кипы бумаг. Киргиз высокий, стройный, у него красивая борода с проседью и широкий белый лоб, привлекательное, дородное лицо. А за ним, не войдя в юрту, но почтительно наклонив головы и глядя на губернатора, стояли около десятка других просителей. Все они по внешности были похожи на вошедшего в юрту Базаралы, люди приятные, на вид почтенного возраста.

Дальше Савельев и Базаралы поспешно поднесли свои бумаги, положили их на стол к губернатору. Тут губернатор кинул вкось свой взор на Абая и подумал: "Не он ли это подстроил, этот загадочный киргиз?" Но на лице Абая он не заметил ничего, кроме одного искреннего удивления. А Базаралы сейчас представился, будто вовсе не видел Абая и не знает даже в лицо его и начал по-своему, по-русски пояснять губернатору о деле. Губернатор невольно прислушался к словам киргиза, забавного в речах и движениях. Но тот, поражая Абая новым своим умением, заговорил по-русски:

Тут губернатор невольно чуть улыбнулся. Оригинальный проситель кажется еще таким находчивым. Базаралы начал говорить увереннее. Указывая пальцем на другое ухо, он продолжал:

Савельев теперь и сам улыбался и хотел уже перевести, лучше передать слова Базаралы, но губернатор жестом руки запрещал ему говорить, отводил его слова за ненадобностью. А сам все смотрел на Базаралы, который продолжал изъясняться с огромным трудом.

Губернатор теперь снова свел брови и сделал знак Базаралы, что он понял, и ему с Савельевым подал знак, чтобы они удалились. Ни ответа, ни обнадеживающего вида не последовало. Просители попятились и вышли из юрты.

Приехавшие пораньше акыны днем читали, пели друг другу свои песни. А такие поэмы, как "Енлик — Кебек" Дармена, "Медгат — Касым" Магаша и "Козы Корпеш" Бейсембая Абай тоже прослушал заново. Но пока никому он не высказал своих мыслей. Известно, что сегодня вечером все это общество сойдется около Абая и Айгерим в их комнате. На вечер подъедут еще новые гости и будут спеты все новые песни. К тому времени берег еще одну новую свою поэму Дармен, самый тревожный и требовательный поэт. Закончив поэму в последние дни, он еще никому не говорил о ней, даже о названии ее. В себе он имел лишь одно желание — спеть поэму после всех. В этот же день, в сумерки, приехали новые гости. Это были Базаралы и Кокпай. Абая особенно порадовало появление Базаралы, и он принял этого гостя своего очень тепло и приветливо. На этот раз Базаралы приехал без приглашений, без особых дел, только чтобы спокойно побыть около Абая. Его особенно заинтересовало сообщение Ербола о том, что скоро съедутся акыны и споют Абаю свои песни. Явившись с бодрым видом, с полушутливыми приветствиями, Базаралы внес в дом веселое оживление. Абай усадил его повыше, справа от себя, и тут же сам достал с высокой кровати пару подушек, а Айгерим попросил разостлать одеяло потолще для сиденья Базаралы. Он и старший в этом кругу, и самый уважаемый Абаем человек, поэтому все в комнате были почтительно внимательны к Базаралы.

А Базаралы вспомнил что-то и отметил с улыбкой:

Все присутствующие и Айгерим в том числе уже ожидали от Базаралы чего-то необычно веселого. Абай облокотился на круглый большой стол, близко придвинутый к нему, повернулся к гостю:

Базаралы не стал затягивать. У него не было таких привычек при подобных случаях. Наоборот, все знали его особенность высказывать откровенно и немедленно обо всем, что он замечает и думает.

Сейчас он приподнялся от подушек.

В большой комнате было тепло, на круглом столе горела очень светлая лампа и она мягко оживляла лица и обстановку. Согревшееся после холода широкое, белое лицо Базаралы сейчас покрылось легким румянцем. Приступая к своему рассказу, он обратился к молодежи:

Магаш учтиво наклонился к нему:

И тут Базаралы приступил к своему рассказу:

Слушатели уже сообразили, что рассказ будет о самом неожиданном и смешном и уже начали посмеиваться. А Базаралы уже начал говорить громко, четко и со всей присущей ему живостью.

А на лице Базаралы не было ни тени смеха, он продолжал:

В доме уже стоял неудержимый, веселый смех. А Базаралы рассказывал не спеша обо всем происшествии. А было вот что. Оказывается, когда утром Жуман подъехал к стаду, его сын Мескара пожаловался отцу на этих козлов, они не давали пастись овцам и козам. Сообразив, что аул опоздал привязать фартуки к козлам, теперь Жуман приказал схватить козлов и вот держал их на привязи. А козлы стояли, наклонив головы, наставив рога. По виду они ничуть не смущались своих поступков, наоборот, глядя тупо и упрямо на бороду Жумана, только и норовили как бы боднуть его в эту самую бороду. Жуман и без того рассерженный, сейчас, почувствовав их намерения, обвинял и укорял козлов и порознь, и всех вместе. Когда подсел Базаралы, длинная палка Жумана засвистела над головами всех козлов.

