Кабинет Беделя. Возбужденный Бедель говорит на ходу. Сана и Гульжан озабочены своими хлопотами. Бедель. Подумать только, какую же интересную мысль высказал этот докладчик обо мне! Сана, Гульжан, вы поняли? Как это странно! Интересно как! Я - Бедель Бегенович Бегенов, профессор - историк, по мысли докладчика являюсь личностью, прошедшей все три стадии общественных формаций... Представляете, выходит, я прожил три долгие исторические эпохи. А посмотришь, и похоже на истину. Он так логично доказал... Ты понимаешь, Сана? Не приходила тебе в голову когда - нибудь подобная мысль?

Сана. В мою голову пришла мысль еще более сложная, чем твоему докладчику, особая мысль.

Гульжан. Да самые обыкновенные, для гостей... Ведь придут сейчас гости к тебе...

Сана. Вот негде их рассадить...

Гульжан. Мама, на сорок пять человек ножей, вилок, да и тарелок не хватит у тебя!

Сана. Да и посуды нехватка...

Бедель (сам по себе). Надо же, а? Как интересно, однако... Я... три формации...

Гульжан. Ну папа, пусть трудно, но ты же прошел уже... жив, здоров и находишься около нас... Остались ведь позади...

Бедель. Что осталось...

Гульжан. Ну эти самые... скажем, твои формации вроде мучительной стадии капитализма...

Бедель. А во- во... и ты интересно начинаешь.

Сана. Сорок пять человек... Как мне рассадить? Там не разместятся. И сюда тащить столы? Посоветуешь, поможешь, Бедель? Бедель. Да ну погодите... Ну, рассчитай сама... А вот о том бы подумать. (Обратно подзывает метущихся Сану и Гульжан.) Да сюда же подите... Бедель. Вы - моя просвещенная жена, моя образованная дочь. Как вы только не понимаете сказанное обо мне? Сана. Ну оставь, Бедель, ради всего... И что это, наконец... Или в день юбилея люди становятся легкомысленными? Бедель. Легкомысленны вы сами. Подумать только... Шутки, по - твоему, три формации. Взять из этих трех формаций феодализм и капитализм, то Англия, Франция и многие другие страны Европы проходят пятьсот, четыреста лет, да и доныне не прошли целиком. Взять Россию с начала феодализма, то и она несколько сот лет пребывала в этих этапах. И вот такие многовековые этапы я, казах историк Бедель Бегенов, значит, самолично пережил лишь за полвека... (Задерживает рванувшуюся жену.) А я будучи сам историком, до докладчика этого, хоть бы раз подумал применительно к себе... Да разве не интересно... Гульжан (перебивает его). Папа, ты прошел, но и мама прошла все вместе. И что же?.. Она занята не историей, а едою твоих гостей... Отпусти-ка ты нас.

Бедель. Нет... постой, постой...

Гульжан (быстро прикатила качалку, усадила отца). Папа, послушай меня! Ты занят своими размышлениями, мы с тобой не поймем друг друга. А ты не спал две ночи подряд. Есть полтора часа времени до прихода гостей. Давай, вздремни. (Качает отца. Скоро уходят с матерью. Бедель заснул. Все события дальше следуют как видения Беделя. Из портрета на стене будто вылезает седой старец и обращается к Беделю. Старец олицетворяет историй - тарих.)

Тарих. Да так... та самая история - тарих, с которой вы хорошо знакомы. Бедель. Прекрасно... Но как явились ко мне? Отчего вы захотели встретиться со мной? Тарих. Вы ученый- историк. В речах, в трудах ваших, вы много говорите от моего имени: "История говорит так", "История олицетворяет эдак". "История решат таким образом, история су дит так - то". Все это правда или нет?

Бедель. Правда, несомненно.

Тарих. Хорошо... Вы справедливо приз нали. Так вот, я тарих ныне, однажды захотели нашу личную историю воспроизвести, изложить ее.

Тарих. А это вот в чем: ваша жизнь с детства до нынешних лет известна вам и другим. Я же хочу показать не только то, что было", но и то, что могло быть с вами, но до чего ваш жизненный путь не доходил. Хочу пройти везде вместе с вами.

Бедель. Интересно, стало быть, фантазия...

Тарих. Ну, историк, идемте... В вашу жизнь, в историю вашей личной жизни наш путь. Следуйте...

Бедель. Интересно... следую за вами. Ведите вы, Тарих!

Над сценой Тарих и Бедель видны по пояс. Внизу полусвет. Еле заметны две фигуры, сидящие на полу.

Тарих. Мы будем смотреть не то, что вы одевали... не то, что было с вами на самом деле... а то, что вы могли одевать, что могло быть с вами. Итак... вот пора, когда вам двадцать пять лет, и вы только окончили почтенное медресе - духовную школу хазрета, настоятеля Хажена. Вы молодой мулла в чалме, а ваша супруга Сана и все прочие друзья и подруги ваши - будут люди из среды муллду ховенства. Обернитесь лицом к такой жизни. Наблюдайте! (Тухнет свет наверху, а внизу вокруг низкого круглого стола на полу сидят Орман, Бедель в чалме.) Орман. Я надеюсь, вы станете муллой, уважаемым приходом. Приветствую вас с началом общественно - полезной вашей деятельности... Поздравляю, господин Бедель. Бедель. Вашими благословенными молитвами, господин Орман! Да ниспошлет господь! Велик аллах, велик аллах, наша благодарность аллаху. Благодарствуем вам, эфенди! Орман. Вы теперь станете воспитателем детей. Судьба потомства этого прихода в ваших руках. Только настоятельно скажу об одном, запомните. Дальше теперь невозможно, нельзя ограничиваться слепым зачитыванием глав Корана годами... Бедель (удивленно). Что вы хотите сказать? Зачем же нам прекращать изучение символа нашей правдивой веры? Орман. Вы поймите меня правильно. Теперь и в мусульманском медресе нельзя не изучать светские науки.

Бедель. Их мы сами не изучали, как же обучать?

Орман. А вы читайте, изучайте самостоятельно только подобные книги. Разве плохо, если учащиеся будут изучать арифметику? А стыдно же, если не будут иметь понятия о ней. (Входит Сана.) Бедель. Пусть ради жизни земной, но такие науки, как всеобщая история, жаграфия (география), наука счета, нужны людям. Но в медресе нашего хазрета мы не получили ни малейшего понятия. Не мне одному, но и Сане скажите ваши советы для обучения девочек. Мы одинаково нуждаемся в ваших советах. Орман. Ну хорошо. Свои скромные советы я выскажу вам обоим. Сана ханум, вы еще моя кровная родственница. Подойдет мой совет - примите, не подойдет - скажите и об этом. Ваших девочек и вы обучайте так, как я сказал Беделю. Обучайте светским наукам наряду с вероучением. И девочкам важны, нужны такие знания. Поймите, что общество, народ в целом просвещается лишь тогда, когда мать семьи, друг жизни станут образованными. Лишь тогда супружество и материнство украсят себя. Ведь и вы станете теперь ответственной за судьбы девочек. Сана. Орман ага, вы накладываете много обязанностей на меня. Мы, особенно я, не ведаем этими знаниями, а вы возлагаете ответственность за них. Орман. Вы остерегаетесь, я знаю причины. Одно только прошу: вы еще молоды. Вам и самим нужно расти, учиться. И самое важное тут - читайте... Читайте новую печать!

Сана. О каких вещах вы говорите?

Орман. Это понятные вам по языку журналы, газеты, новые книги. Захотите, доставать их очень просто. Есть книги по географии, истории, математике. Лишь начните знакомиться.

Бедель. Откуда бы нам взять их, Орман эфенди?

Орман. Первые книги найду вам я сам. А дальше в вашем городе есть библиотека.

Бедель. Знаем, много слышали про нее. Но за посещение ее шакирдов сильно осуждали наш хазрет и халфе. Даже иных чуть не проклял хазрет. Сана. Орман ага, даже и Беделю, по доносу нехороших шакирдов, хазрет угрожал проклятием. Орман. Понятно, хазреты так думают и так решают. Но бросьте бояться. Я сам поведу вас в библиотеку, познакомлю с библиотекарем. Условились?

Бедель. Условились, Орман эфенди.

Орман (Сане). И вы пообещайте. Согласны, сестра моя Сана? (Входит Жаппас. Его жена увидела мужчин в доме и, быстро накинув халат на голову, осталась в передней комнате. Орман быстро меняет тему беседы.) Так - то, сестра моя Сана... родные в ауле соскучились по вас. Побудьте в родном вашем гнезде, среди родных ваших. Вот что посоветует вам ваш старший брат. Жаппас. Ну, Бедель эфенди, поздравляю вас, поздравляю с новым благом. Хазрет не пожалел для вас такой неожиданной благодати. Только надолго насладитесь ею. Поздравляю и вас, Сана. (Сана теперь закрывает только половину лица со стороны мужчины.)

Бедель. Благодарим аллаха! Спасибо!

Жаппас. Такую милость и щедрость оказал вам хазрет. Только вчера вы окончили медресе, тут же он дал свое благословение и вручил в ваши руки воспитание детей целого и, конечно, самого богатого прихода. Ваша подруга жизни Сана также будет обучать девочек прихода. Благодарите господа!

Жаппас. Само собою, еще бы. Вместе с вами окончили медресе и другие, я сам окончил вместе. Я был одним из самых любимых учеников хазрета. А все милосердные набожные прихожане выделяли меня из числа всех других учеников хазрета. Бедель (смеется). А - а - продолжи дальше. За какие твои качества выделяли- то они? Жаппас. Смеешься? Не правда, что ли? Разве не говорил сам хазрет и богатые люди прихода, что в исполнении велений шариата нет более набожного, более благочестивого шакирда, чем я? Орман. Вы полагаете, что для воспитания малых детей достаточно одной вашей набожности? Жаппас. А что, недостаточно? Или, по - вашему, неверно, если детей будет воспитывать самый примерный в нашей вере, набожный мусульманин? Орман. По- вашему, все достоинства людей только в набожности. Думаете, что жизнь общества и дальше должна быть в руках фанатичных мулл, знающих только четки да моления? Жаппас (сердится). Конечно. Наши братья в вере, мусульмане благочестивые достойными людьми считают тех, в ком вера крепка, кто честно служит господу аллаху... А вы, по- моему, не думаете так, да? Орман. Понятно, я не могу думать только так. Доверие воспитания молодого поколения людям, описанным вами, не было бы ни радостью, ни утешением. Жаппас. И вы только за мою набожность считаете непригодным для учителя? Кто же тогда вы сами, а- а? Орман. Я тот, кто думает, что новому поколению не подходят как воспитатели такие люди. Жаппас. А- а... Отлично... Вы тогда уже доказали, кто такой вы сами! Видно, вы из тех самых, которые внешне мусульмане, а нутром грешные, вероотступники, новаторы негодные. Это ваш брат, очевидно, доказывает, что земля - шар, что недостаточно изучать религиозные книги, и несет всяческую ересь - сапсата. Вы один из них, да? Орман. Конечно, я не принадлежу к тем, кто утверждает, что земля держится на рогах сивого вола!

Жаппас. Аха- а... вот и явился досточтимый мусульманин. Ну, скажем, земля круглая (снимает свою тюбетейку) и когда, по - вашему, будет вот так поворачиваться (показывает на нижнюю часть своей, сложенной валиком, тюбетейки), как же не летят прямиком в ад - жаханнам - подобные вам еретики?

