Картина первая В темноте из-за занавеса доносятся топот погони, удары сойилов. Из нарастающего гула раздаются голоса: "Аттан! Аттан!" (На коней! На коней!)

(И среди этих голосов доносится один отчаянный крик: "А-бай! Абай-ага! Абай!"

Раскрывается занавес.

Сцена — небольшие скалы, редкие кустарники. Из-за выступов камней сверкает залив горного озера. Вдали багровый закат. Наступают сумерки. По берегу озера, на жайляу расположилось множество аулов. Событие картины постепенно переходит к ночи. Позднее, в сумерках, всплывает луна, отражаясь на воде. Вдали, во мгле загораются один за другим вечерние огни. Шум и гул доносятся и при раскрытии занавеса. Налево у кустов Айдар в разорванной одежде, около него в трауре Ажар. Люди скручивают им руки назад. Среди окружившей толпы Эрден, Ханикей, Нарымбет и жигит Эрдена Мес. В руках у них кистени, камчи, а у некоторых глыбы камней, готовые пуститься в связанных людей.

А й д а р. Аксакал Эрден, ярость впереди, а разум за ней. Найденная, унять или нет? Э р д е н. Аа! Наставником пришел? Вобью в землю с разумом твоим! Уничтожь! (Бросается вместе с Нарымбетом и Месом.)

Э р к е ж а н. Керим, останови! Спаси Айдара! Беги! (Кокпаю.) Кокпай! Спеши, зови Абая! Пусть поскорей!

Х а н и к е й. Эркежан, за кого заступаешься? Кого ты защищаешь? Э р к е ж а н. Ханикей, для ярости достаточно и мужчин! Тебя ли не доставало бросать огонь!?

Н а р ы м б е т. Терпеть неслыханный позор и искать успокоения, чтобы показаться приличным тебе?!

Э р д е н. Что говорить, не видишь? Женщина под трауром, не исполнился год. Жена умершего брата Нарымбета. Вот жив ее аменгер, небом данный господин ее. И ее умыкает Айдар! Уведет безродный, бездомный бродяга! Не умереть, а дать? Не убить, а отпустить!? (Снова ярость толпы.) К е р и м. Эреке, Нарымбет! Так разве нет путей и дорог?! Разве не победишь ты? Не рукой, а приговором? Руки не имеют глаз. Разве не сбивает с путей воля рук? Не приведет ли к неправому самосуду?! Э р д е н. Стой! Не нужно слов твоих! Мудрецы они все. Все до единого станут поучать меня! А вот довели! Виновники мои не только эти презренные, а вы. Погодите, доберусь и до ваших корней!

Э р д е н. Не дам защитить, убери ноги! Будешь лезть, сочту заклятым врагом.

Э р д е н. Ты власть, управитель! Сын Кунанбая. Твой брат, Абай, пригрел вот врага моего. Уа, дадите вы покой семье моей? Или нет? Для этого ли я выбрал тебя управителем? Отвечай сейчас же!

М а г а в ь я. Такежан-ага! Останови, уйми этих людей!

Т а к е ж а н. Довольно, отстранись! Не уйму, а гнев подскажу. Беспутному преступнику, отщепенцу от рода в подмогу. Я не отрекусь от рода. Отдаю их тебе, Эрден. Пожалеешь врага, получишь рану. Не щади. Вот путь и правда! В м е с т е. Разорвать, уничтожить! Бей! (Эрден, Нарымбет, Мес кидаются снова.)

Э р к е ж а н (защищая Ажар). Прочь руки, попробуйте тронуть. (Люди остановились.)

Ж и р е н ш е (Эркежан и Магавье). А что, он вам родной, единой крови, да? М а г а в ь я. За родного и волчица заступится. Айдар дорог нам, не отдам и за девяносто ничтожных родных.

А й д а р. Магаш, милый, какие незабвенные слова я слышу.

Э р д е н. Что ты сказал? (Магашу.) Или ты мой враг! (Эркежан.) Вы? Отвечайте...

Ж и р е н ш е. Что ты говоришь, эй юноша! Преступление и порок нашли тебя, так тебя найдет божья кара! Потеряет власть угрозу, народ потеряет стыд. Преступник, он успел развратить и стар, и млад. Вот он пришел, позор, да! Не на коне, не на верблюде приходит он, а вот он! Э р д е н. Отойди, уберите их прочь! (Жигиты Эрдена оттеснили Эркежан и Магавью.) Э р д е н. Накинуть петли на шеи! Веди коней! (Накинуты петли из аркана на шеи молодых. На коне подскочил Мес.) Привязать к хвосту коня! (Привязали конец аркана к хвосту коня.)

А б а й (с коня). Остановить! Отставить казнь! (Толпа Эрдена замолчала. Абай делает знак Кулайгиру. Кулайгир слетел с коня и разом срезал аркан.)

М е с (бросаясь). Стой, не трогай аркан!

К у л а й г и р. Прочь! Подавись своим арканом, на! (Бросает в лицо Месу отрезанный конец аркана.)

А б а й (не отвечая Эрдену, окидывает спокойным взглядом толпу старейшин, обратился к Такежану). А, и ты здесь? Кто это смел сделать? Кому ты повод свой передаешь? (Такежан молчит. Абай не спеша слезает с коня. Его с почетом принимает Кокпай. Уводят коней. Абай строго Такежану.) Мы с тобой сыновья Кунанбая. Заклятым врагом с копьем в руке выставляют тебя? И ты дошел до этого? Как черный сурок, нору роешь не туда, куда думают, да? (Такежан молчит.) Э р д е н. Эй, Абай, ты смешивай у себя белое с черным (правое с правым). Но не везде тебе соваться. Не вмешивайся тут.

А б а й. А я вмешаюсь!

Э р д е н. Он предков и род мой оскорбил. Топчет честь и достоинство мое. Что же тебе надо?

А б а й. Да, говорю так. К чему тысячи недостойных. Пусть не от меня, а от народа, но пусть муж с достоинством. Были бы разумны, поняли бы Айдара.

Н а р ы м б е т. А не заметенные следы, нестертая кровь преступления? Преступник в руках. С кого взыскивать мне обиду? Траурный дом грабит только враг. Как же с моей жесир?

Э р д е н. С кого взимать оскорбления предков, унижения аулов моих? А б а й. Тебе жаль предков, так будь прежде всего достойным потомком — человеком. Станешь хищником, так не другие, а сам осрамишь собственных предков. Печальная жесир — не верблюжонок на цепи. Это человек. Имеешь жалость, так первой пожалей ее. Ж и р е н ш е. Эй, Абай! Имел ли более достойного предка, чем Кабекен, наш род тобыкты? Куда же ты отбросишь начертанный им путь? Почему ты забываешь Энлик и Кебека? А б а й. А ты будешь делать все, что делали предки. Так они питались дымящею кровью. Кабекен же по делу Кебека был проклят несметным народом ближним и был прозван Кабаном. Ему ли поклоняешься ты?

Э р д е н. О ужас! О вы, аруахи! Святые предки мои!

Ж и р е н ш е. О боже, прости нас! (Ханикей, Мес, Нарымбет завопили так же с ужасом.)

Э р д е н. О аруах, о господи! Погляди на него! Что он сказал! Ж и р е н ш е (обращаясь ко всем). О народ! Кого родил тобыкты достойнее Кабекена? Не он ли святой предок? Не ему ли молились дети и жены наши? Не его ли имя клич гордый в устах наших жигитов? Не от него ли ждут в беде защиты, в набегах помощи? Ему ли я поклоняюсь, спрашиваешь ты, да, ему! Но вот скажи ты, кому же поклоняешься ты сам? А б а й. Я не только сын предков, я сын человека. Я поклоняюсь долгу человеческому. Но этого не понять тебе. Святой предок, ты сказал. Эй, Жиренше, ты поклоняешься его праху?! Так отвечай же, Кенгирбай, тот свой суровый приговор решил руками, расправой или судом и разбором? (Жиренше молчит.) Говори же!

Н а р ы м б е т. А, значит называешь себя врагом!

Э р д е н. Отвечаешь ты - достаточно! Но ты как ответчик не можешь оспаривать, на суде ты не будешь говорить.

Н а р ы м б е т. Но суд судом, а где же будут до того ответчики (кровавой шеи), преступники?

А б а й За Айдара отвечаю я. В день приговора примете из моих рук. А теперь развязать, освободить их. (Кокпай, Керим бег) п, развязывают Айдара, Эркежан освобождает Ажар. Все молча обнимаются по очереди.)

Х а н и к е й. Зазнался же он!

Э р д е н (Ханикей). Эта женщина будет в руках Такежана. Говори с ней, сбей с пути. Пусть раскается до суда. Не то будет убита, ее падаль будут грызть собаки. (Нарымбету.)

А й д а р. Что обо мне?! За содеянное рукой примешь покорно удары на голову. Но какой кровью налиты их глаза! Успокоились, только найдя нового большого врага. Мне жаль Абая-ага! Из-за меня он приобрел заклятых врагов! Злосчастный народ! Сколько достойных сынов твоих растерзано этой клыкастой стаей! (Группа отходит в сторону за Абаем.) Э р д е н (отделился от своих, стал вызывающе против Абая). Ты гордишься, думая что выручил? Нет, ты еще не выручил, увижу еще!

Ж и р е н ш е. Напросился ты сам. Пусть найдет кара на тебя. Знай и помни, отсюда пошла вражда!

Э р д е н. Кой есть они, аруахи, отрублю же я крылья тебе!

А б а й (после паузы, с достоинством). Ты что сказал? Проходит жизнь моя и до седых волос твоих хоть бы раз я слышал твой голос с призывом к добру! О проклятое время, когда ископи мой злой удел вести бессмысленную борьбу, то дал бы хоть борьбу не с хищником, а с сыном человеческим... (Эрдену.) А вы? Кого вы добром усладили, так неужели злом подивите вы кого! Чадите вы, и с чадом сойдете. Да, жду. Встречу судьбы моей приговор! (Народ молчит, как бы зачарованный этой грустью, группа Эрдена, не выдержав, рванулась к выходу.)

Полдень. Вдали жайляу. На одной половине сцены - внутренность юрты Абая. Поодаль белая малая юрта "отау" - юрта для гостей. Там живут Долгополов, Кокпай, Айдар, Баймагамбет. Дальше, отау Магавьи, виден только купол юрты... Между юртами вдали виден залив озера и аулы за ним. Это аулы Эрдена, Жиренше. Недалеко аул Такежана. Эркежан идет к отау, навстречу ей появляется Ханикей, за ней группа женщин.

Х а н и к е й. Принимаешь как гостью, так пусть твоим угощением будет помощь твоя. Я пришла говорить с Ажар, помоги.

Э р к е ж а н. Хочешь говорить, так она в ауле твоего свата. Кто же мешает? Х а н и к е й. Господи, не помешает это тебе. Я же не ты, которая успела поговорить обо всем с Ажар.

Э р к е ж а н. Я не говорила, не наговаривай, родная.

X а н и к е й. А мне не дал говорить аул Такежана. Боится, что нарушится поручительство и обидятся родные.

Э р к е ж а н (смеется). Так они правы, что же я?

Х а н и к е й. Я послала за Ажар. Придет сюда. И я не хочу сканца тов. Решила поговорить при тебе. Вот моя просьба, что скажешь.

Э р к е ж а н. Пусть глупа, но ведь твоего рода (пола) Ажар. Что бы, если пожалела? Х а н и к е й. Скажешь! Посты и молитвы в благополучии, родимая? Лучше, вон идет Ажар, скажи, исполнишь просьбу?

Э р к е ж а н. Исполню, но я буду присутствовать при всех твоих разговорах. Х а н и к е й. Присутствуй, но ты ведь кончила все разговоры с ней, поэтому не вмешивайся в мои слова. Сиди молча. Э р к е ж а н. Ну пусть. (Приходит Ажар, с ней как суровая охрана страшная старуха.) Х а н и к е й (всем женщинами, старухе). Ну, у нас разговор с Ажар наедине. Отойдите. (Женщины уходят.)

Х а н и к е й. Ажар, я пришла не сама по себе. Пришла от народа, которого унизила ты вчера. Он бушует за тобой. Разгромит свое гнездо - не уйдет далеко, оступилась, по молодости, думали, пожалеть привычный очаг, пусть ответит, говорят они. А ж а р. Да, я молода была. Верно, что было гнездо. Но делают то, что видят в гнезде. Вы говорите о жалости, а я видела жалость в этом гнезде? Разве жалеют так, как вчера? Х а н и к е й. Беды бедами, но беды отчего? От кого же все? Не от тебя ли самой?

Х а н и к е й. Меня послали испытать последний раз. Требуют, чтобы отреклась ты (повернулась ты). А ж а р. Разве не сами отрезали мне дорогу возврата? Осрамив перед миром, что доброго найдут в моем возврате?

Х а н и к е й. Разве осудят заблудившегося, е ли он нашел свой стан? А ж а р. Осиротел ягненок, остыло сердце его. Пасется отчужденный он, сказал Абай-ага. Я стала чужой для того гнезда. Х а н и к е й. Слова наговора... конечно... Я знала, что немало совращают. И это все у тебя?

А ж а р. Я все сказала.

Х а н и к е й. Все... Так говорят: не скрывай кочергу, если пришла за огнем... Народ решил не щадить крови, не допустит жизни твоей с Айдаром. Что скажешь на это?

А ж а р. За любовь свою, за Айдара, я решилась на все.

Х а н и к е й. Появилось это лихо — любовь (произносит, искажая это слово) Она, негодная, потухнет у тебя, не зародившись. Умрешь еще смертью раскаяния.

Х а н и к е й. Серьезно ты говоришь? Не вернешься - умрешь. Не уйдешь живой. Повтори же мне снова. (Ажар закрыла лицо, молчит.)

Х а н и к е й. У-у, постыдный, откуда? (Отступает, идут Баймагамбет, Айдар.)

Д о л г о п о л о в. Чья это голова? (Айдар приближается к Ажар.) Х а н и к е й (сердито). Убрать прочь! (Айдару.) Ты куда, Айдар? (Подошла старуха, распустив черный халат, стала между молодыми.)

Э р к е ж а н. Я не обмолвилась ни словом, когда говорила ты с ней, Ханикей. Что ты пожалела (сдержала), что осталось не сказанного? Почувствовала испуг или колебание? Говорят, муж с гневом, а жена сдержит. А ты же сказала слова, на которые не повернется даже язык мужчин. Что ты за существо? Дожила до зрелых лет. Есть и дети, рожденные тобой. Х а н и к е й. Оставь, душенька! Скромная верблюдица хороша только для того, чтобы щипали ее шерсть. Говори другим. Б а й м а г а м б е т (подходит, прерывая их). Слушайте, Ханикей, Эркежан! Сказано "дам", ответствовали — скажи свой "дам". В некоем государстве под названием Италия жили в заклятой вражде два рода Мынетек и Копетек (тысяча с нолью, множество)... В один из дней бесчисленных появились у двух родов, говорят, двое молодых — не распустившихся бутонов, безгрешных созданий (букв, нетронутых зародышей). Были красивы они, имена их были Ромай, Жульетта. Они-то и были одной из семи пар влюбленных. С каждым вздохом их сердца пылали огнем. Но во вражде родня. Не ступи ногой. А когда узнали об их любви, за бесновались кумушки и свахи, настали черные дни для молодых. Не рассеивался мрак. И тогда горестные, несчастные, они искали выхода, но заблудились, и наконец Жульетта отравилась, а возлюбленный, увидев ее смерть, рассек себе грудь кинжалом. С тех пор и осталась эта грустная повесть. Х а н и к е й. Ладно, понимаю. Пусть приумножится твоя ложь! Не отвлекай от дел моих. Б а й м а г а м б е т. Постой, и с тех-то времен остался знак. Вот, в руке Шодра голова, она и есть свидетель тех дней.

Д о л г о п о л о в. Да, это верно. Эта голова с тех самых дней как нарочно ходит по миру.

Б а й м а г а м б е т. Так вот, среди разлучителей молодых была, говорят, самая неугомонная сноха одна. Как ее звали, Шодр?

Б а й м а г а м б е т. Не-ет, не карга вовсе. Говорят, даже молодая, ну вот в ваших летах. А сама-то, говорят, смерть как красива. (Взяв череп в руки.) Вот разве не видишь носоглотку? Красота ее? Говорят, даже не уступает красоте нашей вот Ханикей... Х а н и к е й (вскочила). У-у, окаянные все. У, проклятые и проклятый обычай. (Испуганно уходит, уводя свою свиту.) Б а й м а г а м б е т (вслед). Вот настоящая ее голова. (Смеется, издали идут, слушая Баймагамбета, Абай, Керим, Кокпай, Айдар и Магавья.)

