— Проходит сотая весна с тех пор, как возник этот курган. Безгласный свидетель времен и жизней поколений — эта могила скрыла тяжелую тайну. Здесь похоронены девушка Енлик и жигит Кебек! Их задушили за любовь. Накинув петли на шеи, привязали арканы к хвостам коней и поволокли их.

— Енлик и Кебек, спасая свою любовь, скрылись от людей. От их недозволенной любви появился на свет сын. Это дитя в день казни его родителей был в пеленках брошен людьми на смерть на вершине этого холма. Безучастный, холодный мир был свидетелем и той смерти... — кончил Абай. Жигиты в ужасе спрашивают у Абая:

— Чей же это был приговор?

— Кто были убийцы?

— Убийцей был водитель вот такого кочевого каравана народа, наш предок Кенгирбай!

— Кенгирбай?

— Кенгирбай, чье имя стало знаменем, кличем рода! — говорит, ужасаясь, Азим.

— Абай-ага, много путников за эти сто лет совершили молитвы за грехи покойных. Позвольте мне сегодня совершить одну, новую молитву, посвященную сердцу Енлик.

— Вот какая молитва достойна вас, Енлик и Кебек! — говорит Айдар и запевает громко. Он поет абаевский напев к письму Татьяны.

— Эй, люди!

— Идет траурное кочевье. По мужу плачет Ажар. Какая песня тягалась с плачем? Прекратите ее!

— Сколько чувств задушено под теми петлями? Разве не пришло время поведать народу об их участи? Пусть голосом Енлик заговорят сердца девушек, а голосом Кебек гневная воля жигитов. Вы поэты. Скажите, кто из вас сложит эту песню?

— Абай-ага, напишу об этом я! — воскликнул Азим.

— Абай-ага, я решился уже на холме. Напишу я! — кричит Айдар.

— Послушайте, жигиты, – кричит он им, – хотите, чтобы я справедливо рассудил вас?

— Говори! Рассуди!

— Так смотрите сюда! – властно говорит он и показывает протянутой рукой вперед. — Вон, на той далекой лужайке пасутся дрофы, огромные, сильные птицы. Ваши ястреба видят их давно. Выпустите птиц одновременно. А чей ястреб первый схватит дрофу, тот будет писать и поэму!

— Значит решено! Не правда ли, Абай-ага? Кокпай пустился вскачь. Поскакали и остальные.

— Решение вот какое! — говорит на скаку Абай. — Пока ваши птицы схватят дроф, сложите быструю песню...

— Хорошо, о ястребе!..

— Нет, — говорит Абай,— сложите песню о том, как убаюкивает бабушка внучку в зимнюю ночь, под завывание вьюги! Ну,скорее!

— Это не испытание, а пытка, Абай-ага!

— Пусть так. Пойте! Ну пойте же! — кричит упрямо Абай.

— Айдар! Радуйся! Ты пишешь поэму!

— Позор! Ястреб Азима так оскорблен негодной дрофой!

— И при такой хорошей надежде!.. Какая же скверная примета у этой пернатой дряни! — говорит Кокпай и хохочет снова.

— Однако как мало в тебе поэта...

— Как ты сказал?

— Когда ты поймешь, что часто в недосказанном больше поэзии, чем в нудных словах Кокпая?

— Ястреб не слабая птица. Она и сама выражение чести и гнева. Всякие беды примет на собственную голову. Ну, а песня принадлежит Айдару! Ты напишешь, Айдар!

— Кончается траурный твой год. И вот пора теперь подумать о будущем. Кроме холодного, черного камня, все меняется в жизни.

— Что хотите сказать? У меня нет надежд.

— Не говори так, без надежд только дьявол один. Ты скинешь этот наряд печали. Так завещали матери. Я хочу, исполнив долг перед богом и предками, жениться на тебе.

— Выйти за вас? Третьей женой? Нет, пусть лучше висит черное, вечно черное небо надо мной.

— Не призывай новых бед!..

— Призываю их! — кричит в исступлении Ажар. — Исполни Аллах гибель мне, о смерти я молю тебя!

— Умер твой муж, мой брат родной. Кончился траурный год. Закон отцов велит тебе и мне вернуть брак! Ты предназначена судьбой в жены мне. Не бывать иному! — Мрачной тенью движется он к двери.

— Не до песен мне! Иди, отгони прочь!

— Жигит молодой, помни траур....

— И совсем не петь?

— По мне, так пой издали...

— Много ночей я слышу вновь песню эту. Песню, напоминающую лучшую пору юности моей. Будь же последним прощаньем моим, ты, теперь песня печали моей...

— Прости, песня сердца! — сказала Ажар и прыгнула со скалы.

— От-пусти!

— Ажар, родная, что стряслось с тобой? Зачем же так!? — говорит сокрушенно Абай...

— Об утопленнице, пленнице хана не вы ли писали, Абай-ага?.. Разве не права была она?..

— Зачем, зачем же вам этот пример...

— Или вы были неправы?

— Это было в прошлом... Разве мог я хотеть этого настоящему... тебе, Ажар, несчастная сестра моя?!

— Ажар, разве не слышали вы другую песню Абай-ага, песню сердца? Я пел ее и сегодня...

— Да. Я слышала ее... Я долго слушала ее... И все же... — не договорила она, замолчала.

— Значит не так пели мы с тобой... Не ту песню петь, которая провожает к смерти, а петь надо ту, которая возвращает к жизни из обьятий смерти.

— Кто не страдает от зла? Но терять надежду — это слабость. Если ничто не вечно в мире, зачем же думать, что зло неустранимо? Разве не следует за многоснежной, морозной зимой многоцветная, солнечная весна? К ней зову я вас, — говорит он, как бы произнеся клятву воли и борьбы за судьбы людей...

— Абдрахман!

— Абиш!2

— Три года не был дома.

— Радуйся, Еркежан! Радуйся, Абай-ага! Шуюнчи!3 Награди меня за радостную весть! Шуюнчи!