Орман. Себя вы называли благоверным мусульманином и тут же подобного вам божьего раба жаждете загнать в ад. Решаетесь на такую жестокость из - за какого - то сивого вола? Ваша душа так податлива вероломству. Какой же мусульманин вы сами? Жаппас. Свидетель аллах, я мусульманин. И моя совесть возмущается за благого сивого вола. По велению господа бога он держит на своих священных рогах восемнадцать тысяч живых и неживых тварей мира. За то, что вы согрешили своим сомнением в нем, я могу отплатить как угодно... Вините себя.

Орман. А вот что, вы не Жаппас, а Саппас - неугомонный. С вами и споры бесполезны... Жаппас. А вы попридерживайте ваш язык. Таких вероотступников, как вы, сомневающихся в нашей вере, мы сможем и в могилу загнать.

Бедель. Жаппас, да перестань! Какие речи заводишь - то!

Кульпаш (с закрытым лицом). А как же ему говорить? Пусть другие укротят свой язык...

Жаппас. Как же не злиться? Ведь этот божий раб повторяет то же самое, что говорили люди, уже проклятые нашим хазретом. Сана. Что же, Жаппас, только за то, что сказано: земля - шар, вы извергаете такую ярость? Бедель. Об этой земле бывший кари, а сегодня халфе эфенди Мухамеджан приводил доказательство из Корана. Вместо того, чтобы кричать как темные невежды, лучше привел бы эти слова. Кульпаш. Какие еще выдумали слова? Даже Мухамеджана халфе порочат. Надо передать самому халфе...

Орман. Грудью напролом, на скалу будто шел... Хоть бы имел в запасе доводы из священного слова. Чем валиться слепым верблюдом на юрту, запомнил бы это. В этом речении сказано: "Разве солнце вертится, но стоя на месте". Жаппас. Знаю прекрасно, слышал. Сам Мухамеджан халфе заблуждался, вначале неправильно поняв этот аят. Сивый вол есть сивый вол. На веки вечные великий творец наделил его такой неизмеримой силой. Будьте вы жертвой, вы - грешник за священного сивого вола! Орман. "Вол" - воете вы об одном, ну и оставайтесь с вашим волом как напарник его. Здесь нет невежд, чтобы гноить мозги подобно вам!.. (Уходит.) Жаппас (Беделю). Недаром я сказал, что хазрет поставил тебя на новое место, не зная, кто ты такой... Бедель. А ты в самом деле не Жаппас, а Саппас- неугомонный. Как ты любишь скандалить! Жаппас. Ах так, ну тогда я передам все, что слышал тут, самому хазрету. Я тебя осрамлю и перед всем приходом. Сана. Известно... ведь вы давно вступили на путь зависти и корысти. Входите в наш дом другом, уходите врагом. Вы всегда такой... Кульпаш. Эй, Сана, хватит грязной речи твоего мужа. Не распускай свой язык. И смотри у меня! А то хочешь, и я завтра же обойду всех почтенных женщин прихода, начиная со старшей супруги хазрета, главной абыстай - матушки, и они прогонят тебя подальше от воспитания девочек? Сана. Если все зависит от тебя... от невежественной, сварливой сплетницы - то не только лиши меня места, но и света небесного попробуй... Кульпаш. Так давай поспорим. Пусть я уйду в сырую могилу, если не осрамлю тебя с мужем твоим! Иди, Жаппас, ты к хазрету, а я к матушке абыстай... пошли! (Уходят оба.) Орман. Помилуй, всемогущий... На голове чалма, на плечах суфийский наряд, в руках четки... Но какой злобный, волку подобный хищник... Сана. Орман ага, вы мужа назвали Саппасом - неугомонным, а жена и того хуже она Сарамас - неудержимая. (Слышен плач ребенка.) Бедель. Сана, там плачет дочка Гульжан. Иди к ней. Кроме того, речи за спиной людей, в их отсутствие не походили бы на сплетни - гайбат... Не говори вообще ничего об их нравах... Сана (собираясь уходить). Когда только очистится наше общество от таких невежд, злодеев?

Бедель. Пусть не в наш век, но хоть бы в пору зрелости той маленькой трехлетней девочки Гульжан не стало бы этих порождений мрака невежества. Хоть бы Жаппасов темных не ведало их время! (Тухнет свет. Скоро свет перенесен вверх, а там Тарих и Бедель по -прежнему.)

Бедель. Ему двадцать пять лет. Нет ни знаний, ни дарования, даже пока нет и заметного труда... И так поздно начинает он жить? Тарих. Конечно, поздно. Разве не известно, что в тех медресе обучались очень долго. Разве прежние шакирды, воспитанники медресе не пребывали там до тридцати пяти лет, изнашивая и свою молодость, и пороги медресе. Бедель. Если молодость так бесплодна, сможет ли он чего достичь и в будущем? Тарих. Возможно, вы правы в ваших сомнениях... Сейчас мы и перейдем к тому его будущему (В темноте слышен шелест большого, во всю сцену, листа, переворачивающегося как лист огромной книги.)

Тарих. Да, вот прошло пятнадцать лет, и мы подошли к вашей жизни в сорок лет.

Бедель. Ив это время я мулла?

Тарих. Несомненно... Мы ведь пока проходим по вашей жизни муллы. Увидим пережитое вами в той жизни... Запоминайте, наблюдайте.

Сана. Боюсь, дочка моя, что обвинения, осуждения противников ввергнут в беды нашего отца... Гульжан. В чем они обвиняют? И кто враждует? Многое скрываете от меня. Вы думаете, что я не догадываюсь по вашим грустным вздохам, скорбным очам о многом тревожном у нас? Я ведь уже не дитя. Расскажите мне обо всем!

Сана. Враги твоего отца клевещут, что он совращает с пути веры своих воспитанников.

Сана. Отец несчастный сердится, терзается и гневные речи обрушивает на их головы.

Гульжан. Среди них и Жаппас дамолла, правда?

Сана. Конечно, так. Это враг всей жизни, неукротимый, беспощадный враг нашего отца...

Гульжан. А как хазрет? Враждебны все халфе?

Сана. Отец только надеется на них. Надеется, что кое- кто из прихода подумает о справедливости. Гульжан. Ведь отец целых пятнадцать лет воспитывал юные поколения многих семей прихода. Сделал людей из них. Не заступятся их родители за эти его труды? Сана. Верно, так мы и надеемся. Но обвинения врагов все усиливаются, их все больше. И за отца, и за нас обеих с тобой много печалюсь, и боюсь я немало. (Входит Бедель, с ним Делъдал, Асан. Женщины закрывают лица перед чужими мужчинами, переходят в первую комнату, а там Шарапат и Биби.)

Бедель (Дельдалу). Чего хочет от меня халфе?

Дельдал. Просят, чтобы вы ждали у себя дома и что они допросят согласно велению хазрета.

Сана. Спокойно, дитя мое... (Входят в чалмах Жекен халфе, Шарип кази, Жаппас... За ними пришли и Кульпаш, задержались около женщин с закрытыми лицами, они жадно подслушивают мужчин.) Жекен. Дела и положения известны, Бедель эфенди! Вы не дали ответа и ушли от вопросов, которые вам были заданы около минбара - места проповеди духовными муллами прихода. Думали, спасетесь бегством? Сейчас вот нас прислало общество прихода. Мне и кази Шарипу поручили немедленно допросить вас. Бедель. Я готов к ответу. И днем не бежал я. Мне было стыдно перед людьми, собравшимися на молитву. Жаппас. Стыдно, за твои дела стыдно всем лучшим людям прихода, недаром убежал. Бедель. Ты неправильно понял меня, Жаппас. Я ушел, стыдясь не за себя, а за твои постыдные, недостойные, лживые речи.

Жекен. Бедель эфенди, мы пришли, чтобы допросить вас...

Бедель. Я не уклоняюсь от ответа. Но прошу, чтобы разобрался в моем деле лично сам хазрет. Шарип. Допрашивать не дело хазрета, а обязанность моя как кази и Жекена халфе. Вы не знаете об этом или не хотите считаться с этим? Бедель. Знаю. Кто осудит меня, если бы я сказал, что настоящую справедливость и справедливый приговор я хочу услышать из собственных уст самого учителя, наставника всех нас? Жекен. Может быть, и справедливо ваше пожелание. Тогда мы попросим вас, Дельдал, сходить к хазрету и передать ему пожелание и просьбу Беделя эфенди. А покуда мы начнем разбираться в вас, Бедель эфенди, и в свидетелях с их показаниями.

Бедель. Воля ваша, разбирайтесь!

Жекен. Так, дамолла Жаппас, вы изложите все... В чем обвиняют люди прихода дамоллу Беделя? Изложите все. Жаппас. Я готов... отвечаю своей головой. Во- первых, дамолла Бедель не воспитывал своих учеников в духе ислама правоверными. Даже вопреки, в отчуждении и вражде к нашей святой вере, наставлениям ее.

Бедель. Доказательства... подтвердите доказательствами Жаппас. Доказательства... Несомненно, эфенди, доказательства... Воспитанник Беделя Уалиев сын Мустафа вот уже два месяца тому назад ушел в русскую школу... Иначе, как вероотступник перешел в лагерь нашей веры. Доказательства... еще доказательства. Во время испытаний, устроенных старшими халфе нашего медресе, стало яснее ясного: что ученики Беделя, проучившиеся у него по шесть, семь лет, Касымхан - сын Алимханов, Бидайбай - сын Семейбаев, Сагдуакас - сын Жанбыршиев - все, как один, не ответили на вопросы о гилми - фаризе, о священных основах нашей веры. Они не были знакомы с главами "Мухтасар ул - уакая" об омовении, о жертвоприношении, о молитвах... Вместо этого они забивали себе головы всякими там жаграфиями, где вопреки слову божьему утверждалось, что земля шарообразна и прочие богомерзкие глупости. Воспитанникам, не знающим наизусть ни один хадис,- наставление пророка нашего, ни одно суре из Корана, забивали головы всякими грешными богоотступниками. Заучивали греховные словеса о вине, о любви и любовниках, о ядовитых соблазнах многогрешных Хафиза, Саади, Омара Хайяма. Сердца юнцов отравлял наставлениями, бейтами - песнями, отдаляющими от нашей великой божественной истины. Бедель. Почему не добавляете и о том, что вопреки всему ежегодно из школы самого Жаппаса в школу Беделя уходили и устраивались по десяти, пятнадцати учеников? Жаппас. Добавим и это, хорошо напомнили. Обязательно добавим. Ваши соблазны, искушения среди семей прихода дошли до такого дьявольского наваждения. Из медресе истинно правового, почтенного уклада соблазняли и уводили зловредные для мусульман дела Беделя. Бедель. Еще об одном обстоятельстве нужно вспомнить к делу. Жаппас и ему подобные муллы в прошлом году во время повального тифа ходили по многим и распространяли заразу. Ради подачек, даяний они вредили народу. А Бедель дамолла разъяснил людям о вреде этих скитаний. И за это особо был обозлен неугодный враг Беделя Жаппас и усилил свою клевету, ложь и мразь против него... Добавьте и об этом к своим свидетельским показаниям. Жаппас. Добавим, несомненно добавим... Среди правоверных наших братьев в пору большого бедствия среди них вероломную проповедь вел дамолла Бедель. Он поучал: не приглашайте на похороны ваших усопших муллу, халфе, кари, кази, муэдзинов и даже хазрета... Не кормите их в своем доме. Не давайте совершать заупокойные молитвы в вашем доме. Так- то поучал он, чтобы добрые мусульмане уходили в загробный мир без помощи молитв единоверцев. А я, дамолла Жаппас, зная за долгие годы богомерзкие нравы Беделя, всю свою жизнь осуждаю его. Бороться всю свою жизнь против него я считаю своей благороднейшей миссией. Как верный сын в вере ислама, от всего чистого сердца, неукоснительно уверенный всем моим священным убеждением иманом обвиняю я его. (Входит хазрет.)