Явление А б а й. Баке, когда ты рассказываешь о Ромео — Джульетте, почему их роды называешь Мынетек, Копетек? Или ты думаешь, это уйсунский род твой? Сказали ведь: Монтекки, Капулетти. Б а й м а га м б е т. Ну, Абай-ага, где там о красоте, когда случай-то такой...

А б а й (отдельно с Эркежан). Крепка ли в душе Ажар, байбише? Э р к е ж а н. Решилась на все... Крепка. Но они с Айдаром, бедные, плачутся глазами. Не могли обменяться ни звуком. А б а й (приближает к себе поэтов, молодежь окружает его). Байбише моя жалеет молодых, жалеет, что не обменялись они словом. Но ведь правда иная, не такова ли, вот она? (Читает свой стих.)

Э р к е ж а н. Начали хорошо, но что мне сказать о конце? ( Смеется.) А б а й. Байбише, разве не есть любовь - родня, а дружба — потомство? И видишь, как дружба, став сама на ноги, делает вид, что забыла свое рождение от любви. Скажи правду, сейчас ты разве променяла бы меня на отца своего? То же самое.

К е р и м. О чем же говорить, Абай-ага, лишь только бы была какая-нибудь сила, которая вселила бы в душу Эрдена понимание всего этого. (Все садятся, окружив Абая.) А б а й. Да-а! О них? Их ни песнями, ни красотами не возьмешь, разве возьмешь только испугом или взяткой. Господи, унаследованное от отцов, усвоенное с молоком матери невежество пропитало всю кровь и плоть, вытравило все человеческое! Что дорогого для них, кроме своих причуд (?), шептании, задора и дикого азарта? И с ними-то возиться нам? Что делать и как быть?

М а г а в ь я. Знали бы хоть каплю жалости и милости.

К о к п а й. Не подумать, что есть жизни, достойные жалости, и обещания, достойные того, чтобы беречь их. А б а й. Жалость? Одно упоминание о ней раздразнило бы еще пуще. Если бы дали в руки этой сумрачной стае даже светила мира — солнце и луну с неба, так и то, когда-нибудь накопив обиду на них, насчитав недостатков, уничтожили бы их. Кого она жалела? Не эти ли налитые кровью глаза смотрели, не моргая, тогда, когда Сократ допивал их чашу яда, когда Галилей догорал на их костре? Недолговечна добродетель, не обносится лишь зло! А й д а р. Смерть не страшна. Но ведь стая одно, а множество (в смысле народ) другое, Абай-ага? А б а й. Ты прав! Пусть хоть большинство будет свидетелем того, что ты умер в бою.

А й д а р. Смерть достойна, если она застала с поднятой в руке секирой. А б а й. Верно ты говоришь, Айдар. Это я сказал бы вам как свой завет. Пусть проснется сознание у народа. Пусть очнется он. Жизнь именно в том, чтобы провести ее в борьбе с видимым злом. И труд, посвященный этому, есть настоящий труд. Подумайте, сколько жизней пришло на этот свет с юной светлой улыбкой и ушло со стенанием в вечном раскаянии? Сколько сыновей, дочерей героев народа ушло так? Я все не могу добраться до этого. Возьмитесь вы. Пишите, пишите долгие песни о страшном самосуде, о печальных образах Калкаман — Мамыр, о тех Энлик и Кебеке — о людях, растерзанных этой яростной стаей.

А й д а р. Абай-ага, в эти загадочные для меня дни я думал именно об этом. А б а й. Как жемчуг поднимается со дна волнами, так иногда кристальная песня рождается со дна взволнованной, затравленной души. Напиши именно ты об Энлик и Кебеке...

А б а й. Ты пишешь, да. Но не обижайся, пока много туманного у тебя и для себя, и для меня! Еще я признаю больше ораторского дарования, чем акынского, в тебе. Будет писать Айдар. У тебя сейчас другая задача. Исполни ее.

М а г а в ь я. Ну, дорогой, ведь он на краю обрыва. Чья печаль — того же и печальный напев, как же иначе? (Абай обнял Айдара, пошли, разговаривая. А Кокпай только заметил Карлыгаш, давно уже подзывавшую его. Он почти подбежал к Карлыгаш.)

К о к п а й. Суровый бог, что сказала?

К а р л ы г а ш. Послушай, новость-то какая. В тот аул приехали акыны и такие...

К о к п а й. Зачем тебе акын дальний, есть ведь и вблизи, и хороший — я! К а р л ы г а ш. Да подавиться бы тебе... Все радостные, сверкают. Большая, большая свита. Все ласковые, удивительные. К о к п а й (разочарованно). Дитятко в зеркале. Уж бог покарал, и ты соблазнена! К а р л ы г а ш. Слушай, родной, милый. Они же придут к Абаю-ага и будут петь... Так дайте и нам послушать, скажи Абаю-ага...

К о к п а й. Имя я спрашиваю у тебя.

К а р л ы г а ш. Имя? Имя... А имени и не надо вовсе... Все хорошие... Ну передаю, позовите и нас... (Выходит Асет, он одет просто, с ним Баймагамбет.)

К о к п а й. А, это вы? Добро пожаловать! (Карлыгаш.) Это он, да? К а р л ы г а ш. Не-ед-да не-ет. (Асету.) А где другие ваши акыны, ваши товарищи? Другие? И ваша одежда шелк, атлас...

К а р л ы г а ш. У-у, подавиться бы тебе... (Подошла к Асету.) А эти сверкающие наряды, разодетая свита! Где же все?

А б а й. А-а, вы Асет! Добро пожаловать. (Здороваются, обнимаясь.) Уай, байбише! (Вдали показывается Эркежан.) Здесь акын. Приехал акын Асет — родник народный... Зови, приведи сюда молодежь, женщин, детей, все же любят послушать акына... К о к п а й. Не говорите, даже голову потеряли некоторые... (Он идет обратно к Карлыгаш, вышло много девушек, невесток, Кокпай ведет Карлыгаш.) Ну вот, что скажешь на это?

К а р л ы г а ш. Лопни лучше. (Садится рядом с Кокпаем. Вышли и собрались много новых групп. Окружили акына

А с е т. Алатауский гостинец (подарки) привез тебе, а от тебя повезу подарки к ним.

А б а й. Хорошо сказал. Приехал кстати... Будь дорогим гостем. Зашевелились в толпе, заговорили шепотом: "Аксакал! Аксакал идет... Аксакал!" Выходят аксакал и Азимхан, при появлении их все встают, а женщины, молодежь метнулись в стороны, ушли, почтительно прикрывая лица. Молодые люди ушли, окружая Асета, за юрты.

А б а й. Эх, аксакал, вы не говорите о себе, появление которого теснит как трескучий мороз, а замечаете, как молодежь жмется, стесняет вас. А к с а к а л. Пай-пай, тебе теперь жаль и того немногого, что осталось как уважение молодежи ко мне. А б а й. Да ладно, лучше не стану молить, чтобы в годы ледяной стужи твоей цвели маки около тебя. А к с а к а л. Абай, довели до меня, что завтра суд над этими негодными. Налегли родные ваши. Берусь, за что не следовало, бреду — куда не хотелось.

А б а й. Аксакал, и Айдар просит. И мы избрали тебя.

А к с а к а л. Так назови своего бия. Кто держит слово за вас? Заехал только за этим, поеду.

А б а й. Да, Керим! Ты держишь, Керим. Жизнь и надежды моего Айдара я вручаю в твои руки, вверяю твоим трудам и уменью. Желаю счастья... Вот мой ответ, аксакал!

М а г а в ь я. Суровый приговор был его натурой. Как опасно для Айдара! К о к п а й. Дай господи удачи Кериму. Судьба Айдара и Ажар теперь только в твоих руках. М а г а в ь я. Не будет Ажар, нет и Айдара. А уйдет Айдар - призрачно наше благополучие. Хмуро сдвинулись брони проклятых дней. Кровью иль лютой вьюгой падет на головы? Керим, отец только старается отвлечься, но внутри его терзания...

К о к п а й. Керим, дай бог счастья тебе. Не щади себя.

М а г а в ь я. Употреби все умение, Керим. Только тут впервые благодарный труд за спасение жизней.

Азимхан. Ая приехал сообщить о нем. Абдрахман прислал это письмо. Обещает быть на днях. (Молодежь оживилась в восторге.) Заговорили "Суйюнчи!" (радуйтесь), "Суйюнчи!" (Побежали к Эркежан, вбегают в юрту женщины. Пришла Эркежан.)

Э р к е ж а н. О господи, правда ли?

А б а й. Байбише, он уже выехал из Петербурга. Скоро прибудет твой сын. (С ней отдельно.) Но вот Нарымбет враждует из-за Айдара. Как бы эти гадкие люди не смутили сердце Магиш, скажут, и сестра, и честь. Э р к е ж а н. Ая уже слышала об этом. Собиралась сказать вам. Чтоб мне сделать? А б а й. Пошли-ка Карлыгаш за Магиш и пригласи ее сюда. Передайте, что я зову. Пусть она откинет негодные обычаи, ложный стыд. Едет ее жених, и после трех лет отсутствия! Вот приедет она в мой аул и встретит с нами вместе моего Абиша — я буду благодарен ей. Пусть отбросит чужие наговоры и приедет поскорее к нам. (Эркежан согласна, пошла поспешно, ведя Карлыгаш за собой.)

Д о л г о п о л о в. Хорошо же устроился, окончив Петербургский университет.

А з и м х а н. А что перебирать о том, кто куда дотянулся? Одни там, а другие разрывают могилы, подобно волку гробокопателю, и лижут черепа. А б а й. Что за речи у тебя? И ты образованный человек. Он отдается науке, исследует. Какие несуразности говоришь? А з и м х а н. Нет, говорю верно. Кто ему позволил среди нашего народа разрывать могилы предков? Ведь оскорбляет честь народа?! Д о л г о п о л о в. Как ты сказал? Ну, допустим, я разрываю могилы, но я поднимаю из-под земли на свет божий забытое, мертвое... А вот ты скажи, разве это хуже, чем в канцелярии губернатора хоронить живых. (Смех.) Пекся бы о народе, не ютился бы около губернатора, друг. А з и м х а н. Ах, так ты говоришь, ну увидим. (Сердито срывается с места. Провожает его Керим, разошлись Абай, Долгополое и другие.)

А з и м х а н. Я называю народом заметных издали, важных (солидных) для властей, родовитых аулов влиятельных, знатных водителей народа. Достойных потомков, имеющих честь и достоинство, я называю народом. Сегодня все они разочарованы в Абае. Заклятой враждой отринули от него. Кипит кровь в народе. Кем стал Абай? К е р и м. Ты оставь Абая, Азимхан! Не мы с тобой ведем повод его коня. Лучше говори, что хочешь сказать мне. А з и м х а н. Да, скажу тебе. За сверстничество наше, за дружбу скажу. И я пришел не сам по себе.

К е р и м. От кого?

А з и м х а н. Пришел от народа, сегодня озлобленного, вооруженного против вас и еще...

К е р и м. Да!

А з и м х а н. И еще — не желает раздоров народных власть! Пришел от имени власти!

А з и м х а н. Пусть идет Абай своей упрямой дорогой. Но идет один. И ты тогда должен уйти притороченным к его седлу? Ты? От тебя народ и власти ждут другого. Ждут многого. Я всегда с тобой. Народ сильно верит тебе и верит, что ты оправдаешь его доверие. Он считает, что в конце концов не Абай, а ты хозяин (водитель) народа. Верит, что и честь предков и веру, и честь народа защитишь и спасешь только ты. Так взвесь на весах своих. Долг народный превыше долга перед отдельными людьми. Променяешь тысячи за одно или одного за тысячи? Выбор за тобой. Не Айдар, даже не Абай, а на испытании ты сам. Подумай. И решай, обдумав. Ответов сейчас не надо. Завтра суд. Думай. Я ухожу. (Уходит.) К е р и м (один). Не Айдар, даже не Абай — ты! (В раздумье.) Тысячи за одного, одного за тысячи. Тысячи? Променять? Кого променять? Пожертвую долгом ради дружбы или дружбу за долг? Думай, завтра суд!

Полдень. Холм возле аула Абая, возвышенные широкие просторы. Далеко и низко опускается горизонт. Вдали несметные табуны, пестрят аулы. Жайляу. Поодаль на холме высятся мазары конусообразные и квадратные с вышками по углам. Могилы предков этих аулов. Выходят Ханикей, Нарымбет. Идут, вглядываясь вперед.

Н а р ы м б е т. Вот она где, и медноголовый мужчина лучше золото головой женщины. Была бы единоутробной, родной мне не она, а был бы пусть худой, но брат, разве не умер бы сегодня в схватке с Абаем? В каком огне я горю, не желая отдать свою жесир? А она так ветрено скачет вот. Х а н и к е й. Все несчастья от наговоров. Наставляют они и ее. Скажи, скажи добром... Вернется. (Выходят Карлыгаш, Магиш.)

Х а н и к е й. Ты сама собой пригласила, конечно. Иначе разве ты была бы легонькой (ветреной).

Н а р ы м б е т. Карлыгаш, господняя кара на тебя. Близкая к Магиш старшая родственница и только вот придумала? К а р л ы г а ш. У-у, подави... Нарымбет-ага, что ты сказал? Что ты говоришь, а?

Н а р ы м б е т. О боже, разве разъяснять еще мне? (Неужели не понятно самой тебе?) Разве не сама ты должна была знать? М а г и ш. А что? Сердишься ты, отречься так же и мне? Что ты говоришь, Нарымбет-ага? Н а р ы м б е т. Абай — заклятый враг мой. Он увел из-под траура твою женге (жену брата). Увел жену из моего объятия. Что же осталось мне для родства, для дружбы? Как уступлю я тебя этому врагу?

Н а р ы м б е т. Сегодня суд. Сейчас будет приговор над Айдаром и Ажар. Народ ждет его. Сегодня удар ждет Абая (переломится спесь Абая). Я отомщу сейчас. И что делать тебе в ауле, где царствует бедствие? М а г и ш. Я приехала встретить Абиша. Не вы ли именем бога связали нас? Чем же виноваты мы с ним?

М а г и ш. Нарымбет-ага, после смерти отца и матери я выросла в твоих объятиях (в твоей защите). Есть мой долг перед тобой, так есть и твой долг передо мной. Не ты ли за отца и мать мне? Где жалость твоя? Зачем ты ранишь сердце мне? Х а н и к е й. Милая, так подумай же, что он говорит? Разве не долг он отбывает, когда говорит: Абиш чужой стал для тебя. М а г и ш. Кто это сказал? Не верю. Не говорите этого мне. Вызвали они сами. Н а р ы м б е т. Нарочно, чтобы еще раз осрамить меня, вот для чего зовут. Убедишься, раскаешься. М а г и ш. Если так, то я поеду обязательно. Увижу Абиша. Увижу все своими глазами. X а н и к е й. Не унимаешься, милая, заставишь все сказать мне. Ты подумай, сколько прошло, как уехал Абиш от родины?

М а г и ш. Оставьте, не сбивайте меня (не поучайте к недоброму). X а н и к е й. Да скажешь. Не согласна. Так иди, но иди, зная все. Абиш в Петербурге завел русскую бабу. Возлюбленная его там. Крестился он, негодный. М а г и ш. О создатель! Абиш, Абдурахман... Жених мой... Что сказали? Кто сказал? Н а р ы м б е т. Азимхан сказал, он был в Петербурге все время с Абдрахманом. Учились вместе. Азимхан это привез (Магиш плачет, Нарымбет целует ее.) Родная, сестра моя, только ты одна у меня. Как уступлю (не пожалею) тебя? Как я пошлю тебя на их глумление? Разве мало терплю от них? Вернись.... М а г и ш. Нет, Нарымбет-ага, постой. Не вводи в заблуждение меня, не исторгай моих слез.

Н а р ы м б е т. Вернись, я говорю, вернись только.

М а г и ш. Не верю, ушла Ажар и применяется моей участью. За борьбу, за честь свою жертвовать моей судьбой? Так, да!

Н а р ы м б е т. Милая Магиш, что ты говори ль?

М а г и ш. Где совесть твоя, где жалость? Не в них, иначе разве говорил такие гадкие сплетни?