— Бери, Баке! — говорит счастливая Еркежан.

— А ты, Абай-ага? — пристает Баймагамбет. — Назови свой подарок!

— Чего же хочешь ты сам? — спрашивает Абай, смеясь.

— Прочитай скорей эту книгу, расскажи мне все, что в ней. И это будет твой подарок.

— Три мушкетера! Баке, у тебя будет лучшая сказка.

— Абиш! Абиш! – воскликнули кругом.

— Три года!.. Абиш, мой родной! – прослезилась Еркежан.

— Это Нарымбет, шурин Абдрахмана. Наш дорогой сват. А с ним Жиренше.

— Песню! Спой песню, Кокпай! – просит Жиренше.

— Нарымбет, выслушайте меня.

— Нарымбет, садитесь скорее на коня!

— Что случилось?

— Изчезла Ажар! Похоже... бежала с кем-то!

— С кем? Куда?

— Неизвестно с кем! Но бежала!

— Жиренше! Зови сюда Жиренше! — приказывает он Месу. Сел на коня и Жиренше. Поскакали вместе с Нарымбетом.

— Невестку Нарымбета Ажар увезли из-под траура. Это оскорбление и тебе. Садись скорее на коня!

— Абай-ага, Айдар прислал гонца. "В жизни только однажды и только сейчас прошу руку помощи. Пусть спешит, я в опасности!" – просил передать он вам.

— Стреляй! Живей! – кричит Нарымбет.

— Родная!

— Не каюсь! Не страшна смерть с тобой, Айдар мой.

— Вяжи!

— Посмотрите, вот они черноликие! Назовите кару!

— Когда власть теряет силу, народ теряет стыд. Вот он явился позор! Назови наказанье, Такежан!

— Я с вами во всем! Не щадите! – говорит Такежан.

— Накиньте петли им на шеи!

— Айдар! – кричит Али-Заде. Подлетел к нему на коне. Ударом ножа разрубил аркан.

— А что, разгорячился я ? Не так? Опять не так?

— А разве ты можешь иначе? Можно разве так?..

— Что хотите сделать с ним?

— Привяжем к хвостам коней и растерзаем сейчас же!4

— Мес, садись на коня!

— Нет, стой!

— И тебе я верил, Абдрахман! Не родным, а чужим вернулся ты к нам? Отойди!

— Не отойду! Вашу сестру я не выкуплю за кровь человеческую.

— Довольно! Мы узнали тебя. Отойди!

— Мес! Волоки! Аруах!* Духи предков! Аруах! Конец аркана привязали к хвосту коня Меса. Он уже готов рвануться с места... Но навстречу стремительно налетел на его коня только подоспевший Кокпай. Схватился за аркан. Рядом с ним Абай.

— Араша!* * Остановите казнь!

— Нашел заступиться, и за кого? Абай подъехал близко к Такежану:

— Мы братья с тобой, сыновья Кунанбая. И ты, как черный сурок, роешь нору не туда, куда думают?

— Защищать ты думаешь, Абай?

— Прошу араша! Пощады!

— Кенгирбай казнил судом рода. Передайте такому суду. И убивайте только его приговором.

— Согласен! Снимайте петли!

— Абай, кто-то скачет к нам с недоброй вестью. Какая ужасная ночь! Не случилось ли что-нибудь с Айдаром опять?

— Успокойся, Еркежан, узнаю, кто там, — говорит стараясь скрыть свое волнение от жены Абай.

— Подьехал, слез с коня, — говорит она.

— Разбуди, Еркежан, Абая! — говорит еще не садясь Такежан...

— Что случилось? — спрашивает он, сурово глядя на брата, готовясь как бы к единоборству с ним.

— Еркежан, мне нужно поговорить наедине! — Сказал Такежан невестке. Еркежан уходит.

— Куда привели нас с тобой, двух братьев, события этой ночи?

— Говори...

— Я буду говорить с тобой так, как не говорил никогда в жизни!

— Говори...

— Я буду говорить от имени рода!

— Говори!... – сказал в нетерпеливом раздражении Абай.

— Как ты мог заступиться за Айдара? Ты понимаешь, против чего ты идешь? Куда ты идешь?

— Я иду туда, куда зовет мой долг. И ты не своротишь меня с этого пути.

— Ты идешь против нашего с тобой предка Кенгирбая?

— Да, иду против него!

— Что ты сказал? Ты изменник роду?

— Род, народ – не стая волков, которая идет по тропе вожатого, они прокладывают во времени свои пути, человеческие.

— Изменник! — закричал Такежан. — Какое ты имеешь право тогда сидеть в этом доме, самом большом доме нашего рода? Я не доверяю тебе... И как старший в семье требую с тебя. Скажи, что ты сделал с теми драгоценностями, унаследованными от Кенгирбая, в которых запечатлена для нас священная память о нем?

— Они целы.

— Покажи, я требую.

— Ты видишь? — спрашивает Абай.

— Вот они, — он взял в руку большой слиток. — Но я им не доверяю. В них я вижу окаменевшие слезы Енлик. Запекшуюся кровь Кебека. О, найдись хоть последняя дряхлая старуха, или сиротка малютка из потомков тех, кто пострадал из-за них. Они жгут мне руку...

— Замолчи, недостойный, что ты знаешь о них? — заметил Такежан. Абай подвинулся к брату, смотрит пытливо в глаза ему:

— Что я знаю? То же, что знаешь и ты!..

— Ты не смеешь, не посмеешь, Абай, пятнать позором имя Кенгирбая...

— Но я не позволю снова его именем совершить еще одно позорное преступление — казнить Айдара, поэта!.. Берегитесь! Не доводите до пожара... Тогда я не остановлюсь ни перед чем... Я буду биться с вами беспощадно!

— Какая сила у тебя?.. Кто с тобой, чтобы меряться с теми, кто уже собирает силы против тебя...

— Не беспокойся, мою рать ты не подозреваешь, не ведаешь...