Хажен хазрет. Для каких нужд понадобился тут, дорогие эфенди мои? Жекен. Хазрет, обвиняемый Бедель эфенди обратился с просьбой, чтобы приговор был произнесен вашими собственными устами.

Жекен. Все обвинительные улики, названные за последние три дня в медресе, и у святого минбара в божьем храме после пятничной хутба, обвинения, высказанные перед вашей особой устами всех дамолла, халфе, кариев и казиев, предъявлены Беделю эфенди правдивыми устами Жаппаса дамоллы.

Бедель. Благословенный хазрет. Некогда и я пробыл в вашем медресе, получил ваши поучения, наставления. Я бы просил, чтобы заслушали меня вы... Хажен. Я вас слушал, много слушал. Но ныне я не стану слушать вас, не требую вашего ответа. Разве неправда, что ваш ученик по имени Мустафа ушел в русскую школу? Разве неправда, что пять старших ваших учеников, ничего не зная о священных основах святой нашей веры ислама, забивали свои головы дрянными жаграфиями, историями там, счетами, гяурами созданными? Разве неправда, что учащиеся близких медресе покидают свои школы и толпами перебегают в вашу недостойную заразную школу? Не правда ли, что и ваша супруга Сана ханум так же, как вы, обучает, воспитывает даже девочек прихода? Правда, все это правда! Разве в ваш дом давно уже не приходят всяческие там газеты петербургские, московские? Жаппас. Приходят, клянусь аллахом, приходят, хазрет! Пусть сейчас устроит обыск наш кази и он обнаружит их в подвале этой самой квартиры. Там есть издаваемый богоотступниками гяурами, поносящий всех святых отцов нашей веры, богохульски осмеивающий их зловредный журнал "Молла Насреддин". И он под этим подвалом. Да буду я ждать вот за правду, за веру, в правдивости всех своих показаний я отвечаю своей собственной головой, благословенный хазрет, благочестивые халфе и кази! Xажен. Довольно... кончено. Останется только одно, чтобы я проклял его, нет ничего иного... (Жекен, Шарип и Жаппас переглянулись и резко меняют свое поведение. Жекен быстро перебивает хазрета.) Жекен. Мы вас ввергли в страдание, в муки, виновны мы перед вами, хазрет. Но вы не мучьте себя дальше, родной отец! Шарип. Хазрет, вы оставьте дальнейшее на нас, возложите на нас, а сами идите... идемте домой... Преступления раскрыты. Это сказано не только Жаппасом, а вашими собственными, священными устами, значит, это не слова только, а веленья шариата. Довольно, остальное поручите только нам. (Окружив хазрета, провожают за дверь.) Бедель (Жаппасу). С юных лет мы с тобой идем рядом. Но когда- нибудь утихнет твоя вражда?

Жаппас. Сумеешь ты утешить, может, и вражда не будет не так люта! Жекен (входит). Осталось теперь только произнести приговор над вами, Бедель! Вы видели, оценили, как мы пока отгородили, спасли вас от проклятий хазрета? Бедель. За какие мои достоинства вы так поступили? Или вас остановила неуверенность ваша в моей виновности? Жекен. Нет, вы виноваты без сомнения, не заблуждайтесь. И не заблудите нас. Только лишь при условии, если исполните одно решение нашего общества, ответите на него согласием, может быть, при этом еще не будете изгнаны из нашего общества пока... Бедель. Это торг, торговля совести? Сделка, которая только и осталась на мою долю. Какой мир мрака и зла! Жекен (строго). Стойте, укротите ваш язык! Я сказал, как мы спасаем вас. Но есть условие. Исполните- будете спасены полностью. Иначе, вы видели сейчас, пойдете ко дну... утонете весь. Попробуй объяви хазрет святой отец именем воспитателя вас дьяволом и прокляни- что дальше произойдет с вами? Завтра же набожные люди прихода огромной толпой нахлынут и забросают по шариату камнями презрения вас, вашу супругу и даже, быть может, и вашу дочь Гульжан. А этот дом, как место, приготовившее злодеев, может быть предан сожжению. Не выполните условие, вы сейчас же будете изгнаны из города. Попомните, что значит предстоящий приговор и наказание по нему. Идемте, Жаппас эфенди... (Уходят вместе с Дельдалом и Асаном. Во второй комнате Кульпаш говорит Сане.) Кульпаш. Вот слышишь, до чего дошли! Это слова, сказанные тебе, у края могилы твоей. Разве не сказала я? Вон заявили: или исполнишь и сохранишь жизнь, не исполнишь -сгниешь, сгоришь и пепел развеется твой. В чем условие - я передала тебе. Сана (в отчаянии). Замолчи... уймись, злодейка, поди прочь! Уйди прочь, проклятая! Исчезни с глаз моих со своим мужем- дьяволом. (Женщины уходят. В передней комнате остаются Сана и Гульжан. В другой комнате Бедель будто после пыток. Бедель и Сана идут навстречу друг другу.)

Сана. Разве не скажут! Асан, Биби, Шарапат и особенно эта злодейка из женщин разве скроют!

Сана. Гульжан... сердце мое, Гульжан! Единственную мою Гульжан ведь они требуют...

Сана. Дряни, именно... Для Шарипа этого... Третьей женой... Ставят это ведь условием... Эх, бедный мой супруг... Гульжан. Ах, несчастные отец и мать! (Упала...Тухнет свет. Наверху Тарих и Бедель.) Бедель. На добром пути он терпит насилие. Но по силе духа, познаниям и моральной силе своих убеждений- это человек средний.

Бедель. Думал, что разум его подскажет более значительное, да и жизненный идеал должен бы иметь более широкие русла.

Тарих. А что получилось сейчас по-вашему?

Бедель. Сейчас он только осажден кругом, он в каменном мешке, который пожирает его, как всякого среднего человека.

Тарих. Таким его сделало его время. Свинцовая тяжесть невзгод его эпохи. Бедель. Причины пойму! Но собственные качества в нем самом как будто не превосходят данные среднего простого человека. Разве неправда это? Тарих. Возможно, что вы и правы. (Снова внизу, будто шелестя, переворачивается страница истории.)

Бедель. Снова новое время идет?

Тарих. Вновь прошли годы! Мы увидим Беделя в новых его условиях, обстоятельствах жизни. Смотрите, наблюдайте. (Свет переходит вниз. В квартире нет заметных перемен. Сидят Сана и Гульжан.) Гульжан (с плачем). Не хотел соглашаться отец... а согласился... Не хотел выдать меня в слезах, а отдает... Отдаете вы, мама родная! Неужто так и пойду я, мама? Сана. Доченька, родная, что я? Что несчастный отец твой? Уже несколько лет, одни требуя выдать, другие уговаривая выдать, терзают отца бедного, как хищники волчьей стаи. Гульжан. Иных родителей, сделавших несчастными своих дочерей, вы называли дикими, невежественными... Что же теперь? Не я ли выросла веря, что отец мой иной, благородный. Не так ли говорила мне ты сама?

Сана. Что поделает один отец? Среди толпы невежд и злодеев, что он один? Гульжан. Что делают другие передовые родители? Дочерей теперь даже по - русски обучают, лица держат открытыми, в магазины, даже в театры пускают. А у меня, вот она, судьба что ли моя?! Сана. Я не спорю с тобой, доченька моя! Ты была маленькой, а я мечтала: хоть бы ее юность стала бы светлой, счастьем озаренной. Подумаю... огнем пылаю про себя... (Входит Дельдал.)

Дельдал. Как не терзаться, расставили сети и стягивают все туже жестокие руки! С каждым днем все туже обвиняют, подличают. И не только это...

Дельдал. Будь они прокляты, речи их. Одно только бесчестье, насилие... Душа горит.

Дельдал. Жаппас и другие сплетники довели до Шарипа кази недобрые слухи про Гульжан. Говорят, Бедель и Сана теперь уже посылают свою дочь в театр. Там она сговаривается со своим джигитом. Скоро, через театр этот джигит будто бы устроит умыкание Гульжан. И решили, чтобы не потерять совсем, ежедневно, ежечасно следить за Гульжан и отнять ее насильно. Вот и пришел я предупредить вас...

Гульжан. Я же не была дочерью таких родителей, от которых надо бы спасаться бегством.

Дельдал. Неужели ты так должна думать, Гульжан? Какая светлая душа должна страдать от темного зла? Гульжан. Чем мучиться своей жалостью, отвез бы ты меня куда - нибудь в неведомую даль! Сана. И то сказать, а что, если отправите или к друзьям в другом городе, или в аул?

Дельдал (нерешительно). И что ты... Ойбой! Разве я способен на такое! Здесь хазрет, халфе, торговцы, купцы живыми спалят моих старых родителей. Бедель. И жив я... и здоров... А руки мои связаны накрепко. В каменном мешке я. Иссякли все силы... Сана. Говорят: если не исполнит наше веленье, не дадим обучать детей, выставим из школы, проклянет хазрет, будет заклеймен позором. Вот уже четыре года, как не позволяют возразить им ни единым словом... За что же мы так наказаны столь жестокой судьбой?.. (Входят Жекен халфе, Жаппас, Асан и женщины- Кульпаш, Шарапат, Биби.) Жекен. Ну, Бедель, Сана. Или выдадите по воле, или мы отнимаем... Мы явились по решению прихода по велению шариата передать достойному кази Шарипу его нареченную супругу...

Шарапат. От имени всех абыстай - женщин воспитательниц - вынесен приговор над тобой самой. Недостойная! Бедель. Я, родитель, никогда не соглашался выдавать свою дочь Гульжан против ее воли. Я решился уехать из этого прихода. Примите и вашу школу. Но я решил не обижать свет очей моих дочь мою Гульжан, я не выдам ее за Шарипа!

Гульжан. Да стану я жертвой твоей, отец родимый!

Жаппас.А ну прекратить речи! Торг давно окончен. Четыре года держался в школе на лживых своих обещаниях выдать ее. Не за то либо другое, а за то, что обманывал весь добрый приход во главе с хазретом, ты не избегнешь кары. Не даст народ избегнуть. Мы не позволим... Бедель. Я до этих своих лет не был никогда лживым. Ни клеветой, ни злом не опозорил я себя. Не переноси на меня свою собственную преступность, злодейство, не черни меня своей грязью...

Сана. Мы не давали обещания, а говорили, что воля самой Гульжан. Жекен. Да, говорили воля Гульжан, а ее тайком обучали по негодным книгам, с открытым лицом по городу пускали, посылали в театр - сборище искусителей дьяволов и решили темной ночью устроить ей побег.

Кульпаш. Э- эй, что тянуть! Где вы, мужчины? Повелели, так хватайте отца! А девушку утаскиваю вот я! Шарапат, Асан, хватайте! Бедель. Стой, проклятье. (Жаппас и Асан сбивают его. Жекен оттолкнул Сану. А Гульжан плачущую уволокли всей толпой.) Проклятье... проклятье на вас с вашим хазретом... Проклятье вам всем, халфе волки... звери вы! (Входит Хажен хазрет, с ним Шарип и Жекен.) Хажен. А- а, Бедель эфенди, дошел до того позора, к которому шел? Я надеялся, что опомнишься, примешь покаяние и как благочестивый мусульманин отец выдашь свою дочь по доброй воле. А теперь какой кары от меня ты должен ждать, вчерашний мой воспитанник? Бедель Да, вчерашний мой воспитатель...Чего бы я не терпел, каких бы хищных злодейств не сносил я до сего часа, несчастный, я все верил, что вы в стороне, вы непричастны к этому бесчестью и коварству. Но уже очнулся я, вижу все... Ныне изранено мое сердце. Вот разорвали мое сердце и одну ее часть с кровью, капающей из нее, потащили поддержанные вами, направленные вами волки из вашего волчьего логова. Не хазрет вы, а лагнет дьявол вы! Отрекаюсь я от вас, от вашего лика черного злодейства...