К а р л ы г а ш. Ну, конечно, Магиш моя. Вон идет и мамаша твоя. (Выходят Эркежан, Магавья, Кокпай. Нарымбет, Ханикей уходят.) Э р к е ж а н. Магиш моя, золотко, не напрасно верила в твой ум, милая (айналайын). (Целует ее.) К о к п а й. Магиш, стар и млад, мы вышли встретить тебя, иди, не стесняйся. М а г а в ь я. Как здоровье твое? Послал отец, встретить тебя послал, пусть, говорит, не смущается и придет прямо ко мне. (Они собираются уходить, выходят Эрден, Жиренше. Эрден встречает Ханикей.)

Явление Эрден. Кто это, Магиш? В кой это век невеста ищет жениха вместо того, чтобы жених искал ее? Какой позор! Эй, Магиш, пусть станут русскими они сами, но подальше от нас. Вернись обратно, сейчас же езжай домой. Э р к е ж а н. Не кричи, Эрден. Не принятый приказ позорит приказывающего. Кричи там, где тебя слушают! Магиш моя, птенец мой. Не дам в твои когти. Иди, милая. (Уводит.) Э р д е н: Явится лихо, иссякнут воды. Доведут эти, эти? Сгнили бы твои примеры, опять от него... (Поднимаются на холме. Выходит народ, в центре — Даулет, Орман.)

О р м а н. Но Керима приучил Абай. И выставил как сильного, как оратора сам Абай. Д а у л е т. Кто знает? Жиренше — старая лиса, видавшая много погони, как бы о камень не ударил Керима как неопытного орла.

О р м а н. Айдар послал меня. Сейчас скажу Кериму. Пусть говорит, и суд и приговор вынесут при нас. Просит, чтобы вызвали их. Это их ходатайство.

Д а у л е т. Ой, возможно ли это! Не в обычае.

Э р д е н (в своей группе). Бабы, девы, слуги, отребья. Что за мусор, здесь джинны (бесы) обитают.

Н а р ы м б е т. И это тоже уловка Абая.

М е с. Не то еще, Абай, пожалуй, и тех презренных преступников еще призовет. Ж и р е н ш е (обдумывая). Как ты сказал? Дай бог, чтобы только он сделал это. Так-то беда и толкает в пропасть. Э р д е н (Нарымбету). Та-ак? Пусть только сбудется это. А ты будь наготове. Мес, Нарымбет, держите наготове жигитов. И с родовым кличем навалитесь ловко на них, растерзать. А остальное я сам встречу грудью! (Мес, Нарымбет разговаривают с жигитами. Вышли Магавья, Керим, Кокпай. Орман говорит с ними. Выходит Абай со своими людьми.)

Явление К е р и м (Абаю). Айдар и Ажар имеют ходатайство, просят, чтобы допустили к месту суда, говорят, что если умирать, умрем, высказавшись. Как быть? А б а й. Оставьте, ярость волка вызывают уши овец. Думаете, останутся, спокойно видя Ажар? К е р и м. Так пусть будет Айдар. Вызовет Айдар жалость и у народа, а это ведь в помощь мне.

А б а й. Перестаньте, довольно. Еще один кистень хотите дать в руки Эрдена? Лучше позовите сюда народ, беспристрастный народ. Иди, Магиш, пошли гонцов. Пусть будет свидетелем сам народ. Магавья быстро уходит с тремя жигитами. Выходит аксакал, народ встает, провожает аксакала на возвышенное место. Люди на сцене рассаживаются, разбившись на два лагеря. Дальше, в течение всего суда, все больше прибывает народу. Это скромно одетые граждане. После того как уселся аксакал, к Кокпаю, сидевшему близко к авансцене, подошла и подсела Карлыгаш. Она единственная женщина, но переодета в мужское. Подсев близко, она двинула плечом Кокпая, смотревшего в сторону на аксакала. Кокпай оглянулся. К а р л ы г а ш. Ассалаумагаликем! (Ударила Кокпая, не признавшего ее, и засмеялась.)

К а р л ы г а ш. Довольно, послали женщины — Эркежан-апа, поручили все слушать и рассказать. Слушай, только ты рассказывай мне все, понял. (Поднялись с мест и сели по обе стороны от аксакала Керим и Жиренше. А Карлыгаш навалилась на плечо Кокпая. Смотрит, сгорая в нетерпении.) У-у-й, смотри-ка! Что с ним, почему он садится выше Абая-ага? Вот невежа! Ну, говори. (Ударила Кокпая.)

К а р л ы г а ш. Он споршик, разве бий? А зачем садится туда? (Кокпай молчит.) Эй, говори же.

К о к п а й. Подумаешь, губернатор, сиди. (Аксакал поднял палку. В народе заговорили: "Постой! Вон! Слушай! Стой!" Скоро установилось полное молчание.) А к с а к а л. Э-е-й, братья кровные! Настали дни сумрачные. Вы видите мирного народа беспечный караван? К каким бед он идет, огонь ли сожрет, ли смерч? Куда вы ведете? В миру, в сладости были вы, стаей гнездились вы в родстве. И вот на суровом холме проклятой вражды столкнулись вы. В какие теснины мы пришли? Найдем ли путь по крутым склонам? Или, скажете, времена изменились, законы обветшали? Но взмахнешь саблей вкось — свое же тело изранишь! Кого же вы отвергаете? Хотите ль, чтоб беды в бедствия выросли, хотите ль, чтоб бурный разлив вернулся в русло? Куда держите путь? Жду вас впереди. (Молчание.)

А к с а к а л. Говорите! (Жиренше торжественно поднял свою камчу, кладет ее в ноги аксакалу.)

Ж и р е н ш е. Вновь мы столкнулись над пропастью. Грыземся, как хищники. А внизу, под кручей бездонный омут ждет, подговаривая: "Сраженный, лети сюда!" И пусть, пусть так. Не несчастье личное, а бедствие народное. От кого оно? От чего? Откуда бы ни было, исходит от безжалостной, каменно-холодной злобы, от того, кто носит кинжал, отравленный ядом. Говорите, времена изменились? Нет, не изменились. Так же выходит солнце, там же садится луна! Говорите, законы обветшали? Нет, не обветшали. Дети ваши именуются по-прежнему детьми, а не волчатами. Жены ваши именуются женами, а не суками. Говорите, народ изменился, нет, не изменился. Прародитель мой — казах, родовой клич мой — тобыкты. Не изменится мой народ, не изменится. Так что же? Тот, кто сегодня отнимает жесир из моих рук, завтра, может, вздумает вырвать жену из моих объятий. Как же имя этому? Кто же, как не враг, тот, кто смеет поджигать пожарище среди народа? Что остается мне, как не идти в схватку, если вражда заявилась, называя себя враждой? Как я отпущу не окровавленным? Как я струшу, не идя в набег? Мне ли не вырывать с корнем ядовитую поросль, отравляющую всех? Требую не по выбору, решение одно. Презренные народом двое негодных умрут оба. Пусть поволокут привязанными к хвостам коней, по многолюдным жайляу. Пусть умрут собачьей смертью. Пусть видят сыновья и дочери наши. (Молчание. Керим бросает камчу.)

К е р и м. Казахи, казахи! Ты говоришь, оглянись на мир, и казахи тоже люди. Среди бесчисленных людей мира казах не отличается ни отметиной, ни лысиной. Только посмотришь на этот мир людской, не все они, прожившие свой век, как Жиренше. Есть рождение и смерть. А какое расстояние между ними? Пусть дети, рожденные тобой, пусть твои внуки, что любят, чем они огорчены? Огорчаются ли только как Жиренше, любят ли только как Жиренше? Пусть времена не изменились. Но у этих времен есть дни и ночи, есть благоухающий май и морозный трескучий январь. Если все старцы подобны тебе, ты тот суровый январь, если все юные дышат одной грудью, то это лазурное майское утро. Сойдетесь ли, поймете ли друг друга? Не с дальними, а попробуй-ка объясниться со своими же внуками. Попробуй-ка гореть и пылать, как они! Вникни, не фыркая в ярости. Слышал ли ты иль забыл о светоче юности, именуемой любовью? Были Лейли и Меджнун, Юсуф и Зулейха, Корпеш и Баян и еще, рассказывает вот Баймагамбет о них — Ромео и Джульетта. У кого не содрогнется сердце, когда слышит стон предсмертный этих несчастных? Будь не тобыкты, а хоть шуршутом, есть ли слушатель, безжалостный к ним? И вот Ажар и Айдар. Ажар была сиротой. Сиротливый ягненок мечется. Кто поведет, куда поведет? Как винить Ажар? Рыба с головы... Все можешь сказать об Айдаре. Но кто же Айдар? Айдар, Айдар - венец, украшение народа. Акын светлой масти среди темного народа. Как не пощадит твоя рука? Да, верно, золотое седло трет спину коня, разбей и сожги, скажешь ты. Разрушил гнездо, разбил путы, кинул в огонь к нам, скажешь ты про Айдара! Но кто же Айдар? Айдар - услада для народа. Как не пожалеть его от огня? Да, пришелец, так зачем громит мой стан, был бы другом, поберег бы меня, а он пришел, тая вражду к предкам и миру моему, скажешь ты. Но Айдар - акын, драгоценность твоя. Молод ведь он. А молодость пылка. Айдар поэт. А поэты пылки. Что же дороже, честь или акын? Как не пожалеть его? Ж и р е н ш е (усмехаясь, злобно). Все, что ты сказал, — это пылкость. Выходит, запылал — так не суди? Оставим человека, ведь даже животные и те хоть пылают, а помнят себя. Кошка и кот и те ищут защиты человека, чтобы не разодрали другие коты. И те даже оглядываются. К е р и м. Жиренше, вы человек почтенный, не мне указывать вам, но вот заплешивела девушка и говорила после: "Когда еще моей головой забыта гребенка!" Не лучше ли вам не тревожить забытое? Иначе, что на сердце влюбленных и что остается в голове — вы поняли бы это. Но только я бы сказал, если угодно будет шайтану и приведется спасаться вам от злых котов, так спасайтесь у меня. Но что толку, забыто тобой. Ж и р е н ш е. Нет, я ничего не забыл. Я помню все, а забывчив ты. Иначе почему ты забываешь самую благородную из жесир — Кыз-Жибек? А вместо нее ты подносишь каких-то Жулуп кеты... не та в пример, кто гнездо вьет, а та, которая сорвала гнездо. Гяуром быть ты учишь. Иначе разве рассказывал кафирские сказки? Или ты скоро поведешь этот народ еще в церковь?

О р м а н. Что это с ним?

К а р л ы г а ш. А что? Что случилось? Дай-ка насыбай! (Сама вынимает из кармана Кокпая рожок.)

К о к п а й. Повторит аксакал в третий раз — и кончено. Значит, победил Жиренше.

К е р и м. На что опирается тот, кто душок: не просветлен, у кого глаза незрячие? Может ли хвастаться неведением? И ты как в темноте бьёшься головой о стену. Иначе знал бы, что нет в мире разумных людей, кому неведомы имена и горести Ромео и Джульетты. Не ведаешь и не знаешь только ты один. Но оставим дальних. А кто же осуждал калмычку, бежавшую с Саймаком, влюбившись в напевы его зурны? Не вы ли сами слушали, вздыхая, кюй повести о ней? Разве не так полюбила и Ажар сладкие напевы акына Айдара? Ж и р е н ш е (быстро). Ладно, ты говоришь об Ажар? Я выделяю ее, поступим по обычаю (отдам по праву).

Развратник Айдар. И верно, что это голова. Такова моя месть на Айдара. Мое наказание неизменно для него. К е р и м. Но ведь и жаворонок спасается за кустиком, Айдар, одинокий пришелец, пришел в поисках защиты. Разве не у Абая нашел он спасение? Просил защиты у Абая, значит, просил защиты и у тебя, принимая за народ с достойными предками. Как быть вам с именем (достоинством) Абая? Абай же — Абай народа? Кого же вы унижаете? Ж и р е н ш е. Эй, друг, чем возить возами издали, лучше, говорят, мешками вблизи. Ты сегодня побродил по многим народам, перебрал множество сказок. Я не буду вылавливать из далей, а поищу у этого народа среди вчерашних его памятных дней. Что сделал святой почтенный предок этого народа Анет когда, точно как сегодня, Калкаман совратил Мамыр и смутил мирные дни рода? Не он ли признал преступником и подставил под стрелы Кокеная? А что сделал ближайший предок досточтимый Кенгирбай, когда, точно как сегодня, Кебек и Энлик стравили роды аргын и найман. О народ! Разве не собственным приговором он поволок их за скачущим конем и уничтожил? А эти Калкаман и Кебек были разве простые смертные? Ты говоришь Айдар — акын. Что? Ценее Калкамана и Кебека?! Не они ли были единственными беспримерными героями этого рода? Не чужеродцы, а свои были. Были в ближайшей родне. Но разве пожалели их, помня о спокойствии среди народа? Да, ты сказал про кусты, защиту. Скажу и о нем. Были бы времена того благословленного Кенгирбая, разве не сожгли бы преступника со всем его кустом? Волк находит волка воем. Кто призвал этого врага, клича, что добыча тут? Это Абай и ты. Так ответчик кровавой шеи умрет. А вы? За смуты среди народа, за этот позор ответите вместе и вы. Не уйдете. Это вы изобрели своими поучениями. Виновная шея — тростник для секиры. Примешь. И ты не бий, а прежде всего виновник мой. (Кериму.) Настоящий ответ взыскиваю с тебя и с тебя, Абай!

А б а й. Э-эй, старец! Бывало ли в минувшем, былом две невесты на одной свадьбе? Бывало ли на одном суде два дела?

А к с а к а л. Ну нет, и что же?

А б а й. Так вы же видите, как Жиренше судит не только Ажар и Айдара, а так же и меня? И не только это. В какие времена и когда это было, чтобы бийспоршик превращал равного ему бия в ответчика, обвиняемого? Вы много прожили, многое видели, аксакал. Разве право и это?

А б а й. Эй, Жиренше, ты вспомнил Калкамана и Кебека, Анета и Кенгирбая. Не просто вспомнил, а как за тяжелую, смертельную палицу схватился за них. Ты свою армию вербуешь из духов умерших предков. Они лишены слова, потому так и поступаешь. Но они прародители, а мы их потомки. И ты не жалеешь их, а срамишь. Думаешь, оплакивал, нет, изничтожил. Пусть тебе не жаль живых, но побереги хоть мертвых. Разве мало глупостей совершаем сами, перестанем же хоть копать могилы и предавать предков. Говоришь о прошлом — говори без лжи. Ты держишь речь перед народом, вот не лги перед его лицом. Да, я знаю, ты не скажешь правды. Нарочно утаишь. Но не ты, так я расскажу о ней. Э-эй, народ, он сказал о Калкамане? Правда, что в Калкамана стрелял Кокенай. Но что было за этим? Жиренше скрыл это. Стрела Кокеная ранила, но не убила Калкамана. И разве не ушел тут же, простившись с этим безжалостным людом, подставившим его под стрелу, Калкаман? И разве не зарыдал тогда несметный народ, видевший это все? Кто же волочился, хватался за его стремена, за удила его коня, в слезах моля его простить и остаться среди них? Слушай, народ, сидящий здесь. Это были ваши отцы и матери. Разве проклинали они Калкамана? Нет. Кокеная они проклинали. И тот Кокенай, проклятый народом, не прошел разве по жизни презренным, бездетным?

А б а й. И пусть сегодня Айдар стал Калкаманом, и вот я выставлю вам его. Но кто из вас посмеет назвать себя "Я проклятый Кокенай"?

А б а й. Сказал про Кебека Жиренше, и о нем не досказал, сознательно умолчал. А разве в день страшной расправы с Энлик и Кебеком не осталось, плача в пеленках, безвинное их дитя, двухмесячный сын, покинутый всеми на диком холме Ак Чоки? Плакал до ночи и угас. Разве не леденило сердце народа, когда услышал об этом? Кто не рыдал тогда? Жестоки одиночки, но разве жесток народ? Почему ты не жалеешь этих предков народа? И один из свидетелей тех дней невдалеке, Жиренше, а у тебя же. Есть у тебя дома старый отец Шока, старая мать. Мои свидетели не в стороне, а в твоем доме. Спроси-ка у них. Они Кенгирбая оправдывают или оплакивают Кебека? Пусть безжалостен кровожадный Жиренше. Но ты, народ, береги себя (будь вдали) от крови безвинной!

К а р л ы г а ш. А что это он стал, как заезженный конь, не делая ни шагу и задыхаясь!