В ответ на это черный козел, потрясая своей бородой, прыгнул, нетерпеливо завертелся и все порывался к Жуману... Но и Жуман тут разъярился пуще.

Сейчас его воображение заняли действительно замечательные вещи. Стоило ему назвать Азимбая, так дальше все его козлы уже превращались для него в живых людей. Черный козел Азимбай, а рядом с ним стоял его отец желтый козел, которого Жуман тут же окрестил Такежаном. А серого козла, стоявшего дальше, Жуман назвал Жиренше... Четвертым стоял огромный, с высоченными рогами, бурый козел. Его Жуман назначил Уразбаем. И дальнейшие прения Жумана с козлами показались Базаралы самыми остроумными. Тут перечислялись неукротимые, ненавистные страсти к смутам таких козлов, как Азимбай, Такежан, Жиренше и Уразбай. Оказалось, что они с утра до вечера не дают покоя мирным овцам и козлам, разбивают стадо, не дают пастись, только и знают пакостить... Смело укоряя их в глаза, увлекаясь, вскоре Жуман задвигался от удовольствия и, еще больше повысив свой голос, уже теперь обвинял Уразбая, Жиренше, Такежана и Азимбая за их злые дела и козни против Абая... Тут же сам Жуман превращался в Абая и бросал обвинения в глаза четырем козлам.

Базаралы рассказывал сейчас обо всем этом так живо, искусно меняя голос и движения, что его слушатели давно уже хохотали без умолку. Иные из них закатываясь, валились на бок. От неудержимого смеха у Абая прослезились глаза, задыхаясь и трясясь, он прислонялся к Айгерим, которая тоже заливалась звонким смехом.

Заканчивая свой рассказ, Базаралы добавил:

Хотя Базаралы закончил на этом, Акылбай все же спросил его:

На это Базаралы ответил еще новым, но коротким сообщением:

Снова раздался взрыв смеха. А Базаралы рассказывал:

На этом было и закончено повествование Базаралы.

Придумать, чтобы гору взвешивать на пуды казалось акынам таким немыслимым и бредовым примером болтливости, что еще долго в этой компании продолжали подшучивать над этим. Теперь Айгерим и Злиха приготовились устроить чай. Но за круглым столом было бы трудно устроиться всем и Абай распорядился убрать стол, разостлали длинную, широкую скатерть на ковер. Скоро многочисленный круг гостей этой просторной комнаты устроился, широко раздвинувшись, и началось чаепитие.

Первым его закончил Кокпай.

Заметив это, некоторые из молодых людей начали поговаривать, что пора бы начать песни. По своему обыкновению в подобных случаях, Базаралы достал домбру и протянул Кокпаю. А дальше, не заставляя людей упрашивать и ожидать, Кокпай запел свою поэму. Обычное долгое чаепитие еще не заканчивалось. Но большой самовар сейчас был вынесен на время, чтобы долить кипятку, в этот перерыв песня была кстати. В начале своей длинной песни Кокпай восхвалил деяния хана Аблая. А когда снова внесли самовар, он переходил к потомкам Аблая и начинал свое славословие и им. И тут Базаралы похлопал Кокпая по колену, чтобы остановить его. Взглянув теперь на Абая, Кокпай заметил, что об этом же хочет сказать и Абай, давно уже слушавший песню без воодушевления.

Абай одобрил слова Базаралы и попросил его высказать свое мнение.

Люди перестали пить чай и с самого начала речи Базаралы прислушивались к нему молча. Абай одобрил мысли Базаралы и, задумавшись, покачивал головой в знак согласия.

Чай остывал у акынов. Они молча ждали еще новых мыслей, наставлений Абая. А он в раздумье заговорил тихо, размеренно. Несмотря на выступавшую бледность, его лицо выражало горячее волнение.

Он остановился на этом, направляя мысли поэтов на самое передовое в новом поколении русского общества. Акыны поняли, что пока Абаем не одобрена ни одна поэма. Кокпай пожаловался на головную боль и вышел из этой комнаты. Глядя на наклоненную у выхода округлую спину его, Абай подумал, что он уходит с обидой. И в ответ на это раздражался и сам. Среди опечаленных акынов сидел Дармен, с трудом сдерживая свое особое волнение. Хотя он и опасался этих суровых бровей, но его смелый и отважный характер брал свое и благодаря этому он высказал Абаю свою просьбу.

Абай посмотрел на Дармена с надеждой:

И дальше начал читать нараспев свою поэму джигит, подобный быстрокрылому ястребу с острым искрометным взглядом, с бледно-матовым красивым лицом. Все в доме прислушались к его чтению с большим вниманием. Эта поэма с самого начала заговорила об урочищах и зимовках, знакомых всем слушателям, и направила их внимание на Азберген и Шуйгинсу. ...Ураган бушевал в этот суровый день. Непроглядная, поздняя осень сегодня к вечеру несла людям тяготы. Грозные тучи, окутав все небо, надвигались стремительно. Аул насильника и злодея бая оставался еще в юртах, надеялся на свои перегородки. А на краю его в деревенской лачуге иссохшая, больная мать крепко прижала к себе двух полуголых, дрожащих малюток. Это Асан и Усен... Тут же горемычная бабушка Ийс. Вернулся проведший за байским стадом весь день и продрогший до костей джигит Иса...' И дальше — буран этой ночи, свирепевший час от часу все пуще над лачугой голодной, мирной и безвинной семьи.