Замолчи, уймись! Молчать! (Они поддержали хазрета) Хажен. Я... надеялся, я не проклинал, надеясь целых четыре года. Не на четыре, а на четырнадцать лет ты должен быть проклятым мною и изгнан из среды мусульман как преступник неисправимый. Вот совершаю я это свое проклятие. Пусть будут оповещены и станут свидетелями все до единого люди прихода, все братья в священной нашей вере ислам, все верные заветам нашего пророка Мухаммеда- Мустафа (обратив ладони тыльной стороной от себя). Баддуга, баддуга! Проклятье,, да сгинет дьявол черноликий, да низвергнется он в вечный огонь ада - жаханнама, чтобы горел на долгом огне его греховный язык. Аллах акбар- велик аллах! (Проводят ладонями по лицу... Жекену.) Вы очевидцы, вы свидетели! Оповестите паству... Да будут изгнаны из нашего города злодей Бедель, злодейка жена его! (Жекен, Шарип повторяют.) Да будут изгнаны из нашего города злодей Бедель, злодейка жена его! (Сана падает в обморок, Бедель осел надломленный.)

Тарих. Вы обучались в медресе Хажена хазрета только в отроческие годы и ушли оттуда, перешли в русскую школу. Так вот теперь мы увидим вашу жизнь с момента, когда вы окончили учительскую семинарию...

Бедель. Но я не учительствовал, не занимался в школе.

Тарих. Да, после революции ваша жизнь пошла подругому. Но если бы не было революции, вы были бы учителем, и что могло бы случиться с вами? Вот это мы и увидим.

Бедель. Ис какого момента начнем сейчас?

Тарих. Вот вы окончили учительскую семинарию, получили назначение в Сары -Адырскую русско - киргизскую школу и собираетесь ехать туда... наблюдайте! Свет переходит вниз. Городская полумусульманская квартира - круглый низкий стол, есть и высокий письменный стол и стены. В комнате Орман и Сана. Орман одет по -европейски, беседует около письменного стола. Орман. Сары - Адырская школа одна из лучших в этом уезде. Уже двадцать лет, как она существует и выпустила немало молодежи из ряда близких волостей. Но как и во всех других подобных школах нигде не обучаются казахские девочки. А вы первая молодая, интеллигентная казашка, получившая русское образование. Вы и родственница мне, не позволите ли мне высказать вам один братский совет? Сана. Скажите, Орман ага! Я хорошо знала, что к вашим советам очень прислушивался и Бедель. Орман. Так при школе Сары - Адырской соберите вы группу казахских девочек и организуйте самостоятельно их обучение... Сана. Но ведь аульные школы в казахской степи существуют только для мальчиков.

Орман. Начните сами. Начните как выполнение вашего долга перед народом, родиной. А Бедель пусть поможет. Сана. Совет ваш мне по сердцу, Орман ага! Только посоветуйте и Беделю об этом.

Орман. Да, это верно. (Входит Бедель.) Бедель. А, Орман ага, вы намеревались дать совет вашей сестре, уже передали?

Орман. Остерегайтесь только, чтобы из ваших воспитанников в русской школе не вышли взяточники толмачи, стяжатели писари, доносчики, сутяжники... Бедель. А что из общественных идей можно довести до этих детей сообразно их уровню? Орман. Вы знаете, что народ обирают, грабят волостные управители, толмачи, приставы, урядники, бии и старшины. С ними вкупе городские крестьянские уездные начальники, судьи, губернаторские канцелярии. Пусть дети растут в презрении к этим органам. Надо внушать постоянно, что стать доносчиком, взяточником, сутяжником- высший позор для обучающихся в школах. Учите тому, чтобы они стремились стать заступниками обездоленного темного народа своего, чтобы ни за что не стали толмачами, помощниками стяжателей власть имущих. Бедель. Со всеми вашими советами я согласен, Орман ага! Но как, какими книгами, пособиями, иными средствами довести об этом до сознания учащихся? Сана. Да... ведь с подобными мыслями не знакомила нас и та школа, которую мы прошли! Орман. А читайте поэтому труды русских мыслителей, сопротивлявшихся насилиям царского правительства. Я вам дам список этих книг. Помогу достать иных из них. Только обещайте мне, что будете впредь читать, искать, познавать...

Орман. Разве Абай не обратился с интересными мнениями к казахской молодежи в русских школах?

Бедель. О каких его мыслях вы говорите?

Орман. Есть же у него прямое обращение к воспитанникам интерната русско- киргизской школы!

Бедель. А мы смеемся над ним, Жаппасом. Вы не знаете? Слова Абая "потухнуть не возгоревшим"- сказаны ведь про него, про этого самого Жаппаса. Жаппас. Тут Абай сказал неверно, плохо... Орман. Что, вам не нравится, что он указал на ваш источник дохода, опозорил вас? Жаппас. Если хотите, во- первых, не люблю за это... во- вторых, ваш Абай, видно, против царства нашего!

Бедель. Аха, значит есть повод накатать еще один донос, да?

Жаппас. Донести, так донесу. О чем толкует твой Абай? Не становись офицером, не служи в канцелярии уездного - значит отпугивает от всех мест службы казахов. А невежественный, темный казахский народ кроме добра никакого зла не терпел казахский народ, вот што!

Орман. Оправдывайте свой хлеб, прикрывайте свой чин!

Жаппас. А ты недаром, видно, задеваешь, в лести хвалишь врагов- уездного, губернатора... По- моему, еще и побольше гнилья надо ожидать от тебя, таким духом несет! Поговори - ка еще дальше! Орман. У меня нет никакого желания делиться мыслями, речами с клеветническими толмачами. Немало, к несчастью народа, продажных чиновников, вот ведь что... Жаппас. Нет, а вот что... Вот в чем суть. Не простой, мирный ты господин, а видно, из тех, кто живет под надзором полиции. Твое место, говоря по - казахски, надо, видно, искать в краях с "собачьей ездой" или Темир хан Шора, земле сибирской, в том Иркутском Александровском централе. Орман. Так легко перечисляешь, видно, немало людей загонять помогал туда. Сможешь, так уготовь и для меня место там. Чем жить по - собачьему с вами, лучше жить по -людски с тамошними людьми. (Уходит.)

Бедель. Жаппас, до чего ты любишь придираться и скандалить?

Жаппас. А ты только узнаешь меня? Но, отставим это. Я хочу тебе и Сане вот предъявить большое обвинение. Сана. Ну с тех пор, как стал переводчиком у уездного начальника, разве ты можешь не обвинять людей... Кульпаш. Сана, уже образовалась ты и все - то влезаешь в мужские разговоры. Почему ты не даешь высказать и перечишь? Выскажи, Жаппас, пусть даже дух вон из них... выскажи... Сана. Да, пусть муж твой станет не Жаппас, а Саппас - неугомонный, а ты вот такая сварливая становись неукротимой ... Жаппас. Вы держите в своем доме врага правительства, поднадзорного. С ним вы в милой дружбе... А с нами так тягаться, задевать, враждовать намерены?

Кульпаш. Дать им волю, небось забодают нас!

Бедель. Жаппас, хоть когда - нибудь бывает день, когда бы ты не обнаруживал противника?

Жаппас. Но - о, для меня нипочем подобные намекивания скользкие... Все- то я вижу. Понимаешь, что я уже выследил ваши норы? Только вчера тебя в хорошую школу Сары - Адырской волости назначил его высокоблагородие уездный начальник господин полковник Скопцов. Я даже сам бы не прочь поехать туда. Но не меня послал, выбрал тебя... А ты... вот так - то оправдываешь Доверие. Царская власть тебе делает добро, заботится побольше, чем родной отец, а ты чем хочешь ответить? Запомни, я это не оставлю зря. Довольно я наслышался от твоего гостя врага. Уж больше не обижайся на меня. Бедель. Если бы я брал источники жизни из твоих рук, не назвал бы эту жизнь отрадной. Жаппас. Думаешь, что уедешь в Сары - Адырскую волость, в такую даль, что мои руки не достанут тебя? Нет, и дотуда дотянется наша кара... А что скажешь ты, если вот вдруг, скоро в ту самую Сары - Адырскую волость, где ты будешь проживать учителем -мучителем, а я возьму да приеду самим волостным управителем? Короче, сталкиваемся, видно, не только тут! Айда, Кульпаш, пошли от них! Кульпаш. То - то, поддам им вот так. Не успели вылупиться, а харахорятся. (Уходят, слышен плач ребенка.)

Бедель. Напугают они, негодные... Не только маленькую Гульжан, но совесть и честь, все отпугнут они... Только наступило бы время, когда бы доля юной Гульжан стала счастливой. (Тухнет свет внизу, а наверху Тарих и Бедель.)

Бедель. Какое время увидим теперь?

Тарих. Увидим то, что произойдет пятнадцать лет спустя. За это время в Сары- Адырской волости вы потрудились много лет и выпустили немало своих воспитанников.

Бедель. И в эту пору будут со мной мои друзья и враги?

Тарих. Вполне... И тут вы встретите добро и зло на своем пути от них... (Заметно, как на сцене перевернулась огромная страница истории.) Наблюдайте! (Свет внизу. В комнате, убранной полуевропейски, сидят Сана и Гульжан. Сана с высокой прической, одета полуевропейски, полуказахски, а Гульжан одета полуевропейски, полутатарски.)

Гульжан. А кто с ним?

Сана. Волостной управитель Хажен. Известный воротилабий Жекен. И самый отвратительный злонамеренный пристав... некоего пристава Шарипа привели...

Гульжан. А всех их собрал и привел Жаппас?

Сана. Не знаю точно... Он ведь писарь- толмач этой волости. Разве не может быть в тайных доносах его рука?

Гульжан. А какие доносы бывают?

Сана. Не понимаешь разве, а если донесут, что старый учитель ведет вредные для царской власти дела? Легко ли?

Сана. Ну что, Бедель?

Бедель. Не понял, чего они хотят! Всю школу верх дном обыскивают. Старших учеников вызывают по нескольку раз, допрашивают этот пристав и гадкий Жаппас...

Бедель. Меня не пустили, сказали: "Идите к себе и ждите дома". (Входят Хажен, Жекен, Жаппас, Шарип, Асан, Дельдал. За ними группа женщин: Кульпаш, Шарапат, Биби. Они задержались вокруг Саны и Гульжан.) Жаппас (Беделю). Я давно говорил, Бедель. Разве не сказал, что идешь к пропасти?

Бедель. Аяи сегодня не нуждаюсь в твоей жалости, милости!

Жаппас. С тобой пусть что будет! В пропасть ты потянул вместе с собой эту открытую государством школу еще. Бедель. Это ложь, клевета. Пятнадцать лет я тут из юного поколения казахов выпускал людей, а не кровососущих паразитов. Шарип. Воспитывали людей, которые испорченными своими нравами выступали против почетных лиц, облеченных властью, против почтенных людей волости!

Бедель. А что такое испорченный нрав? Вы, во - первых, разберитесь в этом. Xажен. А если объявляют знатных людей степи злодеями, управителя и биев, судей врагами народа, а пристава и вот таких заслуженных толмачей, как Жаппас, именуют барсуками, хищниками среди народа, что же это, по -твоему? Если об этом говорят, пишут воспитанники этой школы, кем же становишься ты сам, их наставник? Жекен. Разве не твои ученики написали, что знатные люди волости собирают черные сборы, берут взятки, насильно отбирают земли и скот у подчиненных, терзают народ как волки? Бедель. О чем писали, спросите у самых старших, сознательных ребят! Мне это неведомо...