Ж и р е н ш е. Эй, Абай, ты от ринулся от дальних предков, от Анета, Кенгирбая. Я знаю, что ты человек, отрекшийся от предков. Оставим их, но куда вот ты денешь Кунанбая, собственного отца твоего? Презренных, негодных Кодара и Камку, смутивших народ, точно как сегодня, кто же убил, повесив их на одногорбом верблюде, кто же, как не твой отец? И делал разве не с целью, чтоб народ уберечь от зла, чтоб увидев, сам народ отвернулся душой? Если ты берешь моего отца в свидетели смутных событий, я беру твоего отца в свидетели собственноручной его кары. Что ты скажешь на это? И даже не только отца твоего и тебя же самого беру в свидетели. Будучи еще мальчиком, разве не ты поехал со мной вместе и видел это наказание собственными глазами, не ты ли, Абай? А б а й (быстро). Да, точно, я видел. Видел все. Хорошо ты вспомнил. Я был еще мальчиком. И от того что видел это, и поныне при каждом воспоминании сердце сочится кровью у меня. И от того, что видел это, я ныне молюсь за жизнь Айдара и Ажар. Это и ты видел, Жиренше, но опять передаешь неверно. Ты говоришь, убили на верблюде. Разве было только это? А не повесили вначале на верблюде, потом сбросили со скалы, а затем еще сорок старейшин сорока родов не бросали разве камнями в них? Почему делали так? Я уверен, потому что обвинения, приписанные Кодару, были лишь клеветой. А понадобилось, убили их, даже не разбираясь. И чтобы не оставить в ответственности только одного, сорок старейшин поделили этот грех на сорок племен и добивали камнями. И все те, избивавшие камнями, были убийцами Кодара. И среди них были и твой отец, Жиренше, и твой отец, Эрден, и твой отец, Нарымбет. Были все. А зачинщиком был мой отец. Но вот оправдываю ли я этих отцов? Слушай, народ, и будь свидетелем. Я не оправдываю, а обвиняю. Пусть, если оправдывает, клянется своей совестью сам Жиренше. А я за это преступление своего отца и ваших отцов, Эрден, Жиренше, считаю себя в долгу перед народом. И это мой долг перед справедливостью, перед человечностью. Я должник ваш. И сколько хватит моих сил, моего умения, я стремлюсь отбыть этот долг. Сиротливая девушка, одинокий жигит — дети сегодняшнего народа, если я заступаюсь за вас, то делаю это, чтобы не делать, не повторять того зла, что делали Анет, Кенгирбай и Кунанбай... Делаю, чтобы хоть не проклял меня народ. Мое требование — отбросить слово "убийство". Пусть сбудутся мечты юной пары. А за все, что решится через плату, я отвечаю всем достоянием своим и верных мне друзей моих. Я все сказал. Пусть теперь скажет свое решение ваш аксакал. А к с а к а л. Есть ли еще речи? (Молчание.) Говорите. (Молчание.) Говорите. К а р л ы г а ш. Конец. У-у-ф! Как боялась, думая, что каркнет еще какая-нибудь их ворона. Айналайын, Абай-ага... Дай-ка насыбаю! (Хватается за карман Кокпая, но нет рожка Кокпая, она сует руку в карман Ормана, хватает его рожок.)

А к с а к а л. Все сказано. И вот в дни, когда борода моя седа, в дни, когда могила моя ближе постели моей, как же я в черном траурном облачении, с бородой, окровавленной в безвинной крови — как предстану я перед богом? Нет на то сил у меня. Пусть те двое — собаки негодные, но пусть живут. Г о л о с а. Да сбудутся твои желания, отец. То-то. Будь счастлив! Будь же благословен, старец!

Э р д е н. Идите за мной, Жиренше, Нарынбет. Есть дело к вам. (Уходят. Почтительно провожают аксакала Магавья и Керим.)

А б а й (вставая). О судьба, благодарю тебя... Один сын вернулся из бездны, а другой летит соколом из далей! Как выросли два крепких крыла у меня. (Вышли навстречу и бросились в объятья друг другу Айдар и Ажар. Абай обнял их обоих.) Счастливой и долгой жизни вам желаю, родные. Поздравляю вас!

А й д а р. Буду жив, оправдаю этот труд моего учителя! (Выходят Эркежан, Магиш, Карлыгаш, с ними много женщин и мужчин.)

Явление Э р к е ж а н (целует Айдара и Ажар). Счастья, безоблачного счастья вам, дети мои! К а р л ы г а ш. Абиш, Абиш! (Все говорят: "Абиш, Абиш ", смотрят, ожидая его появления. Выходят Магавья, Керим, Кулайгир, окружая Абдрахмана. Он в офицерской форме.) А б д р а х м а н. Ага! Апа! (Бросается к отцу и матери, целуются, здоровается и с братьями.) Наконец я на родине. А б а й. Приветствую, родной мой! Но отчего ты так похудел, Абиш? Здоров ли ты?

А б д р а х м а н. Ага, ничего. Это от скачки...

А б а й (осматривая его вид, обнимая его). Абиш мой, для чего ты в этом наряде? А б д р а х м а н. Ага, вы правы. Простите. Ошибка. Завтра же переоденусь. (Абай со старшими уходит.) Э р к е ж а н (обнимая, задержала Абиша). Айналайын. Приехал мой Абиш и здоровый. (Целует еще раз.) Видишь всех родных своих, узнаешь ли всех?

А б д р а х м а н. Ну как же, апа!

Э р к е ж а н. Ну как, узнаешь ее? (Обнимает она Магиш.) Нарочно вызвали, чтобы встретила тебя. (Абиш, вздрогнув, отступает.) Отчего же не здороваешься с ней? Это Магиш моя! Абиш? Тебя ведь она ждет! А б д р а х м а н (чуть склонив голову). Апа, кажется уже могла бы не подносить! Когда я просил об этом? (Эркежан растерялась. Все уходят с Абдрахманом.) М а г и ш (освободилась от объятий Эркежан, отстала). О боже, вот где мой позор! Где? Где же он? (Она одна. Выходит Нарымбет.) Нарымбет-ага! (Зарыдала.)

Н а р ы м б е т. Разве не говорил я? Недаром я знал. Несчастная сестра моя! М а г и ш. Не говори только... оставь! Не кори! Где мой конь? Где конь?! Уеду домой! Коня! Подайте моего коня! (Нарымбет быстро уводит ее. Выходят Эрден, Жиренше. За ними вскоре приходит Нарымбет.)

Явление Н а р ы м б е т. Яд за ядом подносит. Что осталось мне? Для чего мне беречь душу негодную?

Э р д е н. Что случилось?

Н а р ы м б е т. Не успел приехать, а ударил в грудь. Прогнал Магиш его же сын, чиновник. О господи, ты видишь, где же ты? Как только отплатить мне этому врагу? Заклятому врагу Абаю? Устрою набег на его аул. Сейчас же скачу с сотней жигитов. Умру в бою!

Э р д е н (повелительно). Стой же, наконец! Было бы что, ты бы давно выказал! О чем мы думаем, как не о твоем деле (участи)? (Молчание.) Он дошел до всего. Осталась еще его вражда, по жалости не пущенная против меня? Вы, как верблюда за нос, все садится, садится уговаривали меня. Убедились теперь во всем, увидели. Но не собакой ли я буду, если и дальше пожалею Абая? Только одним, непримиримым врагом выделился он. Но если так, то для Абая осталось теперь только одно — смерть. Больше — ничего. (Молчание, в раздумье.) Проклятие он сказал... Проклятие! Ну тогда за осквернение предков, за раны, нанесенные живым и родным, — настоящее проклятие — вот оно! (Вынул из кармана флакон с резьбой.) Это яд! Яд, за которым безошибочная смерть! Но через двадцать дней. Вот это и есть проклятие предков, чтобы сразить Абая.

Ж и р е н ш е. Постой-ка!.. С кем борешься, борись до конца... Заметили вы? Я сегодня видел человека. Пусть ослепнут мои очи, если ошибся... Я же видел пропасть бездонную. Кровавый капкан для Абая. Я нашел в собственном его гнезде. Узнаю... Подай сюда... Поручу я. (Яд кладет к себе в карман.) Проклятие, так пусть оно бьет не издали, а чтобы было кучно, пусть бьет вблизи. Решено. Но замкнуть уста!

Сцена состоит из трех соединенных юрт. Средняя — большая, остальные поменьше. Все юрты украшены разноцветным орнаментом, развешанными коврами, аппликациями из разноцветных шелков, бархата и сукна. Свисают два полога с длинными кистями. Кроме боковых входов, еще каждая из юрт имеет также свой выход. Это юрты, предназначенные для тоя (пира).

Явление Группа девушек убирает юрты. 1-я д е в у ш к а. Говорят, будто Абай-ага сказал, чтобы ничего не жалеть, чтобы приданое и украшения были богатые, это правда? Да? 2-я девушка. Да, и сказал, чтобы веселье было настоящее и чтобы, говорит, дух поднять у Ажар и Айдара — я сама слышала.

3-я девушка. Он хочет, чтобы не было похоже на свадьбу невесты-сироты. 1-я девушка. Сироты, ты говоришь, а по-моему и у самой благочинной не бывало так. (Входит молодая женщина.)

2-я девушка. Вайдайт! Выходит, сегодня той акынов! А знаете ли, я сегодня слушала новую песню Айдара. Это кисса (длинная поэма). Про девушку Энлик.

1-я д е в у ш к а. Ну, какая? 2-я девушка. Удивительно интересная. Он читал для Абай-ага и акынов. Пробирает все кости, всю душу! (Вбегает другая женщина.) 2-я женщина. Девушки, поскорее. Там Кокпай, Зейнеб и все остальные начали уже веселье, зовут девушек, говорят: "Пойте, веселитесь!" Айдате поскорее! (Убегают все. Выходят Эркежан, Абдрахман, Магавья.)

Явление Э р к е ж а н (выходит, беседуя). Той благополучия Ажар и Айдара. И так же твой той, Абиш мой!

А б д р а х м а н. Спасибо, мама!

Э р к е ж а н. Желаю только, чтобы приумножилась радость. Разве можно осуждать родителей за эти пожелания? Абиш мой, а я до сих пор не постигну твоего решения о Магиш.

А б д р а х м а н. И вы снова?

Э р к е ж а н. Скажу, родимый. Как умолчать мне? Да не только я. И вот брат твой скажет тоже. Скажет вся родня. Какие же мысли у тебя? (Пауза.) В тот раз Магиш была смущена твоим поведением и уехала печальная. Кого же она ждала? Кто же, как не ты, был причиной ее долгой тоски?

А б д р а х м а н. Перестаньте же, мама! Господи...

Э р к е ж а н. Да знаешь ли ты, кто такая Магиш моя? Видал кого-нибудь красивее ее? А характер, а душа? Ведь она золото мое. Не найдешь ни души, равной ей. Объясни же нам.

М а г а в ь я. Что же делать? Помимо всего, сам знаешь вражду Нарымбета, врагов, как Эрден. Все они озлоблены Айдаром еще пуще и видишь, они же стараются поколебать. М а г и ш. И если еще ты как-нибудь оттолкнешь ее, то вражда оскорбленного рода перейдет все пределы. А на кого повалятся все эти тяжести? Снова и опять на голову старого отца, на бедного папу. Как же быть с этим? А б д р а х м а н. Да, все это тяжело, а самое легкое, по- твоему, мое положение? Э р к е ж а н. Я сегодня пригласила Магиш на этот той. Будь теплее с ней, иначе...

З е й н е б. Оказывается, я приехала на радость (веселье) двух молодых у вас, они сошлись с двух страшных утесов. Поздравляю вас со счастливым днем.

З е й н е б. Приехала повидаться, поговорить с Абаем. Сейчас его нет дома. Так где же эта хорошая пара, Эркежан? Покажи, я поздравлю их.

Э р к е ж а н. Хорошо, идемте, приехали кстати.

М а г а в ь я. Зейнеб-апа, так поздравление передайте по-настоящему, как акын. Идемте. Уходят. Скоро слышится хор вдали. Через сцену пробегают девушки с возгласами: "Началась песня! Зейнеб поздравляет! Песней поздравляет, идите! Бегите!" Убегают. Вышли Азимхан и Керим. Их разговор идет на фоне хора.

К е р и м. Вчерашнее? (Всматривается в Азимхана.) Обдумать? А ну-ка, дай сюда! (Протягивает руку.) А з и м х а н. Э-ге, то-то! (Достает флакон, передает Кериму. Это эрденовский флакон.) Кончено, хорошо! К е р и м (пытливым взглядом на Азимхана). Ты даешь мне этот яд, чтобы я отравил Абая? Я взял у тебя. Но взял, чтобы не допустить этой вашей гнусности. Понял? Не будет отравлен, не смеете.

А з и м х а н. Керим, ты что это?

К е р и м. Ты, видно, считаешь его только тобыктинским Абаем! Думаешь ли о том, что Абай — человек истории?

К е р и м. Верно, его путь отводит народ от веры, от путей предков. Святыни рушит этот путь. Я против этого, сказал я тебе. Но я повлияю, и изменится Абай. А з и м х а н. Абай стал известен всем казахам, становится сильным Абаем. И дети, и юноши, и мусор бесчисленный называют только его имя. Чем дальше, тем больше сил становится у него. И скоро разве одолеешь его? К е р и м. Правильно, молодежь сейчас знает не символ веры, а Абая. Не молитвы, а Абая заучивают. Так что может быть лучше того, как повернуть такого Абая на истинный, наш путь? А з и м х а н. Абая ты так не возьмешь. Все больше крылья растут у него, все больше его стая.

К е р и м. Стая? Стая рассеется, не долго.

А з и м х а н. Не уйдет сам, не рассеется и стая. Не потому ли я говорю, чтобы взяться за него? К е р и м. У меня борьба идей с Абаем. Но личности, жизни его я не враг. Поговорим после полнее. А пока запомни, этот ужас я не позволю вам.

Д о л г о п о л о в. Керим, ты все с Азимханом. Надеешься, что этот человек европеец, образованный. Я знаю. Но европейская культура порой бывает и двуострая. Как бы не был полон, именно его губернаторский арсенал. Запомни... (Смеется. Выбегает шумная молодежь. В центре — Карлыгаш, Магиш. Карлыгаш ведет Абдрахмана. За ними Баймагамбет, Долгополое отходит к ним.)

К а р л ы г а ш (молодежь отходит. Карлыгаш отвела Абдрахмана одного). Родной мой, посмотри-ка на меня. За кого же ты принимаешь Магиш? Иль твои деды, твои бабушки не были женихами и невестами? Ты забыл обычаи своего народа. Не раз, не два приезжает она. Выходит, не ты жених, а она, не она невеста, а ты, так что ли, несуразный! (При всех.) Жигит наш стыдливый или раскрыть ему лицо? (Смех.) Ну вот, здоровайся! Как по вашему обычаю? Обнимаетесь, за руки беретесь, как там? Ну!

А з и м х а н (смеется). Ну, дружок!

А б д р а х м а н (здоровается с Магиш). Господи, не дети мы, а взрослые люди, ну разве не требуется, чтобы мы познакомились, сошлись поближе, узнали друг друга лучше? Для чего они все сводят (роднят) нас, Магиш? Неужели они правы? М а г и ш. Они не правы, Абиш. Вы сказали верно. (Карлыгаш.) Сколько не родни, близкий будет близким, а чужой останется чужим. К чему все? Пусть судит сердце каждого. Отступит иль решится — пусть человек знает сам. А з и м х а н (притворно, насмешливо). Напрасно же ты полагаешься на его сердце, Магиш. Думаешь, это бедное сердце на воле, а не в плену? Кстати, Абиш, как же осталась в этот раз несчастная Вера Павловна? Опять со слезами? (Смеется, общее молчание.)

М а г и ш. Что он сказал?

А б д р а х м а н (по-русски). Азимхан, не шути с огнем. (По-казахски.) Ты даже не умеешь быть и порядочным курдасом (сверстником). Шути, но не черни, не клевещи на людей. М а г и ш. Грубо сказал, но сказал правду! (Закрыла лицо, неудобное молчание.) Б а й м а г а м б е т. Уай, дети, послушайте. Сказано дат, ответствовали — скажи свой дат. И я расскажу об одном пленнике.

А з и м х а н. А-а, отлично, расскажите, говорите!

Б а й м а г а м б е т. Когда-то некий принц, путешествуя, прибыл в Петербург. Приехал и попал ко многим красавицам в гущу, и вот одна благородная девушка возьми да влюбись в него.