— Кто они? Беглый каторожник Али-Заде? Ссыльный Долгополов?

— На каком огне своем ты жжешь меня?

— На каком?

— Власти ищут Али-Заде. И я как управитель получил распоряжение. Вот предписание! — протягивает бумагу. — Сколько стражников рыщет кругом? Хочешь, чтобы на твой аул указал я?

— Укажи! Лови, как ловил сегодня Айдара.

— Словил бы даже. Но аул не твой, отца моего. И я сказал, что нет Али-Заде. Солгал. А что станет со мной потом? Не огонь ли это? Сегодня приехал твой гость Долгополов. И тут же тайное предписание из канцелярии губернатора следить за ним. А где он? В ауле моего отца. Не огонь ли это твой? — протягивает другую бумагу. — И вот, наконец, Айдар. И ты его заступник. А власти, род, пути отцов, законы и вся знать против тебя... А ты мой брат. Не огонь ли это?

— Ты высказал все... И я тебе советую: иди и присоединись к тем, с кем будет выгодно тебе... Иди!

— Я изловлю Али-Заде.

— Попытайся... — Сорвался с места Такежан, уходит не глядя на Абая.

— Абай-ага! Никому в жизни я столько не должен, сколько вам. Но пришло время расстаться мне с вами.

— О чем ты говоришь, Али? Почему расставаться?

— Я знаю о чем говорил с вами Такежан.

— Ты не уедешь никуда... – продолжает Абай.

— Меня ищут уже кругом. Я не хочу, не могу быть пойманным в вашем ауле.

— Везде, кроме моего аула, тебе угрожает опасность. Мой брат – управитель – уже мой враг. Он напишет другим управителям в пути.. Ты будешь пойман... И снова каторга, за что? Не уйдешь никуда, здесь не посмеют тронуть тебя...

— Отец, – заговорил Абиш, – нам кажется, что сейчас они не посмеют.

— Борьба из-за Айдара ожесточает их. И это усиливает опасность для Али-Заде.

— Но ведь встретит в пути врагов, управителей таких, которых ничто не остановит.

— Нет, Абай, – заговорил Баймагамбет, – там, где есть враги для Али, есть и друзья его... Это друзья твои в народе. Отправь меня с Али. И мы проедем с ним спокойно и важно!— Улыбнулся он, выражая уверенность в своей правоте.

— Он прав.

— Он Баке прав...

— Нужно поступить так, — заговорили Азим, Долгополов и Абиш.

— Есть одна дорога, которая проходит через степи, горы, леса и воды. Даль далекая по ней. Народы – твой и мой – из-за этой дали не ведают друг друга. Но я живу верой в другую дорогу. Это та дорога грядущего, которая должна лечь между сердцами народов, в дружбе и братстве их... Она-то сократит все дали нашего лютого времени. Я понял лучшее в твоем народе через тебя, Али, и в твоем народе – через тебя, Долгополов. И лучшее в моем родном народе я еще раз подвергаю испытанию сейчас, отправляя тебя в опасный путь, Али. Но я верю в мой народ. Честь, дож и доброта не изменят ему.

— Абай-ага, родной, со мной в памяти моей и ваши песни. Я доверяюсь им и вот еще чему, - показывает на свой кинжал. – Живым не возьмут меня управители.

— Река Баканас перешла к найманам. И с тех пор из поколения в поколение зиму и лето мы бьемся в жестокой вражде. Наши роды послали нас к тебе, Абай. За твоим справедливым словом. Это правда, что сто лет тому назад однажды наш спор был решен в пользу найманов. Но кем решен? Каким судьей решено так? Решено тогдашним бием вашего рода Тобыкты Кенгирбаем.

— Как он рассудил? Несправедливо. Слушайте, люди! Из рода Найманов пришла когда-то невестой девушка Манат в наш род. Сейчас ей восемьдесят лет. Она дочь знатного бия 5 Наймана. И вот только недавно, после убийства найманами ее внука, она прокляла свой род и раскрыла столетнюю тайну. Кенгирбай вынес свой приговор, получив взятку от найманцев!

— Был дан ему найманами огромный слиток серебра. "Жамбы люлька" называется он. Дед нашей старухи, прежде чем отправить слиток Кенгирбаю, велел отчеканить на нем особые знаки. Вот эти знаки! Этот платок унаследовала от деда наша старуха Манат, — говорит старик и поднимает платок над своей головой.

— Вот споры и доказательства мои и моего рода. Годны ли они? Правы ли мы? Разберись, решай сам, Абай...

— Смеет тревожить память нашего предка? За каким миражом он гонится?

— Кенгирбай! И этот Кенгирбай – предок мой, – говорит он Жортару.

— Попросите сюда Еркежан!

— Открой, Еркежан, этот сундук!

— Кенгирбай — мой предок! И этот слиток, как мне говорила моя покойная бабушка, хранится с его времени. И ныне, — с большим смущением, мучительно выдавливая слова, продолжает Абай,— старуха Манат перевернула все. И для меня тягостную тайну раскрыла она. Смотрите, люди! — повернул он ко всем платок и плоскую сторону слитка,— о чем говорят эти немые свидетели?

— Теперь я не судья! Родичи, невольный свидетель я в вашей тяжбе. Совестно мне за приговор предка моего! Мучительно за столетнюю обиду керейцев! — и, протянув в руке слиток, продолжает:

— Преступна рука, принявшая взятку. Преступна и рука, подносившая ее. Вот знак позора, переданный предком твоим предку моему. На, Найман! Возьми его себе!

— Слиток возвратился к найманцам, так пусть и тяжба возвращается к справедливости. Река Баканас ваша, керейцы! — кончил Абай. Люди поражены всеми неожиданностями.

— Живи, родной Абай!

— Оставьте все эту юрту! Оставьте нас с Абаем!

— Как ты посмел позорить Кенгирбая и весь наш род? — закричал в ярости Жиренше.

— Ты знаешь, что ты совершил сейчас? — говорит наступая на Абая Такежан. Но Абай не смущен их гневом.

