В это солнечное зимнее утро, когда домочадцы и гости находились на улице, Абай оставался один в своей большой комнате. Он сидел на обычном своем месте у высокой, с костяной резьбой кровати. Справа от него лежала большая белая подушка, обычная соседка его, когда бы и в чьем бы доме не сидел Абай. А впереди был огромный, но низкий круглый стол. То облокотясь о край стола, то опираясь широкой ладонью о свое колено, он подолгу не менял позы. Сидел безмолвный, в раздумье.

В его взоре дальними огоньками теплились лампадки мысли.

Часто, как бы пристально смотрят эти глаза на виднеющиеся в противоположное окно ярко освещенные сейчас утренним солнцем снежные холмы.

Какой-то неведомой, незыблемой мощью замкнулись эти закутавшиеся холмы. Это был год, когда Абай, как-то освобожденный от тяжебных дел степи и избавленный от частых разъездов, сидел долго в своем ауле. Он был и одним из плодотворных годов для поэта. Предаваясь своему любимому труду, проводя счастливые часы внутренних затаенных волнений и горения, он часто вглядывался в эти холмы и особенно сжился с ними. Различную повесть ведут они в зависимости от времени и погоды. Грустное сердце находило много близкого себе в них в утренние и предвечерние часы размышлений. В облачные, пасмурные дни они тоскуют о солнце, а в солнечные дни — о своей весне. В грусти о неисполнимом желании вечно неудовлетворенные, сильные холмы. Сейчас на секунду, казалось, оживились хмурые брови их. Идет и карабкается на них пестрое многочисленное стадо. Одинокие и безмолвные горы хоть услышат со скал песни пастухов. Учтивый и догадливый жигит Абая, Карасакау, давно заметив сосредоточенное состояние его, сидел поодаль тоже неподвижный, не нарушая тишины. Чтобы не сидеть зря, он достал плетку Абая и принялся делать петлю для нее из сыромятной тесьмы. Изредка поглядывая на Абая, он занялся этим своим делом со всем усердием. Один раз он невольно оторвался от своей работы и удивленно взглянул на Абая, делающего рукой какие-то жесты и шепчущего невнятные слова. Раньше таких привычек не было вовсе. Только в эту зиму изредка он становился таким, странным. И Карасакау уже знает, что после таких моментов Абай спросит карандаш и бумагу. Когда Карасакау сидел в ожидании подобных просьб, Абай неожиданно быстро повернулся к нему и, сверкнув отсутствующим холодным взглядом, молча протянул свою левую руку в сторону угла комнаты и попросил чего-то подать. Карасакау понял его и быстрым движением принес и положил их на стол две толстые, чуть-чуть истрепанные книги. Абай раскрыл одну из этих книг, нашел нужную страницу, поглядев на нее, чуть откинулся, отвлеченный своими мыслями. Его взгляд с этих страниц часто перебрасывается на ту, вторую книгу. Эти две книги незнакомы и неведомы своим языком и тайнами никому в этом ауле и всей окрестности. Только одному Абаю понятны и дороги они, книги двух поэтов из далекого мира и далеких времен. Тут лежали книги Пушкина и Лермонтова. Оба поэта прошли жизненный путь вдали от жизни и историй отцов и дедов Абая. Они иные, непохожие и кончили жизнь в неведомых далях. Если считать по-казахски они люди давние. Но при всем этом они в эту вот зиму стали так близки и приветливы к нему. Явились из чужого мира и на чужом языке изъяснились с ним, как родные. То казались как двойники в огорчениях и грусти своих. То они, угадывая его, как бы говорили:

С тех пор, как познакомился и подружился с ними, уже остались в стороне и Коран, и Суфи Аллаяр, и даже Навои. А суеверные и набожные старики или фанатики муллы, иногда ночуя у Абая, при первом взгляде их на эти книги, за которые принимался Абай, бывали довольны им.

А иногда, переговариваясь между собою, пускались в догадки:

Но когда они замечали, как раскрывается книга слева и имеет страницы с рисунками, и еще вместо торчащих и пестрых букв арабского письма находили мелкие и ровные, и спокойные решения русских строк, они, пораженные, шарахались от книги и тут же умолкали. А некоторые из родовых воротил, уходя от Абая, спрашивали друг друга:

И на это другие отвечали:

Абай знает, что его безголосых тайных друзей люди расценивают, как чужую недобрую загадку. Но он нимало не тревожился этим. ...Они усопшие. Но разве смерть, такая смерть? Навеки бессмертные, вечные, они заповедали миру помнить их имена. Когда от простого смертного следствием его жизни остается могильная насыпь и она, убывая со временем, сравнивается с землей, тогда же приблизительно забывается, постепенно убывая, и имя, и недавнее призрачное существование этого человека. Проглочен вечностью, небытием. А они память о себе утвердили на земле, как мощные и незыблемые горы. Они подобны тем высоким вершинам Ак-Шоки, укрепившимся надолго, навечно. Продолжая свои размышления, Абай со вздохом подумал:

Все время его воображение принимает этих двух поэтов, как двух братьев. Это братья, вся жизнь которых горела ярко пылающим и неугасимым факелом для последующих поколений, для всех носителей бодрствующей мысли среди всех народов и всех времен...