А з и м х а н. Говори, продолжай, Баке, и так, влюбилась прямо в него самого... Ну! Б а й м а г а м б е т. Прошло некое время. Девушка влюблена в принца, но мысли принца...

Б а й м а г а м б е т. А мысли принца, мечты его на родине. Там, на родине, оставалось лучшее в мире создание — возлюбленная его, о ней были мечты. Но что делать? Он в плену в Петербурге, опутан...

Э р к е ж а н. Да перестань же, Баймагамбет.

Б а й м а г а м б е т. Ни кандалов, ни цепей. Но страсть и дружба той бедной. И этим он связан. Был это настоящий плен. И вот однажды ночью принц слышит явственный зов возлюбленной с родины. "Я жду тебя, где же ты, мой нареченный" говорит этот голос печальным напевом. И воспылало сердце в нем, вскочив с постели, он помчался, далеко-далеко полетел он к своей любви. А та бедная влюбленная, узнав о потере своего принца, в тот же час покончила жизнь самоубийством.

Б а й м а г а м б е т. Как быть, если зовет душа свою любовь? Не признавать плен за плен, не признавать и огненное море, и смерть в пути, а лететь на зов души — говорит мудрая легенда с тех то пор! Д о л г о п о л о в. Да-а! Правильно, Баке! И такой был пленник! И верно, что это одно из очень древних сказаний.

К а р л ы г а ш. Да брось! То один шатается, то другая колеблется! Молчи, только молчи! Я сама уже нашла лечение. Достань мне пучок волос с его головы. Сегодня по пути я была у баксы (у колдуна). Вот я его возьму в работу по-настоящему. Как корову, мычащую у чучела погибшего теленка, пристегну его к тебе. Вот увидишь, молчи и веселись! (Отходят. Вышли Абай, Айдар, Кокпай, Раис, Зейнеб, Керим и Магавья.)

К о к п а й. Обещает на скаку взлететь на горы. Приветствуй, Айдар, хороший взмах. Раис, не правда ли хорошо?

Р а и с. Да оставьте, вовсе не хорошо.

К е р и м. Ну а чем не нравится? Сказано "Легкомысленные хвалят преждевременно, а ветрогоны принимают их хвалу всерьез".

К о к п а й. Да брось, друг. (Раису.) Как ты, старец, скажи сам. Р а и с. В скачке его свищет буйный ветер, я нахожу в нем сходство с Жанеке. Говорю про Жанака знаменитого. Поздравляю, Айдар. Брось всякие толки. Буду петь я сам, только помоги заучить. М а г а в ь я. А довольно. Понравилось Раису, так приветствую по-настоящему.

К е р и м. Если бы я взялся, написал бы вовсе не так.

А й д а р. Керим, это уже вовсе не справедливо. Если бы я писал только копию с твоего, то не был бы и Айдаром. (Смех.) А б а й. Жизнь - это скачки на интерес. А мир жюри — распределитель призов. Говорю о состязании искусством. Это не состязание Эрдена. А скачки на благо. Но в них состязаясь, будь так же и справедлив. Не в копоти души рождается кристальное, красивое искусство, а в правдивом чистом сердце. Пусть это состязание не сводится к тому, чтобы хватать опережающего за повод коня (пусть это состязание не будет хватанием за подхвостник со словами: "Зачем опережаешь меня?"), а пусть это будет тем, что ты подгоняешь себя, говоря: "Почему я отстаю?". Состязание не порок только в этом случае. (Видит Зейнеб.) Да постойте, вы дали бы послушать Зейнеб и услышали бы ее оценку. Ведь много гордых слов родилось в том гнезде, откуда она!

М а г а в ь я. Но что-то этих слов не слышно ведь, отец!

К о к п а й. Да, почему не раздается клекот в поднебесье, и почему не слышим его эхо? А б а й. Дети, вы будьте осторожнее с колыбелью и предками Раиса и Зейнеб. В самом деле, кто был равен Марабаю, ведшему песню как вожатый тысячного табуна? (верной поступью шествовавшему вожатому?) Кто родился как Махамбет, подобный молнии разящего нара (одногорбого великана)? Не взошли их дни, не дошли еще до всех, но помнить вы должны, что по Яику злато, по Алатау алмазы залегли в недрах ваших.

А б а й. Бухар? Но ведь он подобен верблюдице, стонущей, наступая на повод, ведь много оглядок у него на ханов и торе. Это же дойная верблюдица ханов! Стихи вы пишете не для себя, а для народа. Так отдайте Раису и Зейнеб, пусть рассудят. З е й н е б. Абай, ты сам сказал о гордом слове и дал оружие мне в руки. Так дай, я изложу свою тяжбу прежде всего против тебя самого. А б а й. Я хотел направить тебя на молодежь, а ты целишься в меня. Но что же поделаю, говори. З е й н е б. Сказать, о чем говорит сильный? Говорит о насилии своем над бессильным. О чем говорит бессильный? Говорит об обиде, перенесенной от сильного. На этот раз я спорщица за свой пол. Вот вы, акыны во главе с Абаем, поете о многом. И хорошо поете. Но помните ли, что в одном-то месте прихрамываете вы все?

Р а и с. Да, какое же это место, родимая?

З е й н е б. А вы поете "люблю, да сгораю"... Но на глаза-то, видно, вам попадаются все только хорошие знакомые, да приятельницы ваши. Почему же не видите вы всех плачущих девушек, всех жесир в стенании?

А й д а р. И верно, с каждым новолунием о старой неизбывной печали молится мать. Над обрывом убивается девушка. В трауре черном как ночь плачут вдовы о сгоревшей жизни. С детских лет видя это все и убиваясь с ними, как же стерпеть все, Зейнеб? А б а й. Ты прав, Айдар. Она действительно нашла нашу брешь. Зейнеб, так вот Айдар сегодня закончил хорошую песню под названием "Энлик—Кебек". Прослушав эту песню, я сегодняшний день считаю одним из радостных дней своих. Сказано: слабокрылый птенец пусть наглотается пыли, но пусть постигнет полет. Сегодня он взвился в небо и доказал, что окрепли крылья. Если раньше Энлик и Кебек погибли от зла, сегодня Айдар подобен возвращенному к жизни Кебеку. Из тех тягостных дней он вернулся с кладом. Это и мое поздравление вам, Айдар и Ажар, и вам, искренние друзья их. Одно рождение здесь принесло еще другое рождение вдобавок. А Зейнеб, увези приветом от нас на этот раз вот эту песню.

А й д а р. Абай-ага, вы же совсем раздули меня. (Абай разговаривает с Раисам и Зейнеб.) К е р и м (Айдару). Надо быть искренним, я не вижу этих достоинств в твоей Энлик.

М а г а в ь я. А чего ты хочешь, Керим? В чем недостаток?

К е р и м. Да бросьте же. Отнимаете жесир у этого рода, да поносите его предков, куда вы идете? Что скажешь перед народом? За что же оскорбляем его честь?

Б а й м а г а м б е т. Э-х-е-е. Сказано дат, ответствовали — скажи свой дат. В некоем государстве под названием Германия жили два кюйши (слагатели музыки) Мацар и Салгери. У Мацар душа излучала свет, из-под пальцев текли медовые струи звуков, и был дар в нем, излюбленный самим богом. Трудное для прочих было легким для него. А Салгери, Салгери был кюйши по старанию, карабкался вверх. Но сколько не старался, далеко опережал его Мацар. И вот в один из дней многих пришел Салгери к Мацар, и тот играет ему свой новый кюй. Он сложил его по заказу человека, одетого в черный чапан. Салгери был опьянен этим кюем. И сказал: "О господи, даешь ли тому, кто молит, или даешь тому, кто смеется над мольбой? Если за молитву, ты дал бы мне? Как ты глумишься надо мной", — сказал он в терзании, и пришел к одному решению, решению злому. Заколов барана, он зовет к себе на бешбармак Мацар и убивает его, подсыпав яду. И с тех пор осталось мудрое изречение: "жестока, как яд, зависть".

А б а й. Бросьте вы это... Нет нравов тех времен в этой среде. Знайте меру. (Молчание.) Д о л г о п о л о в (встал, с пиалой в руке). Друзья, если позволите, я скажу два слова.

Д о л г о п о л о в. Есть один древний обычай моей родины: в такой день радости таких счастливых юных, как Айдар и Ажар, поднимают чарку в знак почтения их. Это называется тостом. И вот прежде, чем поднять заздравную вместе со всей компанией, я скажу еще вот о чем... (Слышен грохот повозки с колокольцами. В юрте недоуменные вопросы: "Кто это? Что там? Откуда?.. " И тут же с окриком: "Отойди, отстранись ", быстро входит рассыльный — атшабар. На груди огромный медный знак, через плечо висит огромная сумка.)

А т ш а б а р. На улице ждет болыс (управитель)! Долгополов, срочно требует тебя. Есть спешный приказ. Д о л г о п о л о в. Сейчас. (Гостям.) Не обессудьте, друзья. Я сейчас вернусь и закончу свой тост.

А б а й. Что это, в чем дело?

Д о л г о п о л о в (собираясь уходить). Гм, ссыльный Долгополов понадобился властям, известно же. Не о сватовстве, конечно, речь, Абай! (Смеется и уходит.) А б а й. Что там за дело? Узнайте, пойдемте узнаем. (Встает. С ним вместе встают, уходят все, только Айдар задержал в юрте Керима.)

Явление А й д а р. Керим, при этом торжестве, да при людях я воздержался давеча. Мне кажется, что ты недоволен мной. Объясни же толком.

К е р и м. То было только наскоком. Сказано и ушло ветреное слово. А что ты делаешь? Ты ставишь клеймо, что не срубишь и топором. Кабаном прозвал. И этим клеймом ты жжешь кости этого народа. Этот род тоже имеет честь, имеет достойных предков. Ты идешь набегом на него. И дойдет до тебя проклятие (каргыс) народа. Не уйдешь от этого. Я не прощу тебе это. Не простит аруах. И дойдет проклятие (каргыс) аруаха. А й д а р. Керим, я, кажется, узнаю тебя только сейчас. Узнавая, я поражаюсь. Услышав все твои речи на суде, я оставался в большом колебании. Пусть же будет правда за правду. Оказывается, когда ты подставил под удары Жиренше вначале спину Айдара, а затем спину Абая, ты это сделал не по причине неопытности, а сознательно. (Входят Ажар, Карлыгаш.) К е р и м. Прекрати гнусную клевету. Ты хочешь ранить и мертвых, и живых этого народа? А й д а р. Абай-ага считал, что ты струсил перед Жиренше и заперся только потому. О дорогой Абай-ага, тебе-то верит он. К е р и м. А-а, ты уже отколол род от рода, теперь осталось отколоть брата от брата? Добрался втихомолку и до этого! Так пусть аруах не будет аруахом, если не проклянет тебя. Пусть же проклятие не будет проклятием, если не сразит тебя. (Подбегают Ажар, Карлыгаш.) А ж а р. Айдар, родной. Неужели ты хочешь хороший день омрачить этими скверными речами? Довольно, оставь, уйдем отсюда.

А й д а р. Стану рабом твоего суда, Ажар, милая! Прости, ошибся. А ж а р (Кериму). Керим, и ты нашел же слова! Что ты выдумал? (Уводит Айдара.)

Явление К а р л ы г а ш (подсев к Кериму). Каин мой, родной, хороший мой Каин. Чем ты расстроен? Или задели шутки этих, да подавиться им? От чего такой суровый? Оставь же... (Керим молчит.) Дай насыбай! (Запустила руку в карман Керима, вынула флакон с ядом и, не глядя на него, вынимает пробку, хочет положить на ладонь. Сама продолжает говорить.) Ведь это благословенный день хорошего друга, сверстника. (Посмотрев на флакон.) А какой же хороший рожок у тебя... мне бы... (Уже подсыпает на ладонь.)

К е р и м (оглянулся, накинулся на флакон). Ой, постой! Дай сюда! К а р л ы г а ш (испугалась). О-о, подавись... Как я испугалась! Да не возьму твой рожок.

К е р и м. Это не насыбай, а лекарство мое. На насыбай. (Дает рожок, она заложила насыбай и уходит. Керим один. Перед ним чашка с кумысом. Он держит флакон с ядом, смотрит пристально.) В чем вина черной ночи, родившей отрока на радость? В чем благо ясного дня, если гаснет жизни свет? Жестокость не кошмарная ночь, если она рождает добро. Разве не рождает черная земля золотистое зерно? Не каждая кара утрата. Есть кара, исцеляющая рану. Я не кляча истории. Сегодня я у перевала. Путь заблуждений, ты остался позади. Прощай, мне не вернуться к тебе. (Пауза.) А ты пошел упрямой дорогой! Вина за тобой, нет меня больше для тебя. Иду по новой стезе, об ином мечты мои. Не ты, а я поведу народа караван кочевой. И расстаюсь вот с тобой. (Смотрит на флакон.) Ты клином стал для расставания. В нужный час подоспел. Не легко распадается, что срослось. Только разрывом отпадет и неизбежно заструится кровь! (Быстро подсыпает яд в одну пиалу, размешивает. Заглянул в дверь Азимхан, видит флакон в его руке.)

А з и м х а н. А это что?

К е р и м. Сумел же ты бурдюк (торсук) приторочить к седлу. Быть ребенком, так быть тебе.

А з и м х а н. Но ведь и сейчас даже напали все и забодали тебя! К е р и м. Так я помучился в гневе и вот прогнал все дурные мысли. Это проклятый яд твой! Так вот убедись сам: не повредит, а исчезнет он. (Раскрыл флакон, рассыпал на костер а флакон бросил прочь. Входят все ушедшие недавно. Абай, Керим и Айдар сидят рядом.)

Явление Д о л г о п о л о в (подняв снова свою пиалу). Друзья, есть приказ, и я удаляюсь из этих краев.

Д о л г о п о л о в. Это ничего, родные. Я не уеду, не окончив своего тоста. Потому что я никогда не забуду друзей своих, как Абай, братьев и сестер, как Айдар и Ажар, сохраню свою благодарность вам. В каких бы чужбинах я не скитался, мои лучшие пожелания, моя дружба с вами. Не даром самыми дорогими днями моей ссылки были дни, проведенные среди вас. Двое дорогих младших друзей вашего круга дали мне повод высказать эту мою благодарность. Пусть же они найдут долгие дни счастья. Давайте поднимем за Айдара и Ажар! (Целуется с Айдаром, люди поют, Айдар подсел снова к Кериму.) К е р и м. Не много, а мало было нас. Снова один из лучших друзей уходит от меня. Те слова сказаны были в гневе, грязные слова. Давай же забудем. Пью за радость твою, на, пей же, Моцарт! (Подает пиалу с ядом. Айдар выпивает.)

Д о л г о п о л о в. Ну теперь я еду.

А б а й. Федор Иваныч, мне нужно обменяться с тобой словами. Идем, провожу тебя. (Обнялись, уходят вместе.)

Г о л о с а. Идемте, идемте, проводим все!

К о к п а й. Достойный! Родится сын, пусть родится вот таким. И бровью не поведет. Благословляю мать, родившую такого смелого сына. Идемте. (Уходят все. У двери задержались только Айдар и Ажар.)

А й д а р. Он сказал: "Отколешь брата от брата" и наложил печать молчания мне на уста. Уже больше не вымолвить мне.

А ж а р. О боже, достигла ли я мольбы своей? Ты принял слезы мои? Айдар, сердце мое! (Обнимает.) А й д а р. Ажар моя, жизнь моя. Теперь нет преград нашему счастью. Только бы долго... Ажар (целуя). Аминь, долго... Айдар. Долгого счастья нам... (Целует.) Ажар. Создатель!

Часть сцены — внутренность юрты Айдара. Поодаль видны верхи других юрт. На улице на коврах — Эркежан, Магиш, Магавья, Кокпай. В юрте прежние украшения. На высокой кровати лежит при смерти Айдар. Возле него Абай, Абдрахман, Ажар.

А й д а р. И это к несчастью моему. (Пауза.) Абай-ага, протяни руку мне. (Абай берет его руку.) Брат сердечный, тяжело мне, близко... А ж а р. Боже, где милость твоя? Мало ли было тебе слез моих. Со сгоревшей жизнью, траурное небо одно видела я. Только единственная светлая звезда моя. И ты помчалась, чтобы покинуть меня. Зачем мне жизнь без тебя?

А б д р а х м а н. Ажар, успокойся, родная.