Жаппас. Неправда. Они писали по твоему совету.

Пристав. Не о чем торговаться тут. Улики- прошения- в наших руках. Вот они у нас, господин Бегенов! Жаппас. Одна из этих бумаг адресована губернатору, а другие приговора направлены генерал - губернатору. Оттуда эти бумаги присланы на расследование господину приставу Шарипу. Ну что, обнаружены ваши норы или нет? Бедель. Пусть присланы бумаги. Выходит, в них написано о бедственных для народа: тунеядстве, взяточничестве, грабеже, казнокрадстве, о тупом и коварном злодействе. Видно, это не выдумки. А если это правда, то выходит, по - вашему, нужно наказывать не преступников, а тех - кто молитв у власти о защите, плачет, просит о помощи?

Бедель. А не может быть, что попросили пострадавшие родители? А разве не мог народ, пострадавший, потерпевший от вас, поручить написать об этом адвокату? Шарип. Нечего нам объясняться. За это не спорят, а судят. Кто написал? Вы думаете весь день с утра мы зря просидели в вашей школе? Мы уже установили почерк ученика, написавшего эти прошения. Писал ваш старший ученик Малдыбаев Сарсен. Он и сам признался только сейчас. Скажете неправда? (Бедель молчит.) Жаппас. И этот ученик оказывался только переписчиком. Он не так владеет русским языком, чтобы написать, как здесь. Черновик прошения написан ни кем иным, как тобою! Во всей округе русский язык знают в такой степени только Бедель и его жена Сана! Признайся, может быть, не ты, а написала жена? Укажи на нее и оправдайся...

Бедель. Здесь нет подлецов.

Хажен. Так, кончено все. Составьте приговор от волости, что он вместе того, чтобы обучать ребят, собрал их и превратил школу в место злых затей против служителей царя-государя. Я составлю и другой приговор от четырнадцати старшин Сары - Адырской волости на этого злодея - учителя и потребуем, чтобы его загнали в землю Сибирь, за тридевять земель! Жекен. Вот до чего дошло решение, господин Бедель! Теперь, коли не вспомнишь о том, что утопающий хватается за соломинку, так и знай, что пала твоя голова. Жаппас. Не наставляй, Жекен би! Он сам захотел этого. Давно, пятнадцать лет тому назад, я предупреждал его. Я говорил ему, не прикидывайся святым, белоснежным, чистым, а иди путем - дорогой, какой идем мы все... А станешь паясничать, буду следить за каждым твоим шагом, выкурю из норы твоей. Вот видите ныне, дошел и он до своего конца, дошел и я до своей цели! (В это же время идет заметный спор и перебранки среди женщин - Кульпаш, Саны, Шарапат, Биби.) Бедель (Жаппасу). Ты прав в одном, истинно ты на всю мою жизнь идешь моей черной тенью. Рядом со мной. Вот тебе и вся истина. Шарип. Довольно. Прикажите запрячь коней. Мы увезем учителя в город для расследований. (Собираются уходить. Хажен, Жаппас, Шарип. Около Беделя задерживаются Жекен, Дельдал, Асан.) Жекен (Беделю). Господин Бедель, видишь сам - небо затянуло тучами, я боюсь намерений этих людей.

Асан. Да, дорогой бий, вы говорите правду. Беспощадны их намерения. Дельдал. Кого только пощадят они. Так - то ведь они многим затыкают глотку, уничтожают, растерзав, как стая волков. Жекен. Они не пожалеют! Но, Бедель, я в них заметил одно обстоятельство. Жаппас этот может говорить что угодно, а мера всему в руках пристава Шарипа и у управителя Хажена. Пусть трудный, но что, если я найду один выход? Асан. Ну скажите скорее. Станьте хоть вы защитой за жизнь порядочного человека. Дельдал. В самом деле, ведь мы люди. Есть же и честь народа. Скажите хоть вы слово посредника. Подскажите выход из положения. Жекен. День тяжелый, повернуться некуда, тесно стало вокруг. Сказать мягко, обходительно- нет смысла, господин Бедель. Сдается мне, что захоти пристав, он сможет задержать все эти бумаги...

Жекен. Я кое- что понял в нем, господин Бедель! Видите ли, пристав, то не такой уж пожилой человек, а ныне умерла жена и пустует его дом. Сказано ведь: "пришел просить айран, нечего скрывать посуду". Вот что, господин Бедель, у вас есть дитя, есть непросватанная на выданье Гульжан, а пристав- это человек со значением, с образованием, и посоветовал бы я вам сойтись с ним на этом... Бедель (вскочил с места). Замолчи! Уйми свою речь, бий Жекен. Чем стерпеть такой позор, такой кошмар, пусть сгину я. Вон! Убирайся прочь, прочь! Убирайтесь вслед за нашими злодеями. Вон из моего дома! (Бий и остальные уходят.) Кульпаш (Сане). Несчастная Сана. Дергайся, ломайся, как обожженная, а ничего не поделаешь, покоришься. Сказала вот я: или погибнешь, или покоришься. Сана. Убирайся, уйди прочь! Да будет проклят твой совет! Как я несчастна! Дитя мое родное, Гульжан моя... Уйди прочь от меня, Кульпаш!

Биби. Но подумали бы вы, Сана...

Шарапат. Кто только не покорялся, у кого из нас спрашивали перед выданьем замуж? Решали выдать, и выдавали же родные отцы и матери. Биби. Будете плакать, горе мыкать, будете гореть в отчаянье, но все равно покоритесь вы, бедная Сана! Сана. Не хочу я ваших проклятых советов, уйдите отсюда. Не согласна, ни за что я не покорюсь! Кульпаш. Настигнет вот беда, тогда только и поймешь цену моего совета. (Женщины уходят. Сана и Бедель из двух комнат пошли навстречу друг другу.)

Сана. Ты слышал, ты узнал об их ужасном намереньи?..

Бедель. И ты знаешь? Тебе тоже известно, несчастная подруга моя. Горемычная дочка моя! Чья судьба, для кого в торг идет в этот злосчастный век, в это лютое время? Сана. Лучше бы умереть мне, живой в сырой земле быть похороненной, чем дойти до такого позора. (Оба поникли, свет тухнет. Наверху Тарих и Бедель.)

Бедель. Люди с образованием достаточно прозорливые, они не должны дать опутать себя, задавить таким темным силам. Тарих. Это было бы верно, если бы Бедель гонялся за карьерой, чином, заработком. Бедель. Не только сам, а даже жену и дочь довести до такой степени унижения, угнетения, мне кажется непростительным для него. Тарих. А в былые времена и сам человек, и его жена, даже отец и мать, братья и сестры, все вместе попадали в тюрьму, уходили на каторгу. Разве мало было таких?! Что же, они попадали в такое положение потому, что были неблагоразумны? Бедель. Ав таком случае Бедель мне представляется человеком, недостаточно способным к борьбе и половинчатым. Потому, может быть, все происходящее с ним мне представляется неубедительным. Тарих. А разве каждая личность действует не соответственно его эпохе, уровню развития его общества, народа? Бедель. Но со всем тем, что происходит сейчас с Беделем, я примиряюсь с трудом. Тарих. А когда вы писали "история полагает так", "история решает так", "история выносит приговор такой", я когда - нибудь хватал за ваше перо, задерживал я вашу руку? Кажется, я вам не мешал, не правда ли?

Бедель (соглашаясь). Да, я не замечал, чтобы вы когда- нибудь мешали мне. Тарих. То- то. Теперь мы увидим то, что произойдет с Беделем несколько лет спустя. Наблюдайте! (Свет внизу, там Гульжан и Дельдал.) Дельдал. Как только ты оказалась с самого начала в сетях у этих злодеев, Гульжан?

Гульжан. Нет, ни тогда, ни после, никогда я не соглашалась про себя. Ведь только сказала я тогда: "пусть поговорит, посмотрим". Этим я хотела спасти отца от тюрьмы, мать- от горькой доли, хотела зло отвести от них. Дельдал. А почему в те дни заговорили, что ты согласилась, что Шаришженится на тебе? Ведь это отпугнуло меня тогда. Гульжан. Но эти сплетни распускали сознательно Жаппас и его жена. С одной стороны, хотели нас склонить и примирить с таким их решением. Дельдал. А мое сердце к тебе, Гульжан... не было только сердцем сочувствующего твоему горю сверстника твоего. В те дни я ходил с решением все пожертвовать ради тебя.

Гульжан. Но зачем ты запоздал? Почему не дал мне понять об этом тогда же?! Дельдал. Пока я дал знать, мне пересекли дорогу, а сейчас я слышу... управитель Жаппас и эта хитрая лиса бий Жекен взяли с собою Шарипа и хотят тебя утащить насильно. С этой вестью я пришел. Вы подозреваете что - нибудь или нет? Гульжан. Мама слышала. Сейчас с папой оба в такой печали. Они сгорают от горя и мук. Да и я дошла до своей черты... Дельдал. Что кручина, что горевать. Будучи дочерью просвещенных родителей ты терпишь такой конец! Лучше бы сама смерть, чем это. Гульжан. Ты правду сказал. Пусть горше яда, но истинную правду ты сказал. А я и дошла до этого. Мы с тобой душами сродни. Перед последним решением одно только желание выскажу я тебе. Пусть это будет последней мольбой всей моей жизни; уведи меня куда -нибудь, мы оба с тобой немного хоть, да обучены, мы не темные люди степи. Увези меня от позора, от этого постыдного конца!

Дельдал. О, родная Гульжан, разве сегодня надо было говорить об этом? Гульжан. Как ты сказал? Ты думал, что я легко произнесла эту мольбу? Значит, и от тебя я получила лишь такой ответ?

Дельдал. Разве такое время? Какая сила, какая воля у меня?

Гульжан. А- а, верно, ошиблась я. Не учла я, что когда говорят "утопающий хватается за солому", соломато его не спасает. Полно, иди! Прости, юность, навеки опозоренная, униженная юность. (Отвернувшись, принимает яд. Дельдал не замечает. Стоит озадаченный, отсутствующий.) Гульжан. Только вы освободитесь от позора, безвинные, чистые, родные мои. Бессильные, бедные и славные, отец и мать моя... Папа мой!.. (Падает.)

Дельдал (кинулся к ней). Что случилось, Гульжан, что с тобой? Гульжан (умирая). Прощай жизнь, прощай, мачеха - жизнь! Яд, яд... (Умирает.) Дельдал (суетится). Сана! Бедель ага! (Входят Сана и Бедель. Бедель поднял флакон.)

Бедель. Вот до чего дошла ты! Вот с чем ожидала ее ты, лютая жизнь, злая мачеха. Мир зла... Дельдал (уходит. Скоро врываются Жаппас, Хажен, Шарип. После с Дельдалом вместе приходит Жекен. За ними Кульпаш, Шарапат, Биби, Асан вбегают, выкрикивая слова ужаса).

─ Яд - то достал не кто иной, а отец!

Бедель. Скончалась... Кончено... Ушла! Угасла ты, свет моих очей, душа моя. Ты спаслась от ран, позора, плена!

Жаппас. Спаслась, говоришь? А почему не скажешь: я спас!

Шарип. Ты сказал, что Гульжан спаслась, так, господин Бедель Бегенов, смутьян, подпольщик, враг белого царя - государя, социалист Бегенов Бедель, на основе законов империи вы арестованы. Хажен. Только сейчас обнаружены все твои черные, вредоносные, книги, запрятанные в подвале у сторожа. Книги, неугодные, враждебные белому царю. Выкурили тебя из твоей норы. Уже составили свой протокол Шарип и Жаппас и я тоже своей печатью подтвердил этот протокол. Вот до чего по твоим советам дошла дочь твоя, до чего дошел ты сам своим умом, за свои деянья. Шарип (вошедшей страже). Берите под арест преступника Бегенова! (Арестовывают Беделя.)