— Я знаю, что я делаю. Знаю также чего хотите вы...

— В чем ты можешь упрекнуть нас?..

— Чего мы хотим? — спрашивают они.

— Вы хотите карьеры... Да, да через страдания людей, через кровь... через мою защиту невинных вы ищете себе карьеру, ты — наемный управитель, и ты добровольный сутяга... Возможно, что вы и достигнете своего. Но как? Высокая карьера — это высокая скала, ее вершины достигает и орел одним взмахом крыла, и ползучая змея...

— Замолчи... Твоими устами говорит чужак, враг наш... – говорит Такежан.

— Да, я твой брат и я твой враг – отвечает разъяренный Абай.

— Враг предка, ты, конечно, наш враг... Я знаю, зачем ты это делаешь, — говорит с лукавой усмешкой Жиренше. — Ты с умыслом позоришь ныне Кенгирбая, чтобы этим спасти завтра Айдара. Ты не спас его... а еще больше толкнул его в бездну.

— Теперь-то нет спасения ему, — говорит Такежан.

— Это мы увидим... — отвечает Абай.

— Не только ему, но и себе ты вынес уже приговор сегодняшним твоим решением... Мы остались, чтобы сказать тебе, что вот отсюда-то и началась лютая, беспощадная вражда наша с тобой... Запомни это... Вот все... Идем Жиренше, – сказал решительно Такежан.

— Сырттан! Приехал Сырттан! – докладывает Кокпай.

— Это судья, бий. Третейский судья по делу Айдара. Идите, встречайте...

— Просили родичи... Берусь за что не следовало, бреду куда не хотел...

— И мы просим вас, старец...

— Велел привести сюда эту заблудившуюся женщину. Вопросы задам при тебе.

— Сторонний я. Три слова должен сказать тебе самому.

— Скажите, старец!

— Пошли в тяжбу родственники – пошли в схватку. Не доводи до суда. Найди исход.

— Как советуете найти его?

— Обвини Айдара, уйми его! Женщину верни Нарымбету.

— Айдар один, врагов его много. Не могу присоединиться к ним.

— Не с врагами, так будь в стороне. Не защищай, отступись от Айдара.

— И этого не сделаю, аксакал!

— Сторонний я. Последнее слово. Беду накличешь на себя и на гнездо свое. Наживешь несметную стаю врагов.

— Не стану, аксакал, перепелкой. Только она убегает из своего гнезда, боясь вороньей стаи.

— Траурный день не угасал, не дойдя до своего заката. Траурная узда не разрубалась преступной рукой, пока не развяжется сама. Не ты виновна, тебя сбили с пути. И это Айдар! Сознайся!

— Нет, нет, отец! Не он! Виновна я сама!

— Защитить, оправдать думаешь Айдара!.. Тогда вместе идешь на гибель. Смерть ждет тебя впереди.

— Почтенные отцы, попечители народа! Смерть передо мной... Так будет ли позволено мне сказать последнее слово при смерти?

— Я выслушаю тебя. Но можешь ли ты постичь, женщина, что такое клятва душой? Когда ее дает мужчина, он ставит ее выше жизни.

— Даю эту клятву, – говорит Ажар.

— Открой тайну, за которую отвечаешь душой и верой.

— ...Свято хранила свой траур. В синих жилках, забывшая солнце, я видела тень смерти. Не проклинала, а ждала ее. Но ворвалось в мою печальную юрту грубое, суровое веление жизни — стать третьей женой Нарымбета. И я решилась ускорить свой конец. И в эти дни, в глухую ночь донеслась песня. Доносилась много ночей. Я сочла ее голосом души моей. Слушая ее, прощалась с юностью, с жизнью... — говорит Ажар.

— Петлю смерти стянула я туго вокруг своей шеи. И вдруг расширилась эта петля. И я увидела вторую голову, идущую со мной на смерть. Это был тот, кого сроднила со мной песня печали. Все это было подобно сказке, которую только однажды поведала степь звездному небу. Он решил идти вместе со мной в смерть... Тогда ... Тогда я сама повлекла его к жизни. Не он повел, а я повела его! — заканчивает громко, со смелым вызовом Ажар.

— Неслыханна вина твоя, неслыханны и речи твои...

— Помню, знаю!

— Спой ее! — неожиданно приказал суровый старик.

— Кто сложил ее? Кто создал, чтобы заглушить священный плач об умершем? Кто кинул этот огонь в душу твою? — спрашивает он у Ажар.

— Старец, этот вопрос задавайте не Ажар, а мне! Вы слышали слова юной девушки Татьяны... Писал об этом русский акын Пушкин... А до казахского юношества довел ее в этой песне я!

— Услышал все, узнал обо всех бедах. Близок день суда. Сообщу вам о спорщике-бие той стороны. Это будет Жиренше... Назовите мне своего.

— Кого назвать? Буду говорить я сам, за Айдара и Ажар.

— Нет, ты не будешь говорить!

— Почему?

— Ты ответчик. Что раскрыла эта тайна? На кого она указала? Ответчику не бывать спорщиком-судьей.

— О, вот где засада! — говорит как бы самому себе Абай.

— Назови своего бия!

— Так, за нас будет говорить Азим!

— Нет, ты! Ты будешь говорить! Тебе я доверяю судьбу Айдара и Ажар...

— Смогу ли, Абай-ага, я вести спор в таком тяжелом деле? — говорит Азим.

— Больше некому! А ты сможешь и должен... Помни, все время, что сгорает в огне невежества – поэт – твой друг. И ты будь достойным его другом. Только плохой друг напоминает тень человека – в ненастье ищи не сыщешь, а в солнечные дни беги – не убежишь от него. Иди, наведай Айдара, как бий – защитник его...

— Как? Не Абай-ага будет говорить на суде за меня, а ты?

— Да, Айдар родной. Его лишили права.

— Значит рухнуло все! — говорит в отчаянии Айдар.