А й д а р. Взялась за руку мою и пошла в огонь. Дни краткие, кратчайшие, проведенные с тобой, были днями без теней, безвинные. Ни сумерков, ни ночей не было в них. Это был один сияющий день. О-о, почему же только один день? Где справедливость? Ни на один миг не хмурились брови. Что мне сказать кроме благодарности? Что послать мне? А ж а р (падая, обнимает его). Не-ет, не умрешь, не угаснешь ты, свет мой. Не поминай, не говори! Не уйдешь, не отстану я. Чтобы терпеть эту ужасную кару, мы не провинились, господь, перед тобой. (Безмолвно припала к Айдару. Плачет и Абай.) А б а й. О негодная судьба, как завистлива ты! Как несправедлива и жестока! (Молчание. К поникшим людям на улице подходит быстро Баймагамбет, снаружи доносятся громкие голоса.)

Т а к е ж а н. Он не остановится. Зачем остановится он? Приехал за сестрой! Держать все в неизвестности, что это за издевки Абдрахмана? А б а й (в юрте). Абиш, иди, уйми же, какой же это злодей там! (Абдрахман вышел на улицу.) М а г а в ь я (Такежану). Господи, Такежан-ага, кто же вы? Ведь при смерти лежит, умирает Айдар!

А б д р а х м а н. Тише! Замолчите же. Что вы за люди?

Т а к е ж а н (Магавье). За потерю Айдара, чужого плачете. А вон уходит ваша невестка родная. Почему же не думаешь об этом?

А б д р а х м а н (Магавье). Да прогони, Магаш, этого злодея. Зачем он здесь?

А б а й (выходя). Что же вы, люди?!

М а г а в ь я (Абдрахману). Нарымбет про Магиш говорит: "Довольно издевок, уведу!" А б д р а х м а н. Ужас! И перед лицом этой смерти! Гони, гони тогда, прогони всех!

А б а й. Знаю. Я пойду сейчас. Но и для Магиш это час ожидания смерти. Уйдет сейчас, уйдет навсегда. Довольно. Нужна справедливость к ней! Что скажешь ты?

А б д р а х м а н. Отец родной, вон Айдар лежит при смерти. Потеряешь его. Так же и я, не житель этого мира. И я приговорен к смерти.

А б а й. Родной мой, что слышу я!

А б д р а х м а н. У меня туберкулез. И он побеждает. Гасну я, знаю. Как решусь сделать несчастной Магиш? А б а й. Вся надежда моя... Вся сила моя! Два крыла моих! Отнять двух милых мне! О какая же злодейка ты, жизнь! А б д р а х м а н (с объятиях отца). Несправедливая природа! Если это конец, так зачем же создала ты меня? Смерть не страшна мне, ага! Но как быть с летами, гаснущими, не успев разгореться? Плоды своих трудов я мечтал посеять в среде народа своего. Дорогой отец, я мечтал оправдать воспитание твое. И вот кончается мой путь. Я таков же, как Айдар. А б а й. Родимый, знать нет вины за тобой. Но не виновна и Магиш. Пусть хоть она не проклянет. Откройся ей. Пусть она простит, простись с ней. Иди! (Абай рыдает удрученно.)

А б д р а х м а н. Магиш, подойди сюда! (Вдвоем.) Не время для этих разговоров, ты видишь. Но Нарымбет не хочет жалеть. Родная Магиш, у меня нет ни капли вины перед тобой. Наоборот, познав тебя поближе, я рад всей душой за то, что верно мне такое создание милое. Радуюсь и благодарю тебя. Но безжалостна судьба ко мне. Сейчас я открылся отцу. Был вынужден. К горю его об Айдаре прибавился еще новый удар, и вот видишь, как он удручен. И тебе раскрою эту правду свою. Я болен, болен неизлечимо. Осталось немного дней моих. Был бы создан для счастья, для жизни, я не избрал бы никого, кроме тебя. Но угасая сам, навлечь болезнь на тебя, вести к несчастью и тебя, я не в силах. Не осуждай, а прости меня. М а г и ш. Абиш, я думала, ты не узнаешь, не задумаешься обо мне. Вижу, все было в тебе. Но я любила бы, если даже и не думал ты обо всем. Твой недуг будет и недугом моим. Вся душа моя предана тебе. Не жду ни одного луча от жизни иной. Я остаюсь около тебя больного. Ты все для меня. А б и ш. Магиш, моя жизнь коротка. А ты молода еще. Перейдет моя болезнь — опасно и тебе. На смерть ли я поведу тебя? М а г и ш. У меня нет иной жизни без тебя, Абиш! Смерть не страшна. Не отстраняй меня, жених мой! (Плачет.) А б и ш. Милая моя, как близка ты мне! И от смерти жалею тебя... угаснешь ведь! Но как уступлю для жизни иной? Магиш моя, светило кратких дней моих! (Обнял ее и плачет. Вышла Зейнеб, она с Эркежан входят медленно в юрту Айдара.) З е й н е б (склонившись к Айдару). Свет мой, Айдар! Запомнила и была упоена я песней твоей. Достойный сын, рожденный для блага народа, заискрился ты на миг, неужели несчастье бедного народа уводит и тебя? Куда ты уходишь? (Айдар молчит. Женщины плачут тихо. На улице к одинокому Абаю подошел Керим, во время слов Зейнеб он что-то говорил Абаю.) К е р и м. И вот, Абай-ага. Приехал проведать Айдара и приехал, чтобы проститься с вами перед отъездом. Еду в путь, в долгий путь собрался я. А б а й. Постой, разве не видишь Айдара?.. Грудь моя полна скорби... И мыслей нет сейчас у меня... Где я остаюсь? С кем же остаюсь?.. (К сидящим на улице подошли Баймагамбет, Орман, Азимхан.) К е р и м. В возне за очагами семей и аулов проходят и мои дни. Увижу народы, кроме казахов, объеду страны мусульманские, узнаю, чем дышит мир. Привезу и для вас. Оправдаю ваше воспитание. И во мне много мук. Множество пороков и грехов за мной. Смою, став человеком. Я тоже птенец из твоего гнезда. Направлюсь в дали, и найду пути для себя и для народа моего, так смою я. (Шум за сценой, вышел Нарымбет.)

О р м а н. Эй, Нарымбет, какой же ты человек? Какой же ты гяур? При смерти лежит вон Айдар. Азимхан, почему же не укрощаешь, это ты опять?

А з и м х а н. Да брось, дорогой! Не задевай!

Н а р ы м б е т. Что ж, если умирает? Проклятие, проклятие сразило! Пусть узнают, как доходит проклятие! (В сторону.) Это не настоящий плач! Настоящий еще впереди для вас!

А б а й. И эту собаку, такого безжалостного хищника и злодея хотят избрать управителем. Ненавистный Такежан, это ты хочешь, чтобы он правил народом! А й д а р (приходит в себя). Проклятие! Проклятие? Кто сказал? (Приподнимаясь в испуге.) Где я слышал? И раньше ведь я слышал это однажды! От кого слышал? Проклятие? Зови, зовите же Абая-ага! Э р к е ж а н (подбегает к Абаю), Абай, просит вас! Идите, что-то сказать хочет вам.

А б а й (подходит к Айдару). Что скажешь, Айдар, родной мой? А й д а р. Абай-ага... Умирает ли человек от прок... проклятия? (Азимхан и Керим так же подступили к больному, стоят рядом с Абаем.)

А б а й. Нет, милый, это слова, никчемные слова!

А й д а р. Тогда... (Слабеет, начал падать на подушку.) Тогда... Конец... О-о... (Поднял ладони в сторону Керима и Азимхана.) Не верь, не верь... (Падает.) А ж а р. Что сказал? Господи, что же сказал? Ушел, не досказав свой арман! (В тяжелом страдании отходит Абай.) Отчего твоя гибель? Где искать? Где искать мне, мой единственный? К е р и м (Абаю). Про этого, про Азимхана он сказал. Он ненавидел этого гнусного... Надо бы удалить его. (Орман слышит эти слова.) О р м а н (Азимхану). Эй, друг, стервятник черный на запах смерти летит, уйди, уйди же ты отсюда. (Выводит на улицу.) А з и м х а н (про себя). Узнаете еще... Настоящий плач ждет вас еще впереди. (Орману.) Погоди же ты, раб! О р м а н. Сгинь с глаз! (Выгнал. В юрте подавлены горем, молчание. Айдар умирает. Абай, не выдержав, вышел на улицу, сжался с рыданием.) А б а й. Что же сказал? С какой загадкой ты ушел, дорогой мой? Арман твой ты унес в груди. А жизнь твоя, скошенная в побегах, светильник твой угасший, не разгоревшись во мраке горестей моих, — остались арманом во мне, в моей груди. Как стерпеть мне, где сил взять мне? К е р и м. Не терзайтесь же, пожалейте себя и нас, Абай-ага. Бессмертного не создал ведь господь.

А б а й. Куда исчез? Куда ты ушел, Айдар мой? Кто же опора мне? К е р и м. Перед лицом тяжелой утраты, клянусь тебе, Абай-ага, клянусь заменить тебе Айдара твоего. Не плачь же, не терзай же себя! (Пауза.)

Три ряда юрт выставлены прямыми улицами. Аулы ожидают начальство из города накануне выборов. Юрты - в большинстве разукрашены, расшиты аппликациями, снаружи белые отау (юрты для молодых). Вдали синеют горы, широкие жайляу. По сцене суетливо мечутся волостные управители, бии, старшины и атшабары. Распоряжаются об убранстве юрт. Торопливые бестолковые движения у некоторых. Выходит группа волостных управителей и биев. На них халаты, расшитые галунами, и парчовые, на груди должностные знаки. Смотрят вдаль.

2-й волостной. П-а-ай, сам прошел благополучно и, смотри-ка, как торжествует! 3-й волостной. Послушайте, если только мой нос умеет что-нибудь чуять... то...

3-й волостной. И по выборам едет человек-то очень кстати. Как бы Эрден ваш не взял теперь в мертвую хватку.

1-й волостной. И хорошо! Раз начальство, нужен такой почет. Ой, да кто это скачет около первой повозки-то? Да это бедный!

3-й волостной. Да ну, подумаешь, негодяй-то твой! Да он голову снимет вместо того, чтобы волосы стричь.

1-й волостной. И ладно. Ведь он оказывает начальству мое же уважение! 2-й волостной. Э-эх, бог мой несуразный, когда нужно похвастаться волостному. Знать, из-за шести холмов он что-нибудь приволочет, да? (Смеется.)

Все. Идем, поскорее, встретим, встретим вас! (Снимают малахаи и шапки, берут подмышки и засеменили разом. Выходят Эрден, Жиренше, Нарымбет, Такежан.)

Ж и р е н ш е. Наш-то наш, но ведь большой стал он. Советник, у губернатора советник, говорят о нем, да? Т а к е ж а н. Но разве не видишь, как по выборам-то едет? Конечно, не меньше советника.

Ж и р е н ш е. Что молод? Есть, значит, на роду! Марка! Тока — знатное племя. Ведь оттуда он!

М е с. Што! Да ведь там мутят уже и народ, и выборщиков (пятидесятников — елу басы).

М е с. Да говорит, не выбирайте в управители Нарымбета. Он не пожалеет народ, и вы будете плакать завтра, зарыдаете. Это не человек, а хищник, говорит, да все прочее.

Ж и р е н ш е. А всех собрал выборщиков? Всем говорит?

М е с. Нет, не всем. Но четверть будет и сказал, что будет говорить со всем их сбором.

Э р д е н. Э-э-й, моя речь к тебе. Он родной брат тебе, так я богом данный сват твой. Уймешь его? Что скажешь на это? Т а к е ж а н. О, Эрден, разве не он давно перестал слушаться меня? (Следовать за мной?)

Э р д е н. Так советуешь биться на смерть? Но развяжи тогда мне руки! Т а к е ж а н. Я поговорю с ним. Еще один и последний раз отбуду я долг родства.

Э р д е н. А не уймется как?

Т а к е ж а н. Не уймется, так делай, как умеешь. Довольно с меня, извелся и я. Э р д е н. Будешь говорить до конца, так передай и вот еще — пусть прекратит и уберет ноги прочь. А не то на этот раз несдобровать ему. Я сегодня в теле. Пусть запомнит. Вот мой ответ. Вон идет и Азимхан. (Выходит Азимхан, все приветствуют его радушно.)

Э р д е н. Поздравляю тебя с повышением. (Поздравляют и Нарымбет с Такежаном.) А з и м х а н. Дай бог, спасибо. Ну, как чувствуете себя? Нарымбет, как ты? Правда ли, что на этот раз Чингисская волость намечает тебя? (Эрдену.) Это точно?

Т а к е ж а н. Обид нет, и я решился сдать из своих рук.

Э р д е н. Вот всей родней выпросили у Такежана именно ради Нарымбета. Много натерпелся обид Нарымбет.

Ж и р е н ш е. Эх; дорогой, разве умеет слушаться народ нелепый? Откуда быть ему заодно?

Э р д е н. Абай мутит народ, опять он зачинщик раздоров. Да и что смотрят власти, не пойму и этого. А з и м х а н. Зачем вам осуждать власти из-за Абая? Вот я вам скажу, что Абая ненавидят власти, начиная с самого губернатора.

Ж и р е н ш е. Ну то-то, да господь благословит вас.

Э р д е н. Хорошо, дорогой Азимхан, спасибо тебе. Этих твоих слов довольно мне сполна. А остальное предоставь мне самому. А з и м х а н. Да это же всегда было так. Только ведь опасались его влияния в степи. А сейчас вот настоящим знатным человеком станет не Абай, а другой.

Э р д е н. Ну, а кто он?

А з и м х а н. Это известный вам самим Керим. Сегодня должен приехать и он. В этом своем путешествии он объехал много стран, виделся, беседовал со многими крупными людьми, и много авторитета и веса приобрел он.

Ж и р е н ш е. Да ездил-то он в Мекку?

Э р д е н (смеется). Ну эта Мекка-то святая, она хороша, но ведь это та Мекка, куда ходил и наш этот Купшекпай, А проклятый Купшекпай хоть и был там, а все же и ныне питается шерстью и ходит кошмой. (Смеются.) А з и м х а н. Нет, у Керима пути другие. В конце-то концов вы сойдетесь, по-моему, с ним. И увидите, что он пойдет далеко.

Т а к е ж а н. А что, Керим и властям известен, и у них в почете? А з и м х а н. Нет, пути властей ведь узкие пути. Власть, власть не знает достаточно... (Выходит Керим, его приветствуют все, встречают с почетом.) Э р д е н (стоя один, поодаль, посмеиваясь, говорит Кериму). О создатель, недаром говорят "будто приехал из Мекки". И молодого жигита чтят, как старого аруаха, да? (Здоровается, посмеиваясь.) К е р и м. Эреке, сказано ведь "не говори о том, кто много жил, а говори о том, кто много видел..." А вы, почтенный, все неизменно думаете: "За очагом я сам, кто же иной, как не я сам?", да?.. (Смеется.) Да, кстати, у меня есть разговор с Азимханом и помимо вас, так дайте мне его одного...

А з и м х а н. Я только приехал. Но уже все слышал, знаю. Эрден, видно, силен по части выборщиков. Думаю, на этот раз будет утоплен твой родственник Абай. К е р и м. Азимхан, я спешил сюда только по поводу его. Сказано "не попадайся в борьбе под глухого". Я же знаю этих людей! Пусть Абай проиграет на выборах, и победят его знатные люди из родовитых. Но Абай-то сам нужен для нас. И насколько нужен, ты даже не поймешь сразу. Но я тебе сказал, что не одни казахи, а всем мусульманским миром мы вступили в единый путь. Абай особенно нужен для этого. Я во многих местах дал обещание привлечь Абая в этот лагерь. Пойми и подумай о конечных целях, дорогой! И смотри, чтобы не случилось что-нибудь с Абаем. А з и м х а н. Мы и договориться не успели, а ты уж приказываешь, кажется... (Смеется.)

К е р и м. Что бы ни случилось, я вверяю совести твоей, понял? А з и м х а н. Посмотрим, ты сказал достаточно. (Керим уходит, вышел Эрден.)

Э р д е н. Уамяй-ау! (Ишь ты, ишь как!) "Конь на привязи кружится вокруг своего кола". Я знал. По правде говоря, и Такежана я снимаю с должности из-за этого, из-за таких оглядок. Но только, Азимхан, дорогой, ты этому больше не раскрывай моего нутра. Ну идем же домой... Эй! Ведите начальство. (Жиренше, Такежан уходят с Азимханом. Эрден удержал Нарымбета.) Стой! Пока руки не в ходу, нет и удачи. Понял?