Тарих. Переходим к вашей жизни, сходной с вашей настоящей жизнью после Октября.

Бедель. Почему не полностью сама моя жизнь?

Тарих. Здесь, конечно, больше того, что было, но вмешивается и то, что могло быть с вами.

Бедель. С какой поры моей жизни и какие этапы мы увидим?

Тарих. Сейчас вот, вы только что окончили Московский университет. Ваша супруга Сана тоже окончила университет. Возможно, иные из этих обстоятельств вами забыты? Могут быть, и иные давние мысли ваши, которые ныне потускнели для вас? Наблюдайте! (Свет переносится вниз. На переднем плане красивое фойе со многими колоннами, в глубине видна библиотека. Заметно, как входят и выходят оттуда в одиночку или парами читатели. Оттуда же идут, беседуя Орман и Сана. Орман в очках. Одет по- европейски, опрятно.) Орман. Я только прочел вашу, совместную с Беделем статью. Остался доволен. Меня порадовало, что вы начали писать научное исследование по истории. Сана. Орман ага! Это относится к Беделю, а у меня это первый опыт, только скромная первая попытка. Я ведь еще не начала по - настоящему самостоятельный труд, который можно было бы назвать научным. Орман. Вы так не говорите, Сана! Любой труд начинается с первого опыта, с первых подобных поисков. Я об этом говорю еще с особым удовольствием. Вы ведь моя родственница, сестра. Сана. Конечно, Орман ага! Такого человека, как вы, столь дорогого для нашего народа, кроме своего уважения как старшего, я с еще большой радостью именую своим старшим братом. Я дорожу вашим родственным отношением ко мне. Но только не делайте мне скидки, не прощайте мне моих несовершенств и малое не превозносите, ради нашего родства. Орман. А я не такой романтик и не оптимист. Но когда из такой молодой казахской женщины получается не только специалист, но и автор научного труда, так это уже событие. Кем же была только во вчерашние дни казахская женщина вашего возраста?

Сана. Конечно, была во всех смыслах рабыней.

Орман. То- то. Лишь прошло пять- шесть лет с начала революции и ваш рост, конечно, необычный! Сана. В моем росте было много и несовершенств, и задержек старого быта. А вот какое будущее ожидает нашу маленькую Гульжан? Орман. В этой статье обнаруживается много знаний и глубоких передовых мыслей авторов. Со вчерашнего дня я занимался в библиотеке, чтобы закончить чтение вашей работы. Истинно порадовался за вас обоих, об этом и сообщаю. Сана. Орман ага! Запомните, что главный труд здесь принадлежит Беделю. И не потому, что он мой близкий человек, а в полном смысле он становится человеком науки. Об этом уже поговаривают здесь, в Москве, русские ученые, специалисты нашей области. Так что и ваше одобрение адресуйте самому Беделю, по принадлежности. Орман (только подошедшему Беделю). Бедель, о вашем трудолюбии Сана мне уже сказала. Бедель. Значит Сана вас приняла за своего близкого человека, иначе хвалить своего мужа считается, кажется, или хвастовством, или легкомыслием, да? Сана. Нет, Бедель, я по своей воле не так уж много и щедро характеризовала тебя. Только некоторые добрые оценки Орман ага, обращенные ко мне, я повернула в твою пользу. Да вообще, ты не возгордись, полагая, что я так уж расхваливаю тебя. Орман. А я теперь вам обоим хотел высказать мысли относительно новой для вас цели и нового поля деятельности.

Бедель. Мы вас слушаем! Скажите, Орман ага!

Орман. Вот вы изучили отдельные периоды истории России, но куда и как вы намерены дальше приложить ваш опыт и знания?

Сана. Естественно, мы будем трудиться в направлении нашей специальности. Орман. Да, это правильно. Но для советской марксистской науки есть тут еще более важные цели.

Бедель. Это какие цели?

Орман. Вам хорошо известно, что под руководством Ленина все народы, названные ранее инородцами, сегодня своей судьбой распоряжаются сами. Все эти народы стали братьями и равноправно строят новую социалистическую культуру, правильно?

Сана. Конечно, так!

Орман. С начала Октябрьской революции вот проходит только пятый год, а во всех областях жизни народы наши и истории их уже начинают свой золотой век, свое возрождение. Они уже начали это! Коли так, разве не важно, чтобы вы приложили бы свои знания к освещению и изучению прошлого и настоящего своего народа, своей родины? (Входят Жаппас и Кульпаш.)

Орман. Не уединенная, а беседа и для вас нужная. Садитесь! По- моему, и вы нынче окончили учебу?

Кульпаш. Нет агай, не подозревайте во мне такой уж ученой, мы из тех, про которых говорят: "не ученая, да ученых стоящая".

Орман. Вон как... Все люди разум и рассудок собирают в голове, а ваш рассудок вселился в вашу грудь, вот чудеса!

Жаппас. Ну ага, расскажите о том, что вы начали сейчас?

Орман. Говорю я вот о чем! Молодые друзья, вот они пусть, придерживаясь марксистской большевистской методики, изучают историю своего родного казахского народа. Пусть изучают край, именующийся Казахстаном, с его историей с древних времен со всеми общественными событиями, со своей духовной культурой, со своей эволюцией, развитием общественной мысли в нем. Жаппас. Вот какие интересные мысли... Только интересно, для какой надобности нашей революции и цели большевистской партии нужны такие мысли? Бедель. А разве не нужны?! Мы переживаем сейчас первые годы революции, и в скором времени сама русская история будет написана заново с позиции революционной науки, и тогда она будет написана не только как русская история, а как история широкая, история всех советских народов и краев! Орман. Вот правильно вы сказали, об этом- то и хотел вам сказать. Вот для этой будущей общесоветской, отечественной истории вы и должны составить раздел, посвященный Казахстану. И надо начать об этом с этих же дней. Что вы скажите, Бедель? Бедель. Я в этом смысле перечитываю много трудов, дающих сведения о Казахстане. Мы вместе с Саной уже накопили очень много данных. Орман. Ну вот, тогда все ваши силы, энергию и время вы должны посвятить этой вот цели. И надо ее понимать как благодарную задачу революционной советской науки.

Жаппас. Вижу все и узнаю безошибочно. Куда ведут эти разговоры? Я утверждаю, прикрываясь особым покрывалом идет хитроумная вредная работа здесь. Орман. Вы что это?.. Думаете собирать себе славу из всего дешевого и легчайшего, что вы хотите сказать? Жаппас. И вы тоже говорите без колкостей. А я вообще человек прямой, и любому из людей об их пороках говорю прямо в лицо. Орман. Ага, вы берете еще круче... Вы обнаружили порок? Может быть, добавите еще и преступление, договаривайте! Жаппас. Скажу вот что, первейшая задача большевистской революции не в том, чтобы углублять национальные различия при каждом случае! Скоро сольются все народы. Потому глупо тратить разум и силу на всякие там национальные истории. За этим самым ведь последует не что - нибудь другое, а только что вчера немало навредивший Казахстану, казахскому народу, да еще и сегодня не совсем уничтоженный - национализм. Вы понимаете, за этим следует контрреволюционный буржуазный национализм. Орман. Вы об этом говорите из собственной головы? Или вы хотите внести поправку к Декларации прав народов России, созданной партией под руководством Ленина? Или вы хотите изменить, находите ошибочным, данную советской властью автономию, свободу казахам и всем другим народам нашим? Или вы хотите назвать вредными мероприятиями: создание новой социалистической культуры, своей прессы, своей национальной школы в Казахстане, Украине, Грузии? Может быть, вы хотите подвергнуть ревизии, отменить создающиеся на языках освобожденных народов их искусство, все мероприятия советского правительства? Жаппас. Не пугайте, Жаппас не из таких, кто испугается подобной демагогии, да вы погодите, я скажу вам обо всем. Вы советуете ему, Беделю, написать казахскую историю, да?

Орман. Конечно, советую. Это я называю благодарнейшей задачей. Жаппас. Не благодарнейшей, а вреднейшей, я называю ваши советы такими, которые собьют молодых людей с правильного партийного пути. Бедель (Жаппасу). Эх, Жаппас, что ты за человек? Неужели ты не можешь удержаться, чтобы не очернить, обвинить и пеплом закидать людей? Жаппас. А ты так полагаешь? Вижу уж, каким недугом страдаешь и ты. Все скажу, только постой.

Сана. Дайте ему высказать все.

Кульпаш. Эй, Жаппас, что это они накинулись на тебя со всех сторон. Просят, так исполни их желания! Кинь свою правду им прямо, ударом в лицо. Даже эта Сана злится на тебя. Выскажись!

Орман. Пусть скажет! Говорите вы, джигит!

Жаппас. Скажу я вот что: у такого народа, как казахский, не имевшего своей славной истории, не историю напишешь теперь, а всякую храмину начнешь почитать. Нет у казахов и им подобных народов что можно было бы хвалить, возносить в их истории. Наша история будет создана лишь в послеоктябрьском периоде по пути коммунистического партийного мировоззрения. И этого довольно. Ни к чему не нужно все прошлое. Не было и людей казахского народа, находившегося в условиях азиатской, патриархальной темноты, чтобы были достойны признания нашей революции. Что, сгинувшее ханство будешь возносить, насильника, черную дубину, бийство станешь хвалить? Или начнешь восхвалять этаких невежественных и темных домбристов, песенников? Расхваливая их, докатишься до настоящего национализма, идеализации. Дойдешь до апологетики, вредной для партии и для советской власти. Орман. Эх- е!.. Итак, мы дослушали вас. И спорить с вами пустая трата времени. Имеет лишнее время, так пусть разговаривает Бедель. А я не стану и заводить речь. (Уходит.) Бедель. Вместо спокойного совместного обдумывания, собеседования тебе нужно скандальное столкновение, стоящее драки. Какой же ты скандалист! Говорю же я: не Жаппас ты, а Саппас- неугомонный. Жаппас. Ты пользуешься тем, что мы сверстники, учились вместе и такие грубые обвинения возводишь на меня. А я говорю всегда правду. Правда, что я учился с тобой, но когда дело коснется идейных, принципиальных споров и долга перед партией, я не посмотрю на тебя. Только попробуй вступить на этот вот спорный путь, я стану твоим неотступным критиком, противником. Сана. Ты хочешь преуспеть в науке не поисками, исследованиями своими, а преследованием Беделя? Хочешь насыщаться всем тем, что попадется по следу другого, на чужом пути? Жаппас. По следу, за Беделем, ты говоришь, нет, я выполню свое обещание, наблюдая за всем сверху, с места повыше. И добьюсь своего. Ты решаешь идти в науку, а я вот сегодня получил назначение, буду работать в более высоком центре науки и культуры. Может увидите меня и в качестве ответственного лица организатора... Попробуйте, перечьте мне теперь... Бедель. Ты полагаешь, что я могу смутиться, сдать и воздержаться от научных исследований перед лицом твоего назначения на какой- то пост? Коли хочешь, могу поспорить. За все, что я найду правильным и важным в науке, примирюсь с большевистской, партийной идейностью и пойду без оглядок. Только попробуй стать препятствием на пути. Запомни и ты об этом. Жаппас. Запомнил... Увидишь, на каком перекрестке я буду поджидать тебя. Пойдем, Кульпаш! (Уходят.) Сана. Идем и мы, Бедель! Зайдем в детсад, возьмем Гульжан и пойдем домой! Идем к нашему ребенку, чистому, недоступному для угроз клеветы. Идем, Бедель, выкинь все из головы. Мы выступили в путь науки не для того, чтобы считаться со всякими камнями злобы, кинутыми на нашу дорогу... Идем, посмотрим, понадобится и поспорим! Дай руку, друг! (Уходят.)