— Нет, мы будем биться за тебя... Я не пощажу своих сил за спасение тебя...

— Буду я допущен до суда?

— Нет, суд будет заочный. Поэтому Абай-ага и я хотим узнать у тебя — что ты считаешь самым главным, необходимым, о чем надо довести до суда старейшин?

— Прошу довести единственно об одном. Пусть дадут мне несколько дней жизни, чтобы я смог закончить мою песню, вот эту, — показывает он свои рукописи, - мое последнее слово живым. Оно было навеяно мне моим учителем, другом Абай-ага.

— Как? Ты пишешь поэму? Ты мог писать поэму?

— Да, об Енлик и Кебек.

— Ты так жестоко говоришь о нем... Зачем?

— Ты поэт Азим, и ты должен понять состояние Кебека, казненного им и состояние мое, казнимого его именем.

— О Айдар... никем, никем не спета еще подобная песня... песня Кебека!... И ты это написал здесь, в заточении. Написал тогда, когда висит над тобой такая неотвратимая угроза смерти, страшной казни? Никогда, никогда в жизни не удавалась мне хоть одна из этих возвышенных, божественных строф.

— С молитвой на устах, с великими муками в груди я обращался, я взывал к небесам, к духам предков... Не шли ко мне, не удостаивали меня такие напевы... – Он мечется в юрте, готовый проклясть все... Его уже охватывают невиданной волной муки зависти. – А ты... Затравленный людьми, ожидающий с каждым восходом новых пыток, с каждым закатом конечного часа своего, здесь в полумраке... рождаешь легко, недосягаемо, невозмутимо такую неведомую земле песню!.. О проклятие рождению моему. Проклятие, проклятие трудам и путям моим!..

— Азим! Азим! Что с тобой, Азим?! – кричит в одиночестве Айдар. С невинным лицом, только недоумевая, озирается он кругом.

— Что с ним? Как менялся он? Как хотел бы я услышать твое слово защиты... Каждое твое слово... и глядя тебе в глаза! – Страшная догадка на его лице! – Загадкой, какой загадкой ты стал для меня, Азим!..

— Что такое?

— Кто это?

— Какая вина? — спрашивают люди. На их лицах недоумение и сочувствие пленнику.

— Спеши, доставь его в аул Кунанбая, к самому Мардану.

— Кто же этот человек? Имя Абая он назвал! Объясни же толком.

— Да, назвал! Он друг Абая... А ты? А сын твой? Пусть засадит в тюрьму. Радуйся!

— Но кто же он?

— Кто? Дорогой сын хорошего, далекого народа. Бежал из каторги, поверил нашему народу, пробивался на родину... А вы?

— Скажите, бабушка! Эта большая юрта со времен и вашего покойного мужа так заковывает гостя-странника. С каких пор она стала такой бесчестной, бессовестной?

— Сын мой, ты чужестранец и знаешь Абая?

— Довольно! Ведите!

— Не смей! Не оскверняй мой дом...

— Оставь, мать! Таков приказ начальства, — хочет отстранить старуху управитель.

— Не позволю губить человека. Имя Абая — защита его.

— Ты родной сын мне... Услышь последнее слово матери. Отправишь его, отрекусь от материнства и с проклятием обращу грудь, вскормившую тебя, небу!

— Освободи! Своей рукой освободи! — приказывает мать.

— Слезай, Азим! — приказывает Такежан.

— Зачем? Что вам нужно?

— Завтра суд над Айдаром. И мы хотим, чтобы здесь над могилой нашего святого предка Кенгирбая была совершена клятва.

— Какая? — спрашивает почти в испуге Азим.

— Клятва в честном правдивом слове на суде. Мы с тобой судьи, и с нас это требуется обязательно, — говорит быстро вмешавшись Жиренше.

— Святой предок Кенгирбай будь свидетелем и закрепи благословением своим нашу клятву биться с беспощадным, смертным врагом, оскорбившим твою память, твое имя, твои пути, — изменника, отступника от тебя, врага твоего Абая.

— Повтори слова клятвы...

— Да придавит этим камнем кара твоя нас живых в землю, если не исполним этой клятвы... — произнесли их уста.

— Едут! По виду, они едут не на суд, а как будто в набег!

— Дадут ли волю судье? — сомневается Кокпай.

—Идите хоть к Абаю. Не отходите от него... Сохрани господь! — шепчет она.

— Только одно решение против этого. Сейчас же, немедленно оповестить всех, пастухов, табунщиков, соседей, стар и млад в аулах. Их будет много в сборе.

— Скорее! Поскорее звать народ, на место суда!

— И наша столетняя тяжба с найманцами пришла на этот холм вражды. Следите за найманцами!

— Не только Айдара судят сегодня,— говорит Долгополов, ведя под руку Азима,— судить будут и Абая, и тебя. Так было всегда!

— Жиренше — старая лиса, — говорит Долгополов. — Он постарается хитрить так, чтобы ты, как молодой орел, ударился грудью о камень. Но помни одно, ведь он глядит на могилы прошлого. А твое лицо обращено к свету.

— Могилы прошлого... — повторил, усмехаясь. — А религия, а вера людей — не из прошлого?

— Пойман, схвачен Али-Заде!

— Где? — спрашивает, злорадно улыбаясь, Нарымбет.

— Сегодня будет здесь... тут же! И тогда выступим уже мы... власти! — говорит, потрясая плеткой, Такежан.

— Где же Сырттан?

— Когда начнется суд? – переспрашивают нетерпеливо Нарымбет и Мес.

— Где же судья?

— Где Сырттан? — переспрашивают друг друга Нарымбет и Мес.

— Почему не едет Сырттан-аксакал? — спрашивает нетерпеливо Абай.

— Переоденься!

— Ассалям-уалейкум! — она смеется, но грустно вздыхает жена Абая:

— Тяжелый день! Не до смеха и запомни, запомни все, — говорит она, провожая Карлыгаш.

— Подвинься, сынок!

— Несуразная! Кто звал тебя?