А затем волки... волки... Отважная, самоотверженная борьба храброго Исы. Отчаянная схватка, поединок с последним матерым волком. Когда поэма дошла до этой картины, люди затаили дыхание, замерли без движения. Лишь порой раздавались частые вздохи и тревожный шепот Айгерим. Все люди и события этой, так неожиданно близко придвинувшейся поэмы, лишь недавно наводившие на грустные думы этих слушателей, сейчас так крепко схватили их за сердце. Искусный певец нанизывал строки из острых, как лезвие, слов, из пылающих огнем чувств, он покорял людей. Родной Иса, неоценимый брат, явил неслыханную отвагу... Но зачем он явил? Ради кого? Неужели ради бесчеловечных, алчных врагов, ради этих волков в людском облике?!

Что ты сделал, родимый?!

И болен Иса... Все тяжелее недуг. Напуганные дети. В стенании мать, в муках жена... А в доме убого, голод в семье. Грудь Исы раскалывают неизбывное горе, заботы. Сиротинушками остаются ребятки-малютки, престарелая мать, приговоренная к смерти вдова... Не с людьми, а у логова лютых волков остаются они... Тут зарыдала Айгерим и не только она, прослезился и Абай. Лились слезы и из собственных глаз Дармена. Бред... Волк... Нет, не с волком, это с Азимбаем схватился он. И в этой схватке угас большой пламень в этой могучей груди... Отошел человек! Закричали в ужасе Асан и Усен. Не на зверей, а на людей, на тех, в ком есть совесть и сердце человеческое, устремлены их молящие, безвинные взоры! Дальше не смог прочесть конца своей поэмы Дармен, он замолчал, закрыв глаза платком. В доме будто стоял траур, как будто все эти люди только сейчас попрощались навечно с Исой, отошедшим тут, в эти минуты.

В сердцах глубокая печаль.

Абай тоже низко опустил голову, глаза его были наполнены слезами. В дыхании его заметна дрожь, он часто тяжело вздыхает. Будто содрогнулась и широкая грудь, и все его существо. Посидев в долгом молчании, он с трудом собрался со своими мыслями и сказал коротко и отрывочно:

Задумчивого и молчаливого Абая сейчас заняла одна мечта. Мысли и мечты отца, брата, поэта воскресили необычную картину. На голой вершине самого высокого утеса в крепчайшие морозные дни кладет свои яйца самая сильная, могучая орлица. Так повествует народ. И всю зиму терпеливо ждет мать-орлица, не греет своим телом эти яйца. Не выдерживая мороза лопается одно, затем другое из этих яиц. Не переносит, лопается и третье. Хорошо, если остается, выживает одно. Только этого одного в теплый нежный день начинает греть своим телом орлица и выращивает орленка.Проходят нередко годы, когда лопаются все яйца, и она летает одинокая, бесплодная, с опаленной грудью.

Разве мало лопнуло яиц? Одним из них представился Шубар, лопнул он не просто, а распространяя заразу, гадких червей, гнили, разложения. Не станет ли другом этот Кокпай, ушедший сейчас отсюда, даже не послушав Дармена? И многие из сидящих тут не станут теми потомками, о каких мечталось... лопнут и они, кончается бесследно... Лишь единственная мечта, хоть бы один... только один остался бы за ним... И это казалось мольбой и мечтой матери-орлицы... И вот разве не он, этот один?.. Разве не Дармен это?! Может, тебе суждено пролететь дальше и достичь тех заветных краев за теми пределами, до которых доносили меня мои крылья. Лети же дальше, вперед — в даль бескрайнюю... Познай больше, чем я постигал, лети, достигай и познавай для того, чтобы за тобой пошли туда поколения, народ... И все это заветное в том направлении, которое ты сегодня почувствовал своим правдивым сердцем. Пожелаю тебе, чтобы ты не только почувствовал, но и достиг бы тех пределов... Эти волнующие, заботливые думы сейчас согнали с его души обычные сомнения грусти...

После фразы "И будь счастлив на таком пути, брат мой Дармен!" Сейчас Абай не случайно вспомнил Некрасова. С начала этой зимы, после переезда в зимовку, Абай сам много читал Некрасова... И бывали дни, когда Дармену наедине он подолгу с увлечением пересказывал поэмы, переводил стихи Некрасова. Он пояснял, что о русских крестьянах, об их нужде и горькой доле лучше всех и примернее пел этот акын. Слушая Абая с жадным вниманием, Дармен еще тогда и вновь почувствовал, какой горячей волной всколыхнулось в нем воспоминание об Исе...