Наверху освещены Тарих и Бедель.

Бедель. А теперь какая пора? Что еще увидим? Тарих. Увидим такую пору, когда спустя пятнадцать лет вы переживете трудные для вас дни!

Тарих. Он хоть именуется "пережитком", а когда хватается за живых, много мук, страданий породит, даже гибели иных душ способствует это зло. Пусть не буквально в таком виде, но подобное бедствие случалось со многими вам подобными людьми. Запоминайте, наблюдайте! (Свет внизу. Там декорация двух планов, впереди кулуары дальнего, большого, убранного зала. Проходят через кулуары в зал люди разных положений, возраста, полов. Зал в глубине освещен богато, торжественно. В кулуаре навстречу Сане идут Жаппас и Кульпаш.) Сана. Жаппас, всю - то жизнь тебе душу сверлило одно желание - навредить побольше Беделю... Насладись теперь вовсю! Кульпаш. А ты, бедная, помогала мужу заблуждаться все больше, чтобы сбылась наша мечта, да? Сана. Бедель растрачивает свои силы, изучая науки, создавая книгу за книгой, а Жаппас в муках тратит свои силы, чтобы каждую книгу Беделя оклеветать, очернить... Я говорю о том, как я вхожу в положение Жаппаса. Жаппас. Сана, и тебе не до этих высокомерных намеков, и изощренных колкостей. Прежде всего ты сама сегодня осудишь, отмежуешься или нет от ошибок Беделя?

Кульпаш. Разве хочет понять твои добрые намерения Сана? К чему растрачивать слова?

Сана. "Предупреждаю" ты сказал! Что, если не исполню твой наказ? Жаппас. Тогда через месяц ты будешь проработана, как пособница буржуазного националиста.

Сана. Чем жизнь в соглашении с клеветником, лучше погибнуть на пути борьбы с ним. Прочь от меня, не хочу я слышать тебя. (Уходит в зал.) Кульпаш. Разве не говорила я тебе, что не поймут, не оценят твою жалость и протянутую руку твою для помощи. Видишь вон! (Входят ректор Хажен, декан Жекен и Шарип.) Жаппас. Товарищ ректор, довольно вы тянули, старались заслонить собой вредоносного профессора. И вот сегодня дошла пора, когда нужно выступить с открытым забралом, открытой критикой. Об этом я предупреждаю и вас, товарищ декан, и вас также, председатель сегодняшнего ученого совета, глубокоуважаемый товарищ Шарип! Что вы скажете?

Жаппас. Обсуждение, вы говорите? Как это понять? Или хотите, чтобы кое- кто и против выступал? Хажен. Вообще- то... раз собрание, народ и будет высказывать верно свое суждение... Жаппас. Товарищ ректор, что это у вас застревает в горле, колеблетесь ? А не сочувствуете все вы про себя Бегенову? Прошел месяц, как вышла моя статья. А вы все молчите и не прекращаете чтение его вредных лекций. Еще сегодня хотите обсуждать разоблачающую его статью? Жекен. Вы что, не хотите, чтобы здесь вашу статью обдумали, обсудили и поняли? А вместо этого требуете, чтобы ее приняли как статью уголовного кодекса, как директиву? Здесь же научное учреждение. Каждый факт тут стараются разобрать, осмыслить, познать, а затем принимать. Почему это вы разговариваете с нами тоном приказа, администрации? Жаппас. В- о- от как! Вот это - то я и подозревал тут. Вы полностью оправдываете мои сомнения. Товарищ ректор, так я вам скажу напрямик, для меня яснее ясного, что лично вы до сего дня не даете разоблачить Бегенова и прикрываете под своим крылышком. Скажу вам наотрез: моя статья не подлежит обсуждению... Провести собрание вот в таком духе- ваша личная обязанность. Обещаете это? Прошу ответить мне! Хажен (заволновался). Ну... коли так ... конечно. Ну конечно... Но, однако, вообще- то... может, и не надо бы нам доходить до таких слов, товарищ Жаппас... Жаппас. А сказке и конец! Напомню вам еще в последний раз, вы сегодня разоблачите и выставите Бегенова и только таким путем спасете престиж вашего научного учреждения. Жекен. А если не так, то что? Почему это вы говорите с нами, будто вот - вот свалите небеса на наши головы? Жаппас. Небеса - не небеса, товарищ декан! Но не исполните все, что сказано мною через месяц, каждый из вас в отдельности будет отвечать вместе с Бегеновым как пособник буржуазного националиста! Вот вся моя речь! Начните это ваше собрание. Идем, Кульпаш, в зал! (Уходит с женой, входят Асан, Биби, Шарапат.)

Шарип. Он ведь силен сегодня. Обвиняет и видишь как высоко берет! С каким весом он говорит. Когда услышал его последние фразы, так у меня прямо - таки мурашки пошли по спине.

Хажен. Кому же тут легко?

Асан. Выходит, все вы встревожены, даже напуганы. Видно, и нам нужна осторожность, и промолчать может быть? Жекен. Да...да...так! Так только и действуйте! Более десяти крупных трудов он написал. Вместе с нашим университетом всю жизнь, жизнь... Дадим на наших глазах зарезать, заколоть единственного выдающегося нашего ученого, который неутомимым и долгим трудом создает историческую науку о нашем народе... Станем свидетелями его гибели... Вот ведь к чему готовимся... Xажен. Да оставьте вы, товарищ декан! В такую пору, в такой трудный момент такие опасные речи, как горящие угли... Ну зачем же вовсе... вы так?

Хажен. Для меня так всего дороже авторитет и слава университета. Запомните только об этом. Товарищ Шарип, вам вменяется в обязанность вести собрание в духе, высказанном этим лицом.

Шарапат. Значит, промолчавший выгадает. Лучше не запутываться, подальше от скандала! Поведем себя по указанию товарища ректора. (Все, кроме Шарипа, уходят в зал. Шарип задержался, увидев Дельдала и Гульжан, только вошедших сюда.)

Шарип. Гульжан, вы решили, что вам лучше прийти сегодня сюда? Гульжан. Да, товарищ Шарип. А что же, когда решают судьбу многолетних трудов моего отца и его собственную судьбу, я должна как невестка стыдиться и уклоняться?

Шарип. Ну- ну, тогда как хотите. Дельдал и вы явились с такой решимостью... Может быть, если у вас, как у Гульжан, столько энергии, быть может, вступите в споры, в защиту Беделя Бегеновича?.. Дельдал. Несомненно вступлю, и буду защищать. Потому и иду. А вы, председатель ученого совета, здесь поджидаете каждого участника собрания, чтобы его сагитировать, так что ли? Шарип. Нет... Вы уж при Гульжан не принижайте меня таким предположением вашим. А сами вы скоро же будете испытаны, и познаны. Увидим и вашу правду! Дельдал. А что вам надобно вообще, хотите, чтобы я выступил вопреки всем, или же хотите, чтобы я поддержал Жаппасов - Саппасов неугомонных там? Чего вы от меня хотите? Шарип. Но вы меня не поняли. Делайте то, что со-ответствует вашему решению! А прошу я: чтобы вы позволили мне обменяться парой слов с Гульжан. Дельдал (смеется). Ну ради бога, так ее бы давно и отделили, чем крутить с нами обоими. Я вот ухожу.

Гульжан. Тогда займи место для меня возле себя. Я скоро. (Шарипу.) Да, вы что- то хотите сказать мне, товарищ Шарип? Шарип (смущенный). Гульжан... Дорогая, драгоценная! Такая вы красивая, такая тонкая, умная, Гульжан... Гульжан (насторожилась). Вы что, держите меня перед собой и пытаетесь сочинить стих? Отчего это вы вздумали стать тем, кем быть вам не дано? Или вы считаете это подходящим моментом для вашего вдохновения? Шарип. Да, вот момент... Именно этот момент, какой он важный, ведь каждый человек столь дорог для Беделя Бегеновича! Гульжан. А что касается вас, как председатель предстоящего собрания вы, конечно, особо дороги! Ну и что вы хотите сказать? Шарип. Сказать, позавчера я послал вам письмо в конверте... закрытое. Кроме меня никому оно неизвестно, и вот на это самое ответное ваше отношение Гульжанжан... Как бы вы ответили на него? Гульжан. В такой- то день, когда на голову моего отца обрушились клевета, вражда и опасность, вы пишете мне письмо. Вы хотите растронуть мое сердце. Что это в самом деле? Торг? Сделка с совестью? Торговать людской душой: "или столкнем отца в пропасть, или откажитесь от своего жениха и становитесь женой старого холостяка" - вот что хотите сказать? Об этом вы просите? Шарип. Нет, не так... Гульжан, зачем же так, слишком так резко, грубо, почему так? Гульжан. "Грубо" вы говорите? Так я вам скажу наотрез и самым наигрубейшим образом: я, советская девушка, мною не удастся торговать. Сейчас же, нисходя с этого места ни на шаг, откажитесь от этих ваших оскорбительных для меня намерений. Иначе будьте не только старшим, а трижды старым стариком, я вам дам пощечину, поняли? Ну, идите с этим. Шарип (схватился за лицо). А- а, о- о, вот как, ну- ну, посмотрим! (Уходит в зал. После паузы дальний зал приближается, виден стол президиума. В центре - Хажен, Жекен, Жаппас, председательствует Шарип. На трибуне говорит Бедель.) Бедель. Вам всем известно, это не первый мой труд по истории казахского народа. Не только на казахском, но и на русском языке в порядке подготовки своего исследования об узакском восстании, я публиковал много статей на страницах центральных союзных органов. И вот более пяти лет, мои труды об узакском событии на казахском и на русском языках читаете вы сами, но кто из вас когда- нибудь сказал мне, что я пишу неправильно? Вы ввели даже в учебники мои работы. А казахские поэты и писатели написали на эту тему стихи, поэмы, повести и пьесы. Что, я их заставлял писать? И не только это! Разве не высказали много крупных руководящих работников в Казахстане в исторических документах свои положительные оценки, высокие оценки узакского восстания? Жаппас (перебивает). К чему все это перебираешь? Думаешь, не посмеют сказать, что и они заблуждались? Или за их спину прячешься? Бедель. Я не стану прятаться никуда! Если мои оценки и написанное мною ошибочно и на них убедительно укажут, я смогу все понять. Но одно должен сказать, если заблуждался я тут, то заблуждался не один! Ошибался вместе со всем обществом. Жаппас. Не вместе заблуждался, а первым! Ты начал и других повел за собой. Не я ли только один выступил против, разоблачая тебя? Но ты когда- нибудь соглашался, признавался как- нибудь? Бедель. Твою критику я никогда не принимал, потому что у тебя не критика, а каждый раз была пустая, не имеющая отношения к советской науке, беспочвенная шумиха! Жаппас. Ты и общество ввел в заблуждение такими вот упрямыми, идейно чуждыми марксистской советской науке, партии вредными, вредительскими выходками.

Жаппас (кричит). Запишите эти его слова в протокол! Авторитетный печатный орган он назвал клеветническим, занесите в протокол! Бедель. Все, кто с тобой, заблуждаются. А кто поверит мне, будет искать истину подлинно научным путем. Развитие - означает поиски. Не достигнутое в одном случае, поисками достигнем в другом, следующем случае. Ошибка одного опыта будет исправлена в последующем опыте. У таких, как мы, народов, еще не написана марксистско - ленинская установившаяся история. Вследствие этого иной раз, если мы и ошибаемся невольно, но поисками мы поправим, исправляя, будем развиваться. Но мой долгий, честный труд давно стал средством твоего существования. Нападая на него, ты хочешь оправдать свой бесплодный, чуждый для науки призрачный путь. Пытаешься оправдать свою лживую клеветническую сущность! Жаппас. Молчать! Уйми свой змеиный язык! Товарищ председатель, что я сюда явился как обвиняемый? А этот волк в овечьей шкуре пытается стать моим прокурром? Товарищ ректор, кому, против кого вы позволяете выступать? (Шум в зале.)