— Молчи! Я нужна здесь!

— Первая баба на смертном приговоре.

— А ты первый мужик, который знает об этом, да не скажет.

— Стой!

— Судья, бий!*

— Идут бии!

— Тише!

— Судья!

— Идет бий!

— Явился бий!

— З-з, родичи кровные. Пасмурные настали дни. — Он прищурил глаза. Заговорил громко, с укором и неожиданно быстро:

— Крепким гнездом мы были, и вот столкнулись на холме вражды. З-з, старейшины! Куда завели вы беспечный караван, не видя в спорах дороги... Или скажете, времена изменились, законы обветшали? Хотите ли, чтобы беды выросли в бедствия? Или хотите, чтобы бурный разлив в русло вернулся? Куда держите путь, скажите, обдумав.

— За кого заступился? Ничего не поняла...

— Молчи, просто начинает...

— Кому доверено слово, говорите!

— Что он? Зачем кидает плеть?

— Значит, хочет говорить... Ну, помолчи!

— Вражда двоих — беда двоим, вражда многих — бедствия народу. Почему не знает кары тот, кто породил вражду многих? Скажете, времена изменились? Нет, так же восходит солнце, так же восходит луна! Скажете, законы обветшали? Нет, не обветшали, дети ваши зовутся детьми, а не волчатами, жены зовутся женами, а не суками. Но сегодня надсмеялись над трауром, завтра будут топтать все святые обычаи. Что же остается мне... — говорит Жиренше, обернувшись на своих вооруженных людей. А они грозно насторожились, руки их крепче жмут кистени, плетки. — Как не ринуться на того, кто вздувает пожар среди народа! Пусть погибнут двое презренных. Пусть, привязав их к хвостам коней, поволокут по многолюдным жайляу! — он делает стремительный жест обеими руками в сторону дальних аулов, — чтобы видели все кару, постигшую тех, кто породил вражду в народе.

— Времена не изменились, это правда. Но у времен есть дни и ночи, есть благоухающий май и леденящий январь. Старцы подобны — и они тот суровый январь, все юные подобны — и они то лазурное майское утро. Как сговорятся, как поймут друг друга? Помните ли, почтенный Жиренше, или забыли о светоче жизни, именуемом любовью? Айдар молод, а молодость пылка. Айдар — поэт, а поэты пылки. Страсть не думает, не оглядывается. Как же не пощадите вы Айдара?

— Страсть не думает? — уставился острым, пронизывающим взглядом Жиренше. — Кот и тот помнит себя. Пешая страстью, он все-таки бежит с кошкой на глаза человеку, чтобы тот защитил его от ярости других котов. Выходит, твой Айдар безумнее кота?..— посмеивается он.

— Почтенный старец, к чему вам тревожить забытое? Где вам разобраться, что у влюбленных в сердце и что в уме? Но если шайтан подшутит, и вы вспомните, что такое страсть, — не ломайте долго головы, бегите с вашей кошкой прямо ко мне, я вас защищу.

— Смейся громче. Баканас остается за вами!

— Дура она будет, если с таким облезлым котом...

— С ума сошла, молчи...

— Я не забыл золотые примеры наших предков и наших кротких матерей. Я не забыл о том, как песней непокорной русской девушки вы отравили сердце заблудившейся Ажар. Сегодня ее, а завтра по ее стопам всех дочерей, всех жен наших, детей наших поведете вы... Куда? В вашу новую святыню, в русскую церковь!

— Куда поведет! Берегись, народ!

— Обжуливай других!

— Убирайся, Азим, к церкви своей!

— Говорите дальше.

— Говорите, я жду.

— Погибель ...

— Скажите, разве не достоин куст, если он откроет коршуну спрятавшегося в нем жаворонка? Кто приютил Айдара гонимого — Абай! Кто дал ему слово защиты? - Абай!

— Ты сам назвал Абая! Запомните, аксакал! — почтительно поклонился он Сырттану.

— Что он делает? Зачем свернул на Абая?

— Запомним! Запомним!

— Да, назвал. Потому что Айдар просил защиты у Абая. А это значит, что он просил защиты у меня, у вас, у Нарымбета — у всего рода Тобыкты. Что же, убьем Айдара, скажут, кто нарушает обычай защиты? — род Тобыкты. Убьете Айдара — убьете честь и достоинство рода Тобыкты.

— Ф-фу... хоть поскользнулся, а выбрался на дорогу.

— Не тебе защищать честь рода Тобыкты. Ее защищали достойные предки. Что сделал наш святой предок Кенгирбай, когда, как сегодня, преступные любовники Енлик и Кебек разожгли вражду в народе? Он привязал их к хвостам коней и поволок по степи. Так должен решить род Тобыкты и теперь. Я требую этого, потому что все знают, что я ни в чем, никогда не сходил со святых следов Кенгирбая.

— Но разве вынес бы Кенгирбай такой приговор, — заговорил Азим совсем мирным тоном, — если бы хоть один голос жалости к Кебеку раздался на суде?

— Жалости? Весь народ отшатнулся от Кебека, а Кебек был родней, любимцем народа он был. А кто твой Айдар? Ты говоришь, Айдар — жаворонок, спрятавшийся за кустом защиты? Под кустом прячется и хищник, готовя набег. Кто впустил волка в наше стадо? Это Абай и вся ваша семья. Ты выступаешь бием? Ты не бий, ты сам такой же преступник, как Айдар, такой же виновник в смуте среди народа... Настоящий ответ требую с тебя, с Абая, со всей вашей семьи.

— Говорите дальше! — Нет ответа.— Говорите, я жду! — повторил он второй раз.

— Азим, Азим... Ну!.. Он ответит, да?

— Говорите.

— Скажите, старец! Бывает ли на одной свадьбе две невесты?

— Замолчи, Абай!

— Ты не можешь говорить на суде!

— Я не говорю. Я спрашиваю.

— Что ты хочешь?

— В какие времена, — спросил Абай уже громче и решительнее, — спорщик бий превращал равного ему бия в обвиняемого?