Н а р ы м б е т. Ну и так?

Э р д е н. Выборы завтра. Но все решает сегодняшняя ночь. Есть же ведь эти у тебя, кому жизнь не жалка! Сейчас же держи их наготове.

Н а р ы м б е т. Все будет точно, Эреке!

Э р д е н. Мес! (Подходит Мес.) Пусть будут готовы эти. Время наступает. Понял? М е с. Точно, Эреке! Не сомневайтесь! (Уходят. Вышли Абай, Даулет, Орман, Кулайгир.)

Явление А б а й (седеющий, исхудалый. Идет, разговаривая). Сыновья в гнезде, дочери на холмах стонут. Видели вы человека, кто бы подумал об этом? Кого вы видели, кто бы народ пожалел? Власти в сугробы загоняют, а родовитые истребляют, как бедствие джут. Как же пожелать еще одного безжалостного врага? Д а у л е т. Скажи, родной Абай! Об этом скажи. Эрден — матерый волк, Нарымбет — волчонок молодой. Приучает, готовит на набег. О р м а н. Хочет стать волостным, чтобы запустить кровавые клыки в тело народа. А б а й. Не остановлюсь я. Буду говорить с выборщиками. Не дадим избрать Нарымбета. Кулайгир, иди, передай им. Я имею слово к ним всем. В состоянии они выслушать меня однажды? Если да, то пусть соберутся все. Иди, принеси мне их ответ. (Кулайгир уходит, выходят, окружая Керима, Кокпай, Баймагамбет и несколько жигитов.)

Абай и Керим здороваются, обнимаясь.

А б а й. Ну как? Ты обещал пройти длинный путь, а в конце-то закончил хаджой (пилигриммом), да? (Смеется.) К о к п а й. Керим, не Керим, а хаджой стал, Абай-ага. Теперь и руку взять у него благодеяние... К е р и м. Абай-ага, стал я хаджой, но не Купшекпай. Я кроме благостыни и другие дары привез для вас.

А б а й. А, вот как? А что это?

К е р и м. Так!.. (Отделяется с Абаем, остальные отступают, скоро уходят, оставив только Абая и Керима.) Мы и после поговорим подольше. Пока скажу о том, что я думал передать вам при первой же встрече. В тот раз я был у шейх ульислама (преосвященного) и, кроме того, виделся и подолгу беседовал с лучшими людьми Турции, Ирана, Арабстана, Индостана и интеллигенцией российских мусульман, и так же с муфтием нашим виделся.

А б а й. Ну, о чем они говорят?

К е р и м. Они призывают к пробуждению ради народности, пробуждению всем Востоком.

А б а й. Бог мой! Разве сумеет спаять религия? Почему же у них турки и арабы проливают кровь во взаимной вражде? К е р и м. А вот объединимся и достигнем равенства. Объединяет только путь веры нашей, столп веры, государственность — говорят они. А б а й. О-о, да они и по сей день еще невежественны, господи! Разве через религию приходит равенство? Равенство настоящее приходит, по-моему, только через равноправную культуру. А культура разве у бедуина, до сих пор еще купающего своего ребенка в верблюжьей моче? Разве не на Западе она? Вообще в вопросах о судьбе народа, моя кааба не в Мекке, не на Востоке, а перекочевала уже на Запад. К е р и м. Вы за последние годы отошли, забыли ценности Востока. Я оспариваю у вас... А б а й. А я теперь перевожу Пушкина и Лермонтова. И народ знает Татьяну так же, как Кыз-Жибек, послушай! К е р и м. Именно, я спорю с вами за то, что вы преподносите их взамен исламизма народу, слушающему и читающему вас. Мой большой разговор... (Выходит Кулайгир.)

А б а й. Я сейчас! Ты иди! (Кулайгир уходит.) Большой разговор тоже есть только разговор. Поговорим еще потом. А у меня сейчас другая обязанность, обязанность перед народом. (Встает, Керим уходит. Абай собрался пойти, выходит поперек Такежан.)

А б а й. Ничтожную дружбу, неблагодарное родство я давно уже принес в жертву народного долга... Отойди! Т а к е ж а н. Так и я отбыл свой долг. Запомни. (Отступая.) Пойди! Иди! (Уходит.) А б а й (приостановился в раздумье). Что он сказал? (Зашагал, и когда он поравнялся со второй юртой, вышел человек из темноты.) 1-й человек (загородив дорогу). Отступи! Отступи! (Абай подался влево, вышел человек и оттуда. 2-й человек. Закрой глаза! Закрой! (Абай отступает назад и тут из темноты вышли третий, четвертый и еще несколько неизвестных.) Г о л о с а. Наступай, наступай! Уничтожить! Уничтожить с глаз! (На авансцену вышел Кулайгир.) К у л а й г и р. Абай-ага, Абай! (Увидев врагов.) Прочь, кто тут? (Бросается, но из-за первой юрты за спиною Кулайгира выскочил Нарымбет. Он ударяет кистенем и валит с ног Кулайгира. И тут же взвились камчи, кистени над головой Абая, сыплются на его голову удары. Абай падает. Суматоха, выбежали Орман, Даулет, Кокпай.) Д а у л е т. Абай! Абай! Родной! (Летят все трое на вы-ручку, враги напали и на них, завязался бой. Схватка. Выбежал Керим.) К е р и м. Ужас! Позор! Стой! Остановись! (Выхватывает Револьвер, выстрелил два раза. Враги отступили. Керим, Кокпай, Даулет наклонились над Абаем, лежащим без памяти. С другого ряда юрт, на край авансцены выбежали Эрден, Жиренше.)

Явление Э р д е н. То-то! Будь, что будет после этого! Давнишний мой недуг исцелен! О аруах! (Вбегает Мес.) М е с. Ой-бай, Эреке, берегись! Услышал, уже узнал народ! (Оглянувшись назад.) Вон идут! Толпой идут! Беги! Ж и р е н ш е. Ну пошли! Беги, отступай! (Убегают. Керим и Орман подняли Абая, поднесли ближе, уложили поудобнее. Ввалился народ.)

Явление Г о л о с а. Что это? Что произошло? О ужас! Какой же злодей поднял руку на Абая? О р м а н. Ничтожные, пошли бы жертвой следов его ног! Это собака Эрден, злодей Нарымбет! Где, где они?! Д а у л е т. Уай, народ! Для чего жизнь после этого, после Абая? Наступай! Лови всех! Бей, уничтожай и власть, и всю их свору! Режь всех! Гони! Наступай! (Народ пускается в погоню с криками: "Наступай! Бей! Убить!" Выбежали Карлыгаш и Ажар. Они падают, обнимая Абая.) А ж а р. Брат мой! Одинокий мой! (Орман и группа жигитов выволокли на сцену избитого Азимхана.) О р м а н. Вот тебе! (Бьет.) Будь не властью, а самим богом! Вот собака, в ком все зло! (Бьет, слетает шапка Азимхана, растерзана его одежда. Выбежал 1-й волостной.) 1-й волостной (загораживая Азимхана). Уай, араша! Я сторонний! Араша! Араша! Д а у л е т. У-у, отродье... в жертву вас всех, псы кровавые. (Берет за ворот волостного и хлещет камчой по голове.

Слетели малахай и тюбетейка у волостного. Народ избивает их обоих.) 1-й волостной (кряхтит в безумном страхе). Эх! Эх! Араша! (Даулет бьет по голове.) Эх! Араша! Араша!

К а р л ы г а ш. У, подавиться бы тебе! Секут самого, а он все "араша!" О р м а н (тащит Азимхана к Абаю. Народ толпится за ними.) Сейчас же перед лицом Абая родного заколю тебя! Заколю как жертву за него! (Вынимает свой нож.)

А з и м х а н. О брат мой! О дяденька! Сгину я, да сгину я!

А ж а р (хватаясь за Ормана). Орман, родной, прости меня! Одно только слово у меня к этой собаке! (Орман остановился.) Я нарочно приехала, услышав о его приезде. Умирая, Айдар сказал: не верьте ему. После не успела увидеть, он уехал. Есть арман — сомнение, раскалывающее мою грудь. Не эта ли собака виновна в смерти Айдара? Заставь же сказать об этом! Заставь сказать! О р м а н. У-у, злодей! (Рванул Азимхана, тот упал на колени.) Скажи! Говори, пока жив! Что сделал Айдару? А з и м х а н. Дяденька, рабом я стану! Пусть на огне сгорит душа моя, если я лгу, не я!

К е р и м (рванулся с изголовья Абая). Уберите собаку! Нет выборов! Высеките и прогоните прочь! Этот народ не позволит проводить выборы! Пусть власти винят себя, раз послали такого глупца! Гони! Прогоните прочь! Абай! Абай-ага приходит в себя! Уберите злодея! (Народ уволок Азимхана. Абай медленно приходит в себя. Все присутствующие после слов Керима следят за Абаем.)

Явление А б а й (его приподнимают Кокпай и Баймагамбет). Что произошло? От кого? Такежан! Такежан? Змея, ужалившая меня в моем гнезде! В объятии моем! Как мне остаться? Как мне жить в этом краю? Баймагамбет, веди, веди коня моего! Ухожу, ухожу совсем, навсегда! Нет больше меня! Веди, скорее веди меня! (Баймагамбет быстро подводит коня.)

Г о л о с а н а р о д а. Родной Абай! Куда нас покидаешь? На кого покидаешь? Что скажешь народу своему? Не покидай! Не уходи! (Абай на коне, народ удерживает коня.) А б а й. Бедный народ мой! К тебе нет упреков моих! Но что же осталось мне для жизни здесь! Прости меня, родной народ мой. И в последний час своей жизни я умру, моля за тебя! Но ты прости меня. Я ухожу! Веди!

К е р и м. Так задушусь я поводом твоим. (Стал на колени.) Душою я жертвую за тебя. Вот я лег под ноги. Растопчи меня! Перешагни через мой труп! (Бросился под копыта коня.)

Две комнаты зимнего дома Абая. Комнаты с богатым ковровым убранством, с кроватями с костяной резьбой, с пологами. Левая комната пустая, а в правой Магавья, Эркежан. Магавья исхудалый, больной, в руках у него рукописи Абая.

М а г а в ь я. Апа, вы не замечаете, как худеет и уже старится отец? Э р к е ж а н. И сам чувствует это. Как-то на днях он сказал: говорю не свои слова, смеюсь не своим смехом, все будто чье-то чужое говорит. М а г а в ь я. Вот и в написанном у него все больше горестей. Все это жизни яд, конечно. Э р к е ж а н. О-ой, милый Магаш, о ком мне говорить? Что мне сказать о тебе самом, худеющем тоже? М а г а в ь я. О апа, родиться от такого отца, как ага, и не суметь защитить его драгоценную голову, его совесть и честь? Какое же утешение и опора остались мне? Э р к е ж а н (вздыхая). Что поделать, что сказать мне? (Входит Магиш, в трауре, бледная.) Магиш моя! М а г и ш (села, закрыла лицо ладонью, вздохнула). Чуть вздремнула сейчас. Во сне пришел Абиш. (Плачет.) И точно как при жизни жалеет меня и говорит: "Магиш моя, что я поделаю с тобой!" (Плачет. Пауза. Выходит Абай.) Бог отвергнул (отрезал) мольбу, бросил в муки ведь меня!

Явление А б а й (видит Магиш, подходит к ней, обняв, ее приподнимает). Магиш, родимая, умершие, ушедшие создания сегодня и мое сердце облили кровью. Утешая тебя, успокаивая себя, я тут черкнул стихи. И там я сказал: "Не я ли самый несчастный, коль подумает Магиш!" Иди, прочти, чтобы хоть отвлечься. (Уводит ее. Но не успели уйти, как открылась другая дверь с улицы, входит, бодро приветствуя, Керим. Снимает зимнюю одежду, расчесывает длинную пышную бороду.) А б а й (при виде Керима). Сейчас! (Ушел с Магиш. Керим здоровается с Эркежан, Магавьей и вытаскивает из переметной сумы новые книжки. На груди у него золотая цепочка, одет на городской татарский покрой. Вышел Абай.) К е р и м (передавая книги Абаю и Магавье). Вот, Абай-ага, вот, Магаш, мои вещи начали уже выходить из печати. Подарки полагаются с вас!

М а г а в ь я (просматривая книгу). То-то книгу начал со слов "Помянем господа и пророка". А б а й (смотрит в страницы). Никто не говорит, чтобы не имели веры. Вера, это дело нутра каждого. Но вот почему же и на сей день, что ни стих, так непременно и пророк, и святые, и угодники? Да неужели так и не состарятся ветхие причитания из "Деяния пророков" (Киссасул — Анбия). К е р и м. Что вы, Абай-ага? Солнце всегда же ведь будет именоваться солнцем. Ислам разве может скрыть, что он ислам? И зачем скрывать?

А б а й. О чем говорят твоя книга, твое общество?

К е р и м. Книга моя толкует точку зрения моего общества. Убеждение мое — собрать всех мусульман под одно знамя. Сейчас Россия уже слабеет. Близка предутренняя заря для наших братьев по религии. Недалеко до возврата времен давних эмиров всечеловеческих, эмиров всемусульманских и еще времен Чингиса и Тимура. Сейчас наше общество распространилось в Казани, Уфе, Оренбурге и даже в Петербурге. И Стамбул (Константинополь), и Александрия, и Тегеран с Меккой и Мединой также подняли это же знамя. Судьба народов, вождение народов теперь будет только в руках интеллигенции, идущей по этому пути. М а г а в ь я. Да что это у тебя с языком, шатается, как колесо телеги с изношенной осью. А б а й. Несчастные, сами еще не познав мир, поведут, значит, народы на заблуждения. К е р и м. Абай-ага, а вам пора бы задуматься о пути. Оставили бы прежнее. (Пауза.) Поразительно, я послал и ваши произведения, а издательство отказалось печатать. И говорят, скажем прямо: он не призывает к исламистскому единству. А для государственности нашей не нужны одни казахские толки. И, кроме того, он прославляет российских Пушкина, Лермонтова. Не пора ли прекратить это Ибрагиму — говорят они... И что же, пастором без мира, учителем без учеников что ли остаться вам? От имени этого мира я пришел протянуть руку вам. А б а й. Мой мир — не лавочники, продающие вместе с серой, с медным купоросом, с белладонной да с зельями символ веры. Мой мир — мой народ. Не признаешь ты Пушкина, признает народ. Признают его дети, его стар и млад. Признают акыны народные, поющие песню правды, а не слова лживых ваших книг. Признает потомство будущее! О чем толкуешь? (Пауза.) М а г а в ь я. Керим, ты увез рукопись "Энлик - Кебек" Айдара. А она еще не переписана. Верни ее, я отдам переписать.

К е р и м. А я взял ее подправить, подправить ошибки...

А б а й. Не-ет! Ты не будешь править. И не имеешь права на это. Не суй руки в достояние умершего. Ты не должен осмеливаться обижать память Айдара. Верни Магашу. К е р и м. Ладно тогда. (Пауза. Открылась дверь, стремительно входит в комнату с мороза Долгополов.) Д о л г о п о л о в. Абай-ага! Дорогой мой Абай-ага! (Обнялись и Долгополов прижал ладонями лицо Абая.) Но, Абай-ага, отчего, отчего же так состарился ты? Магаш!? (Обнял и его.) Слушай, а что с тобой? Тебе и вовсе не кстати! Отчего ты похудел? Керим? (Здоровается и с ним.) Почему, почему вы такие? А б а й. Один состарился, а другой исхудал весь, Федор Иванович! Что поделать! Ну, а как сам?

М а г а в ь я. Как хорошо, что приехал, Федор Иванович! Откуда? Как? Д о л г о п о л о в. О, не спрашивай. За триста верст от Семипалатинска загнали меня... Но когда рождается такой день... а вы слышали, какие наступают дни-то? И буду я лежать, как медведь в берлоге? В первую очередь решил посетить вас, передать новости, повидаться, обрадовать вас. А б а й. Благодарю, друг мой. Садись, ну! Рассказывай! (Входят Эркежан, Ажар, Магиш, все здороваются с Долгополовым, обнимаясь.)

Д о л г о п о л о в. Родные! Друзья мои!