Жаппас (угрожающе кричит людям в зале). Прежде всего уймитесь вы сами! Знаю, немало у Беделя приспешников. Так то шумите вы! Кульпаш. Конечно, недаром, смотри, как шумят во все горло! Говори, дай им как следует! Сана. А в чем ты разбираешься, чтоб так разоряться? Хоть бы ты постыдилась своего крика! Кульпаш. Надо уничтожить весь их род! Давно я говорила! Говорил Жаппас, и я говорила. Покуда не сгинет Бедель, не будет добра! Дельдал (встал). Товарищ председатель, мы прочли статью товарища Жаппаса и выслушали его, дайте же теперь возможность Беделю Бегеновичу высказаться полностью! Мы требуем, чтобы ему не мешали! А затем среди нас сидит человек, приехавший из центра, привезший сюда мнение Головного института Всесоюзной Академии. Здесь уважаемый всеми нами товарищ Орман- авторитетное лицо во всем Союзе. Два дня уже идут споры, все высказано. От имени всех присутствующих в этом зале, я прошу, чтобы было предоставлено слово товарищу Орману.

Бедель. Если будет говорить товарищ Орман, и я прекращаю свою речь. Я приму все, что будет предложено мне его устами. (Сходит с трибуны.) Жаппас. Попробуй не принять! Посмотрю я на твое упрямство. Кувырком полетишь в пропасть! Шарип (пошептался с Хаженом). Мы все тут присоединяемся к голосу из зала. Поэтому предоставляем слово специально по этому вопросу приехавшему из Москвы всесторонне осведомленному в данном споре, выдающемуся нашему ученому товарищу Орману. (Аплодисменты. Орман на трибуне.) Орман. Товарищи! По данному вопросу не только сегодня, а главным образом завтра и послезавтра на более расширенном совещании я сделаю особый доклад. А вообще говоря, проблему науки надо обсуждать в ином культурном качестве. Для этого надо науку освободить, и в первую очередь данное собрание и с данным вопросом надо очистить от болезненных, заразных и вредных примесей. Я хочу сказать, что прежде чем разобраться в ошибках, недостатках работы Беделя Бегенова об узакском событии, мы подробно познакомились, проанализировали, познали и оценили весь его двадцатилетний путь ученого - исследователя. За исключением одного этого случая, вообще о Казахстане, о его народах, он всегда вел правильную марксистско - ленинскую линию в научной работе. Правда, есть недостатки и отдельные ошибки, о них на завтрашнем собрании мы скажем больше, разберемся глубже. А сегодня к данному серьезному вопросу, требующему обдуманного подхода, с особой озлобленностью накидывается явная несправедливость. Точнее, есть человек, зараженный злобой в этом зале. Это Жаппас, который собственными устами дает знать о своем клеветничестве и безмерной озлобленности! В Москве мы также полностью познакомились со всеми статьями, дешевыми, грубоклеветническими работами Жаппаса. В них он чернил высокоценные, многочисленные, важные для нашего народа, труды Беделя Бегенова. Имя этому человеку, без сомнения, подлинный клеветник. Этот человек, постоянно окрашиваясь под тон нашей среды, сохраняет и проводит старые феодальные, староаульные клеветнические проделки сутяги. (Сцена поворачивается.)

Кульпаш. Господи боже! Что мне подумать! Что несет этот говорун! Сана. Глаза людям он раскрывает. На ваш черный, невежественный вредный лик указывает он и говорит: "распознайте, раскройте глаза!" Не Жаппас, а Саппас твой муж, не Кульпаш, а Сарамас- неудержимая невежда- говорит про тебя! (С трибуны, отходящей в глубину сцены, доносятся слова Ормана.) Орман. Не Жаппас имя этому человеку, а старая болячка, невозвратно исчезнувшего феодального аула! И в нашей истории пришла пора заклеймить подобных людей "позорным прошлым пережитком старого". Не Жаппас ваше имя, а лживый клеветник, сутяжник! Вы демагог, от которого ни для науки, ни для трезвой честной мысли нет ничего, кроме зла и вреда! (В зале гром аплодисментов. Трибуна все уходит вдаль в темноту.)

Тарих. Что вы оспариваете?

Бедель. Как же так, хазрет Хажен одной эпохи становится теперь ректором университета, возможно ли? Бывший пристав- теперь председатель ученого совета в лице Шарипа, таково и с Жекеном! Неужели обязательно из бывшего хазрета должен получиться ректор? Тарих. А почему же, в таком случае, вы не добавляете и себя? Ведь и вы, обучая в старом медресе, были в ту пору муллой в чалме. Разве вы не признали в отношении себя это возможным состоянием? Бедель. Верно, я признал это возможным, потому что я в детские годы действительно учился в медресе Хажен хазрета. Тарих. Так почему же такие пути, особые жизненные пути, не могут быть у ваших сверстников- Хажена, Жекена, Шарипа, Жаппаса и Саны?

Бедель. Ну разве только вот так должно было сложиться?

Тарих. Не обязательно, но могло быть и так! Не было бы Октябрьской революции, ведь не менялись бы старые времена и нравы! И эти люди родились бы, не правда ли?

Бедель. Ясно, родились бы.

Тарих. Если бы родились и стали жить, где бы им быть, как не в своей общественной среде!.. Есть кое- что и в предстоящем другом. Наблюдайте и за ним! (Свет внизу. Авансцена изображает фойе, а вдали зал. Выходят Хажен, Жекен, Шарип, Шарапат, Биби. У каждого в руке пачки телеграмм.) Жекен. Как много поздравительных телеграмм! Думали, что о трудах Беделя Бегеновича во всех видах знаем только мы, живущие возле него! А смотрите, как много народу нашей Родины знает его. Хажен. Вы разделили телеграммы каждого города в отдельности? Сейчас на торжественном заседании хоть надо сообщить, из какого города, сколько телеграмм пришло. Товарищ декан, вы дали такое поручение?

Шарип. У меня вот большая пачка московских телеграмм, а в другой руке телеграммы ленинградские.

Хажен. Все это телеграммы историков, которые знают, читали на русском языке труды Беделя Бегеновича и уважают его. Все из институтов истории Академий, из университетов и пединститутов. Есть из органов печати, от редакций исторических изданий, со всех концов Союза! Жекен. Подумать, какие хорошие значения в них! Ведь это означает рост науки и у нас. Что высоко оцениваются в масштабе всего Союза имена людей, создающих эту науку.

Хажен. И как только восторженно рады все - наше передовое общество, наша молодежь, да и весь наш народ! Смотрите вон, зал все плотнее наполняется радостно волнующейся толпой! Море цветов, подарков! Идемте, окружим Беделя Бегеновича и выйдем к народу. (Все уходят. Вышли Дельдал и Гульжан.) Гульжан. Вот вы уже и защитили. Поздравляю! Как чудесно! Точно к сегодняшнему дню. Дельдал. Не говорите... Я так рад, что к такому торжественному дню, к радости Беделя Бегеновича, к его достижениям, я тоже, как будто внес свою долю! (Входит Сана.) Сана. Поздравляю Дельдал, дорогой! Хорошо защитили вы диссертацию. От души поздравляю с вашей большой победой, достижением.

Гульжан. Ну что говорить, когда вы все явились со своими трудами, достижениями, со славой, а я одна только запоздала, отстала. (Раскрыв ладони.) С пустыми руками! Дельдал. Не говорите "с пустыми". Со всеми моими достижениями и со всем тем, что во мне, возьмите меня! (Сана смеется.) Сана. Верно! Дельдал это сказал вовремя. Пусть, дочка, твоей радостью, с чем ты придешь, станет ваше совместное с Дельдалом счастье, ваш славный той! Гульжан. Ладно, мама... Мы согласны. Но это ваше одобрение позвольте нам осуществить после моей защиты дисссертации, через неделю. (Сана целует Гульжан и Дельдала. Зал поворачивается все ближе. На трибуне говорящий Бедель.) Бедель. ...Пусть я не потеряю равновесие, не зазнаюсь, в этот день особого уважения ко мне, оказанного мне Родиной и народом. Потому и выскажу одну истину холодного, трезвого рассудка. По природе я был средним человеком. Среднего ума, среднего дарования, средних достоинств, сердечных, людских! В труде и энергии тоже был подобен многим скромным средним людям. Если бы не наша история после Октября и сохранялся бы быт старого казахского аула царского времени со всеми условиями, я остался бы безвестным средним человеком, как многие и многие другие! "Средний из средних"- вот что вполне подходило ко мне! Самое высокое призвание нашей истории, коммунистического воспитания оказалось в том, что многих средних подобных мне людей взрастила, подняла до высокого видного положения. У многих миллионов людей, подобных мне, в иные времена ушли бы безвестными, угасшие в них иные дремавшие безмолвно пребывавшие в них возможности! И Октябрь так высоко вознес эти возможности их. Скажу ли об одном себе или о многих миллионах, с особо великой благодарностью ощущаю одну эту истину. Да, не я один, вы все сидящие здесь, каждый в отдельности, вдумайтесь в свою судьбу! Оставалась бы мачехой старая история, кем бы был каждый из вас ныне? Если бы вы влачили дни и жизнь в безвременьи, как падчерица у злой мачехи, не стал бы один из вас ректором, другой деканом, иной сегодня защищал бы диссертацию, другая казахская женщина не выпускала бы толстый том своего труда. Двадцатипятилетняя молодая казашка не закончила бы диссертацию, а была бы кем угодно в злой ее доли. (Повернувшись к зрительному залу.) Вы, советские люди, вы, братья, сыны и дочери социалистической эпохи, люди шестидесяти национальностей Союза, двухсотмиллионные соотечественники мои, только на один миг киньте взоры на собственную судьбу. Вдумайтесь, отвечая на один правдивый вопрос про себя: "Что дал Октябрь лично мне и моему поколению?". Ответьте и измерьте по себе правду мира, сокровенный смысл жизни! Что такое жизнь, судьба человека? Всему этому ответ внутри в нас, в нашей личности. Самый глубокий великий смысл философии и истории нашей есть- мы сами, социалистический человек. Познайте. Вдумайтесь! (Сцена поворачивается. Аплодисменты. Веселый шум. Закрывается занавес. После паузы, когда вновь открывается занавес, появляется начальная сцена пьесы, как продолжение пролога. В качалке, как в начале, спит Бедель Бегенович. Скоро к нему торопливо подбегают Сана, Гульжан. Будят его поспешно.)

Сана. Бедель, родной, умойся поскорей. Да встречай гостей.

Бедель. О, неужели это был сон! Ох, как хорошо мне! Душа моя, Сана, как ты однажды рыдала, какое горе ты мыкала, а дочка, за тебя сколько раз сердце разрывалось у меня!

Сана (смеясь). Это все твои видения, друг мой!

Гульжан. Папа, все то только в твоих сновидениях! А в самом деле у нас нет ничего, кроме радостей, торжества, и быть иное не может! (Хохочет. Они уводят Беделя к двери, а навстречу гости.) Голоса гостей. Гости, мы, гости, приветствуем вас! Живите долго, Бедель Бегенович! Сто лет, Бедель Бегенович! Пусть еще больше ваших трудов. Да здравствует, да здравствует он! С шумными радостными возгласами продолжает входить нарядная толпа гостей. Среди них и почтенные мужчины, женщины, также много молодежи. Света все больше, играет музыка.

Медленно закрывается занавес.