— Тут Жиренше был неправ.

— Так верните мне право говорить,— сказал Абай поднимаясь.

— Ты — ответчик, ты не можешь говорить.

— Но ты и Азима сделал обвиняемым. Ты захватил суд! Кто же тогда будет говорить с нашей стороны? Как пойдет суд? Решайте, аксакалы!

— Суд кончен!

— Не давайте говорить!

— Пусть говорит!

— Пусть Абай! — закричала визгливым женским голосом Карлыгаш.

— Говори, Абай!

— Я не назову имени Айдара и Ажар, я буду говорить об этом бие, — указал он на Жиренше,— который лжет на суде. Э, Жиренше! Ты вспомнил здесь предков, — и голос Абая перешел в иронический тон. — Ты призвал весь народ в свидетели, что ни в чем, никогда не сходил со следов Кенгирбая. А ведь весь наш род знает, как любишь ты в жаркий день услаждать себя чаем... Но разве не Кенгирбай назвал чай жидкостью, пришедшей от гяуров? Разве не запретил он потомкам пить чай, обьявив его нечестивым напитком? А ты, Жиренше, не только пьешь десять самоваров чаю в день, но и взятку за свои приговоры берешь не деньгами, а чаем?

— Угадал! На прошлой неделе последнюю плитку из нашего сундука забрал Жиренше.

— Так ты сказал свою первую ложь! Ты хочешь заставить народ идти по следам Кенгирбая. Куда? В мрачное прошлое. Народы идут в будущее, не ступая в свой след, а прокладывая новые пути. Только заблудившийся в беззвездной ночи кружит по степи и возвращается к старому следу.

— Жиренше сказал вам об Енлик и Кебеке и солгал второй раз. Жиренше хотел убедить вас, что жесток сам народ, а не его свирепые властители. Спросите вы все у отцов, как оплакивали они Кебека и как проклинали Кенгирбая? Почему народ дал Кенгирбаю имя Кабан! О, люди, так лгал здесь Жиренше, называющий себя бием. И этот лжец зовет вас к убийству.

— Эй, Абай, все знают, что ты отрекся от дальних предков. Но плюнешь ли ты в могилу родного отца твоего? Скажи, когда другая презренная пара, Кодар и блудливая Камка, смутили народ бесстыдством, кто повесил их на верблюде? Кунанбай, твой отец! Кто вместе со мной своими глазами видел эту казнь, суд рода Тобыкты? Не ты ли сам, Абай?

— Да, я видел. Все видел. И хорошо, что ты напомнил об этом и солгал в третий раз. Кодар был еще жив, когда их сняли с верблюда и сбросили его со скалы. Но он все еще был жив, когда сорок старейшин сорока племен стали бросать в него каждый по камню. Почему сделали так? Потому что народ узнал о том, что Кодара оклеветали, узнал, что суд был пристрастный. И чтобы не оставить в ответственности одного, сорок старейшин поделили грех на сорок частей.

— Среди них был твой отец, Жиренше, твой отец, Нарымбет, и твой отец, Мес. Все они были старейшинами.

— Хвастаетесь вы преступлением ваших отцов. За преступления моего отца я в вечном долгу перед народом, перед справедливостью. И перед лицом народа, старец, я требую забыть два страшных слова — "казнь" и "убийство". Пусть живет юная пара. Я все сказал. Что скажешь ты, Жиренше? Ничего! — третья ложь расплавленным свиндом заливает глотку мужчины. Пусть теперь скажет решение старец.

— Есть ли еще речи? Говорите... Я жду... — сказал он с паузами.

— Спор окончен, — объявил Сырттан. Народ затих сразу. Сырттан тут же продолжал громко, уверенно. — Все сказано. Виновны ли те двое? Виновны. Но борода моя бела и могила ближе к постели моей. Как предстану я перед богом с запятнанной бородой, с укорами совести, если тайну, открытую мне как судье, забуду перед приговором! Тот, кто здесь защищал, сказал не все. Тот, кто требовал казни, оказался трижды лжецом. Пусть те двое - собаки негодные, но пусть живут!

— Абай — ответчик за Айдара. Пусть он отдает Нарымбету повинную — сорок верблюдов — и кончим суд.

— Что стоишь понуро?

— Абай-ага, я не прощу своего молчания.

— Пустую словесную вьюгу Жиренше ты принял за степной буран и стал спиной. Если это трусость, то она чуть не довела до гибели. Или ты мало верил в то, что говорил? Ты отступил от нашей правды? И как ты будешь писать песню?

— Где? Где Али-Заде?.. Пойман, везут, но где?

— Не я, не я ведь задерживаю, а управитель Дагеленской волости.

— Точно наш управитель...

— Да и на отца его похож, – говорит пожилой. — Все пятнадцать лет был точно вот таким.

— Говоришь, писал Абай? Но как он отхлестал их.

— И не только о них. Абай написал и о таких головорезах-атшабарах, как и ты, вот так ведущих нас.

— Больно нужны вы Абаю. Так и тоскует он о беглеце каком-то.

— А если этот беглец — друг Абая?

— Друг Абая?

— Да, друг. Это достойный сын хорошего народа. А везете его, чтобы через него очернить Абая. Понял? И что же, думаешь, хороший ты?

— Езжайте в разные стороны, поднимитесь на холмы, поглядите, нет ли поблизости аула. Устроим привал.

— Ложись! Спи!

— Ой, ведь ты спишь? Да?

— Конечно!

— Значит, ничего не чуствуешь?

— Конечно, — говорит с закрытыми глазами Тайкар.

— Знаешь, тогда лучше будет нам связать тебя спящего,— подчеркивает он последнее слово,— не правда ли?

— Конечно! Привет Абаю! — сказал Тайкар с закрытыми глазами.

— Только об одном напоминаю тебе. Не пируйте вашу свадьбу широко.

— Почему? — спрашивает удивленный Айдар.