Э р к е ж а н. Соскучились мы о тебе! Как хорошо, что приехал Шодр, дорогой мой! Ну, готовьте покушать, ведь замерз он! Д о л г о п о л о в. Ничего, Эркежан-апа! Я вообще не мерзну теперь! День хороший. Дни хорошие вот, Абай-ага! Знаете? Революция! Близка революция! Приближается она, жившая в мечтах.

М а г а в ь я. Ну как? Началась она?

Д о л г о п о л о в. Царская власть, безумная царская власть загнала народ в кровопролитную, бессмысленную, бестолковую войну. И теперь терпит поражение, слабеет уже сама. Рядом с этим идет пробуждение народа, встряхивается он. И близок день, когда зашатается царский трон. Расскажу после обо всем. Тебе, Абай-ага, тебе расскажу. Я поспешил к тебе, чтобы сказать — готовься к этому дню, готовь народ свой и пробуждай силы народные, его собственные силы. На борьбу против мира насилия, рабства и веди сам! А то, знаешь, много появится в такие дни ложных заступников народа. Заведут в дебри. Идет день, когда твое слово должно стать знаменем твоего народа. А б а й. Дорогой друг мой, Федор Иванович! Я думал, пришла моя осень, завяли мои цветы. А ты солнечное тепло привез мне! Сосуды жизни ты вновь наполняешь мне кровью бодрой!

Д о л г о п о л о в. Ну, а чем ты был удручен?

А б а й. Что делать? Только сейчас вот Керим, даже Керим говорил мне — твоя книга не будет издана, у тебя нет общества и твои слова будут забыты. Д о л г о п о л о в. Ну, пусть говорят. Тот, кто не видит, не видит и верблюда под носом. А я тебе скажу, как я был рад одному примеру даже на этом пути. Дорогой, почти в каждом пикете, в каждой рваной лачуге я слышал и видел, как дети или старшие читают или поют твои стихи. Как изумительно радостно! Я и сам был горд за тебя. Однажды пели даже Татьяну. А ямщик из одного пикета на мою просьбу рассказать сказку... говорит, если хочешь, расскажу "о трех мушкетерах". Откуда ты слышал, я спрашиваю, и называет Баймагамбета. И все это от кого же, как не от тебя? Чья же жизнь, как не твоя? Ты не только свое имя, а и имена Пушкина и даже Дюма оживил, воскресил для казахских степей. Не это ли залог долгой жизни? Ну, впрочем, где же Баймагамбет? Где Кокпай? М а г а в ь я. Вызовем, приедут! О, так хорошо, что приехал! Не спеши, погости здесь, рассеем все. А б а й. В трескучую морозную зиму как бы вернулся солнечный, благодатный летний мой день. Были тогда Абдрахман, Айдар. Был блаженный день. То было редкое, без страданий и без мук счастливое лето. Будто один час, один миг тех дней ты принес, вернул мне вновь! (Доносится шум, громкие голоса: "Власти! Власти!" и врываются чины полиции во главе с полицмейстером города. Эркежан в комнате Абая. А в другую входят Ханикей, Ажар, Карлыгаш и Магиш.)

П о л и ц м е й с т е р. Молчать!

Д о л г о п о л о в (быстро). Молчи сам! Невежа! Смирно! (Двое из чинов торопливо стали во фронт.) Понимаешь, где ты находишься! К кому явился? Тебе ли подстать Ибрагим Кунанбаевич?

П о л и ц м е й с т е р. Да! А вы кто?

Д о л г о п о л о в. Стыдно! За ваше невежество я стыжусь за мой, за русский народ! (Один из полиции шепчет что-то полицмейстеру.) П о л и ц м е й с т е р. А-а, мнимый заступник русского народа, кто же вы? Ваш паспорт?

Д о л г о п о л о в. Я Долгополов!

П о л и ц м е й с т е р. Да-а! Мы знали, что вы будете здесь. И вы нам нужны.

Д о л г о п о л о в. Ну я знаю, что ищейку кормят за ее нюх. П о л и ц м е й с т е р. Вы идите в ту комнату. (Делает знак одному солдату.)

Д о л г о п о л о в. Ха-ха, я не только не испугался, но даже и за комариный укус не принял. (Выходит в комнату Ажар. Подходит к ней и спокойно разговаривает с ней.)

П о л и ц м е й с т е р (передавая приказ Абаю). Обыщем!

А б а й. Ну обыскивай! (Полицейские начинают обыск. Переворачивают кровати и сундуки. Двое переходят в комнату Ажар, достают, переворачивают вещи в ее сундуках. Во время этого обыска из сундука Ажар вынимают флакон, брошенный когда-то Керимом. Солдат осматривает и бросает на пол.) Х а н и к е й (Ажар и Магиш). Только повидать, проведать хотела вас двоих. Думала ехать уже! Откуда они взялись?! М а г и ш. Не спешите, тетя! Вы вспомнили меня и Ажар в такие наши дни. Пусть мужчины за чужих сочли, а вы приехали.

А ж а р. Спасибо вам.

Х а н и к е й. Кто же остался у вас? Подумала, такая жалость взяла и приехала. Навещу и еще раз! (Пауза, идет обыск.) Д о л г о п о л о в (подошел к Ажар, тихо). Ажар, я не слышал подробностей, чем же заболел Айдар? От чего же он умер? А ж а р. Не узнали болезни. Так и остались в неведении, Шодр! Ни тиф и ни простуда. Как знать?

Д о л г о п о л о в. А как болел? Что у него болело? И долго болел? А ж а р. Слег покойный после тоя, через десять дней после вашего отъезда. Все жаловался и мучился болями в животе.

А ж а р. Все тело, особенно грудь и живот, снаружи было в полосатых кровоподтеках.

Д о л г о п о л о в. Он отравился. Но чем же? От пищи? Или чем же отравился он?

А ж а р. Отравился? Айдар, солнце мое! (Плачет.) П о л и ц м е й с т е р комнате Абая закончив обыск). Ну а где ваши рукописи?

П о л и ц м е й с т е р. А там не ваше дело, Кунанбаев. Хотите знать — уничтожим.

А б а й. Люди — это народ. Мои песни в устах народа. Пойди и попробуй собрать. Если сумеешь собрать, то сумеешь, конечно, и уничтожить. П о л и ц м е й с т е р. Заберите эти книги! Мы все равно разыщем. Ну поехали. (Долгополов входит в эту комнату.) А б а й (встал, поцеловался с Долгополовым). Ты и Михаэлис были моими друзьями, впервые раскрывшими мне глаза на мир. Вы дали сократили и стали близкими мне. Мыслями и мечтой моей скитаясь по веками и знакомясь со светящимися кладами народов. Я внутренне всегда с благодарностью чувствовал вас своими спутниками. В тягостной жизни своей краткие дни утешения я видел и в вашей дружбе ко мне. Увижу вновь или нет? Прощай, мой Друг! (Целуются снова.) Д о л г о п о л о в. Абай-ага? Что ты, увидимся. Еще на многих прелестных жайляу много долгих, радостных дней проведем мы с тобой. Прощай! Прощайте! (Простившись со всеми в комнатах, он уходит. Длительная, тяжелая пауза.) Х а н и к е й. Ну, поеду и я, поеду, милые (Встает, тронулась и увидела флакон, лежащий на полу, чмокнула удивленно.) Посмотри-ка на этот флакон! Господи, как он оказался здесь?

А ж а р. Ну, а чей же он был?

Х а н и к е й (взяв в руку). Этот флакон лежал в одном нашем сундуке. Ведь в нем было худое зелие? Откуда он возник сейчас? А ж а р. Вынули сейчас при обыске. А я его... в день нашей свадьбы, дома, в юрте нашей подняла. Не знаю даже, кем был оставлен. Но что вы сказали-то? Худое зелие, вы сказали? Яд? Не яд ли был? Тетя, родимая, скажи! Х а н и к е й (изменившись быстро). Ну, Ажар, перестань! Дай-ка сюда! А-а! Нет. Дырявая голова моя, да вовсе не тот. Нет, не этот, так, другой. Здесь конфеты, были конфеты. (Уходит, ушла с ней и Магиш.) А ж а р. Нет! Знаю! Не конфеты. Сказала, сказала и отреклась ты. Яд! Айдар, единственный мой! Шодр? Что ты сказал? Недаром. Недаром сомнения не покидали сердце мое. Но от кого? (Флакону.) От кого ты, несчастье мое! Проклятый, немой, холодный камень! Враждебный камень! От кого же ты пришел? Азимхан? Азимхан? Нет, "ищите!" "не я", "ищите" — сказал ведь он! (Приходит Карлыгаш. Из другой комнаты идет Керим. Ажар резко изменилась, качнулась на месте.) Керим! Керим! Керим, ты узнаешь этот флакон?

К а р л ы г а ш. А ну-ка, какой флакон? (Осмотрела.) О-ой, да это ведь Керима!

К е р и м. Ну, что ты треплешься?

К а р л ы г а ш. У-у подави... да, родной мой, а в день свадьбы Ажар и Айдара я искала рожок в твоем кармане, и разве не этот флакон вынула у тебя. А ты сказал "лекарство"...

К а р л ы г а ш. Нет, да пусть покарает меня бог, этот самый флакон! Я хотела сделать рожок из него и так соблазнилась тогда... А сам-то дорогой камень! Ажар, пусть будет мне подарком (указывая на Керима) от него, родного. Дай, дай мне, будет рожок у меня, как хорошо-то! А ж а р. Довольно, постой. Иди-ка, идите-ка оба в ту комнату. (Керим остановился.) Иди, иди, я говорю!

А ж а р. Абай-ага, прости меня! Знаю, вы измучены. Но что поделать! К вашим болям прибавится вот еще боль новая. Я, несчастная, нашла ведь червя, точившего так долго сердце мне.

К е р и м. Что? Что она говорит?

А ж а р. Не перебивай, не перебивай теперь меня. Магаш, апа, милые, слушайте все. Вы помните, какими пятнами покрылось тело Айдара накануне кончины? Много расспрашивал меня сейчас Долгополов и сказал, что Айдар отравлен.

Э р к е ж а н. О ужас! Что сказала, милая?

А ж а р. И вот теперь этот флакон, этот флакон раскрыл все. Я эту дрянь нашла в своей юрте в день свадьбы. А сейчас увидела Ханикей и сказала, что здесь раньше было худое зелие. То был яд. И находится в ее сундуках.

А ж а р. И вот этот флакон в день нашей свадьбы был в кармане вот этого Керима. Карлыгаш видела у него в этот же день. Единственный мой! Свет мой, Айдар! (Зарыдала, потеряла сознание.) К а р л ы г а ш. Верно! В кармане, в твоем, в твоем кармане я видела, черноликий! Спаси, господи! Что же такое?!

К е р и м. Довольно! Что же болтаете вы?

А б а й (Кериму). Уймись! Уйми проклятый голос свой! Твой лик мрачнее ада. Ты, людоед, питался кровью родного. Ты Каин этих дней. Прочь! Прочь с глаз моих! (Слабея.) Айдар мой! Родной мой! Твой арман!.. Недосказанный твой арман! Какой горестный, какой тяжелый, ужасный был он!

К е р и м. О господи, безвинен я!

М а г а в ь я. На устах у тебя аллах, а на руках — кровь! Чья эта сочится кровь? Кровь родного! Тебе, тебе, собаке, доверившегося друга! Ты — каменное сердце, сумрачный бес, кого ты пожалеешь? Кого ты не ввергнешь в стенания? Держи, вяжи! Накиньте петлю на шею. (Бросается.) Убить злодея! (Эркежан тащит в сторону Керима. А у Магавьи, бросившегося к нему, вдруг хлынула горлом кровь, он давится, шатаясь.) Проклятый! А б а й. Кровь? Кровь, Магаш мой! Что же с тобой? (Обнял падающего Магаша, сел, обняв его голову.) Э р к е ж а н (указывая Кериму на дверь). Сгореть! Сгореть лику твоему, вон! Уйди с позором проклятия! Уйди от нас! Умри, если ты мужчина! Прочь! (Выгоняет Керима. Все в комнате окружили, наклонились над Магашем. Абая, задыхающегося, отвела, усадила в сторону Эркежан.) А б а й (приходя в себя). О несчастная судьба! Какое только зло не посылала ты мне? (Какую вражду пожалела ты от меня?) Остался ли еще один яд, не испитый мной? Взгляни на сердце мое! Есть кусочек не израненный в нем? Какой виной и пороками я приговорен к этим мукам? Иль отравленной груди ослабленное дыхание уж много для меня? Иль больного сердца затихающее биение много для меня? Иль ночи терзаний моих и сумерки дней моих мрачнее этой ночи? Сочла ты за много?! Так возьми, возьми же все! Но спаси, спаси только от этого ада! (Пауза.) Как! Как он? Скажите же, что стало с Магашем моим? Среди всех пыток моих последняя опора моя! (Смотрит.) Кровь! Кровь? Безостановочно струится эта кровь из сердца моего... Вы покинули, Айдар, Абиш мой!.. И вот теперь!.. Ты ли берешь этот черед, Магаш мой? Умер бы я, но остался бы ты. Но я не отстану от тебя. Уходишь, уведи и меня с собой. Не сдвину бровей, не покаюсь. Холодные объятия земли сырой! Только вы теперь мой последний арман (последние заветные мечты). Пусть приходит смерть, я жду!..

Сцена, те же две комнаты. Но траурно убраны после смерти Магавьи. Как память об умершем развешана одежда его. Темные ковры, сюзане и пологи такие же. В передней комнате исхудалые Ажар, Магиш, Карлыгаш, мужчины. В другой комнате на широкой, костяной кровати лежит тяжелобольной Абай. Возле него Эркежан, Кокпай, Такежан. На улице весна, в открытые окна виден ярко-зеленый холм.

Т а к е ж а н. Молвил слово? Сказал ли хоть одно слово прощания? Э р к е ж а н. Нет, гаснет безмолвно. Кокпай. Уже много дней, как перестал говорить. Такежан (наклонившись к Абаю). Родной мой Абай! Ты слышишь? Неужели ты уходишь в другой мир? Какой ужасный день настает!

А б а й. Ничтожный умирает каждый день! Будешь верен привычкам, что тебе? Т а к е ж а н. Абайжан! Брат мой, прости меня. Боялся ведь, что народ уйдет из наших рук. Заблудился, думая быть с народом. Прости хоть под конец! А б а й. Кто же народ? Разве вы народ? (Слышно из-за открытого окна тихое пение детей.) Д е т и (на мотив Абая). Я вам пишу, чего же боле... Такежан. Уймите же этих негодных. Убирайтесь отсюда!

Абай (мучается, делая жест рукой). Не трогай, не трогайте. Не трогайте же! Дети? Зови, позови, Эркежан! (Эркежан зовет детей в окно. Пауза. Скоро приходят четверо маленьких мальчиков и девочек. Они стали у ног Абая, плачут.) О безвинное дитя! Дети малые! Люди грядущего — вы, потомство! Внемлешь ли моей мольбе? Только тебе мое слово. Если не виновен перед вами, нет иной молитвы у меня. Коль виновен, прости меня... (Говорит разрозненные строки своего стиха.) "В землях без путей и дорог вырос я. С тысячами один я бился, не осуждай! Справедливо ли дважды гореть одному? Пощади же ты, не тревожь мой вечный сон, пойми меня!" (Падает на подушку. Безмолвно угасает его жизнь. Безмолвны и люди. Мертвая тишина ухода гиганта духа. В переднюю комнату, постепенно наполняется народ. Среди них Даулет, Орман, Кулайгир.) Голоса мужчин и женщин передней комнате, как стенание народа, раздаются приглушенные возгласы глубокой скорби).

Вдруг широко расступается эта толпа. В раскрывшуюся дверь входят два старых друга Абая Раис и Баймагамбет. Они оба идут к Абаю, садятся у его ног. Среди гробового молчания начал слова прощания Раис. В глубоком, удрученном безмолвии слушает народ. Раис. Прощай, прощай же, благословенный Абайжан, да будет мягка земля для праха твоего! При жизни другом ты называл! В отсутствии твоем я назову заступником памяти твоей себя! Я вестник от народа твоего! Оплакивает тебя не только семья и аул твой, а несметный народ. Народ казахский родной. Ты водителем слова был. Я был оруженосцем в стане твоем. Уберегу от пастей кровавых, не потушу светильник над могилой твоей. Не померкнет в памяти моей жизнь, полная горечи твоя! Самим ли собой терзался, не муками ли народа терзался ты? В степях родных, объятых мраком, за народ, мечущийся в беде, не ты ли плакал кровавыми слезами, не ты ли путы вражьи разбивал? (Пауза.)

Снова долгая тишина.