— Не надо ликовать... не надо терзать прах нашего предка Кенгирбая. Я прошу, предупреждаю тебя, не унижайте его славное имя вашим торжеством, победой над ним.

— Песню... Песню, которую написал в заточении.

— Когда же споет, как не на пиру своем?

— Попроси, Еркежан. Пусть споет сам Айдар,— говорят женщины, обступая Еркежан.

— Родной мой! — обнял и поцеловал Айдара.

— Отбить невесту, оскорбить, унизить предка этого рода... Назвать его кабаном. Скажи, не враг ли ты наш?

— А, вот когда ты раскрыл свою правду. Вот почему ты замолчал на суде. О, Абай, и он доверяет тебе?

— Не позволю петь эту поэму. Попробуй спеть ее сегодня. Проклятье, страшное проклятье Кенгирбая постигает тебя.

— Пусть тогда послушает поэму и скажет свое мнение Абай.

— Пусть. И он не разрешит исполнение ее! — говорит уверенно Азим.

— Песня! Небывалая песня об Енлик.

— Песня Айдара!

— Новая.

— Послушаем! Поет народу! — с этими возгласами люди слушают снаружи юрты песню Айдара, а взоры всех обращены на могилу Енлик, героини той поэмы, которую впервые поет народу Айдар.

— Позор!

— Преступленье!

— Проклятье, проклятье на голову такого певца!

— Отвечай, Абай, кто виновен за эту песню? — кричит старик сквозь решетку.

— Отвечай нам! Народу! — кричит Такежан сквозь решетку Абаю.

— И ты за эту песню, или нет?

— Абай! Родичи требуют ответа от тебя. Скажи нам, сам Айдар клеймит Кенгирбая или повинен и ты? Скажи, убеди нас, что неповинен ты в этом.

— Много слов своих обращал я к юношам, детям, старцам, матерям нашим. И думал я, что понятен вам своими думами, печалями и мечтой. Но, видно, я ошибся... Хотите испытать меня тут? Ну, слушайте тогда. Слушайте снова. Слушай и ты, Такежан, слушай и ты, Жиренше!

— О чем я говорил?..

— Не говори... Я терзаюсь и так! Так позорно и так страшно... Тяжело! Это тяжелей даже самой смерти...

— Ты прав!... Остался единственный выход тебе... Это смерть!.. — процедил жестоко Жиренше.

— Но как, как умереть? Какую смерть выбрать мне?

— А вот! — Жиренше вынимает из кармана и протягивает Азиму маленький сосуд...

— Ты победил, Айдар. Абай-ага и народ убедили меня в твоей правоте.

— О-о, как обрадовал ты, какой недуг сбросил с меня!

— Пить! Такая жажда, и давно!

— На, пей! — подает пиалу Азим.

— Абай-ага, родной ага! Близко... Протяни руку мне. Долгополов отходит. Страшная догадка мучительно исказила его лицо.

— Не покидай меня!

— День радости с тобой был впервые испытанным счастьем моим. Почему только один день?..

— Абай!

— Скажи, есть ли маленькая надежда, друг мой? Долгополов под руку отводит Абая.

— Крепись, Абай. Узнай правду. Не болезнь уносит его. Его отравили.

— Отравили? Айдар мой! – спрашивает с ужасом Абай. – Кто твой враг? Беспощадный лютый враг мой, кто он?

— Айдар родной...

— Сын достойный!

— Где золотая песня твоя?

— Зовите! Созывайте народ! Весь народ, который был на суде Айдара. Имею слово к нему!

— Отравлен Айдар. Отравлен лютым врагом. И этот злодей не только враг Айдара, он также враг мой и твой, народ родной. Взыщи с них вместе со мной за убийство милого сына своего. Бейся с ними. Разыщите! Найдите, разыщите же мне их!

— Отравлен! Убит!..

— Отравить Айдара!

— Где этот злодей? — заговорили громко в толпе.

— Назови! Назови нам имя врага своего, Абай!

— Укажи на него, Абай-ага! — кричат жигиты, идя огромной волной. Среди этих людей Кокпай. Он закричал:

— Э-э, народ! Слушай! Слушай меня!

— Виновного, ответчика ты ищешь? Я укажу в лицо одному человеку, который совершил это зло или собственной рукой, или знает того, кто истинный виновник. Народ достойный, испытай же его!

— Назови! Укажи на него! - кричат люди кругом.

— Кто настаивал перед вами о казни, убийстве! Вот! Вот он! Отдаю разбору его!

— Стой! Разберись!

— Нет! Отвечай! Ты! Ты знаешь все! — закричали в один голос трое жигитов и схватились за его руки, за ворот его халата.

— Остановите, Сырттан-аксакал!

— Эй, Абай, скажи сам, меня ли ты называешь убийцей?

— Не поверю словам твоим, Жиренше. Поклянись душой и верой своей, если неповинен.

— Поклянись душой! Оправдайся смертной клятвой! — требуют люди.

— Довольно крику! — говорит Жиренше с уверенным видом.

— Не всем вам, а Сырттану одному исповедуюсь я душой.

— Откройся Сырттану... Оправдайся клятвой, но сейчас! Сию же минуту перед лицом народа!

— Сейчас!

— Тут же!

— Сейчас же! — закричала толпа, уже ставшая заодно с Абаем.

— Сказал! Назвал! — догадывается Кокпай.

— Не трогать его!

— Идите за мной!

— Бесценный, несчастный сын, прости! Отнятый лютой злобой безвинный сын, прости! От кого гибель твоя? Пусть ведает дух твой светлый, пусть ведает народ честный, справедливый... Узнайте, запомните его лик позорный.

— Будь ты проклят убица, явившийся не издали, а из ближних! Убийца, холодной змеей свернувшийся у самого сердца твоего... И этот убийца тут! Вот он! — крикнул Сырттан и указал в лицо Азима.

— Снова одиночество — ты! Опять один!

- О, милый, родной Абай-ага! Как много друзей у тебя. Как я завидую тебе!