С глубоким вздохом Абай наклонился над письмом Татьяны:

Произнося про себя эти слова восхищения, он отвел глаза от книги и, неожиданно для себя, быстро сложил:

К ритму и тону нежного голоса Татьяниного письма он присоединил свой голос. Покоренный ее волнением, он намечал начало нового своего напева. Это прошлые дни для меня. Но как жаль, что и в те дни не слышал подобного голоса! Хоть бы прислушались отзывчивые сердца и вникли в эту песню. Ее можно ставить в пример. Должны понять. Нужно познакомить с ней — говорил он себе. И потому-то в последние два дня он дал заговорить Татьяне скромным казахским языком. Чем дальше, тем больше обретает Татьяна мягко скромный, покоряюще нежный напев. И красноречивой, и тонкой в своей грусти становилась эта дева. Сейчас он сопоставляет письмо, продиктованное ей им самим, с письмом стыдливой Тани у Пушкина. Иногда не так, как у Пушкина. Она чуть жестковата. Но эта невольная дань состоянию читателя. И то поймут ли ее? Он вспомнил Кокпая и Муха. Что если и они не поймут этих слов изъяснений? В листы этой главы "Евгения Онегина" было вложено одно письмо. Занятый какой-то новой мыслью, он положил за губу свой табак и, перелистав книгу, нашел его. Вернувшийся вчера вечером из поездки в Семипала-тинскую библиотеку Карасакау привез Абаю вместе с десятком новых книг и это письмо. На восхищенное "Евгением Онегиным" письмо Абая его просвещенный друг Михаэлис тут отвечал: "В последние годы роман "Евгений Онегин" переложен в музыку. Передают, что это музыка, достойная пушкинской Татьяны и Ленского. Говорят, что культурные круги Петербурга и Москвы буквально дыпгут только ею. Но что поделать, нам не судьба наслаждаться ею"— писал он ссыльный невольник.

Перечитывая это место письма, Абай вновь вспомнил Кокпая и Муха!

И теперь снова шепчут его губы какие-то слова, а помутневший, смягченный взор часто устремляется к двум вершинам Ак-Шоки. Но сейчас этот взор не видит предметы. Это уже взор мысли. Взор глубоко взволнованной души поэта. Руки торопливо перебирают струны. Еще в прошлую ночь, ложась в постель, он еле уловил, как отдаленно зазвучали и угасли эти нотки. А сейчас так быстро пришли они в его память и так же быстро начали обволакивать струны его домбры. Повторяя эти отрывки, он попробовал тихо, но внятно вторить им своим голосом. Размеры близки:

То облокотясь на подушку, то быстро снова садясь прямо, он торопливо понукает домбру. Парные струны, то лепеча тихо, то вдруг неожиданно переходя к жестким резким тонам, перехватывают нужный, уже ощущаемый предел. Дорого достались две последние строки, но и они стали в лад со струнами. Абай исполнил без задержки три строфы Татьяниного письма. В сильном восторге он выбросил старый табак из-за губ и заложил тут же снова новую горсточку. То громко, то тихо перебирает он струны. Как будто запомнил. В миг он круто обернулся всем своим массивным корпусом в сторону Карасакау. Его глаза на этот раз сверкнули шутливо, задорно и тут же мягко потухали.

Растерявшийся от неожиданной перемены Абая жигит вначале только развел свою ладонь, держа на ней плетку, и проговорил:

Но когда раскрыл дверь уходящий Карасакау, Абай увидел возвращающуюся с улицы свою старшую жену Дильду. И за нею были видны несколько голов приезжих новых людей. В руках у них плетки, все опоясаны, а лица с холода. Люди в овчинных тулупах, чекменях и стеганых халатах. У передних двоих покрой шапки не тобыктинский, а шестигранный узковерхий — шапки рода Уаков. Пока Абай заметил эти особенности приезжих и Дильду, эти люди уже вошли в комнату.

Абай, все еще не отрываясь мыслями от звуков своей домбры, и заметил:

Дильда, не садясь на свое место, встревожилась:

Дильда приняла слова Абая как один из многих непонятных поступков и загадочных слов его и прошла в дальнюю комнату. Но тут же явился обучавший детей в противоположной комнате Кишкене молда. Абай быстро вскинул взгляд на него!

Сидевшие еще не раздетыми посторонние люди не поняли, что это за слова и о ком идет речь. Они и никакого вида не подали, что интересуются всем этим. Но среди вошедших был подсевший по другую сторону от гостя ниже Абая Мухамеджан. Слова Абая вместе с Кишкене молда настороженно слушал только он. Молодой, румяный, сероглазый, с красивой черной бородкой Мухамеджан в самом деле ехал в город. Он, немало удивленный догадливостью Абая, тут же решил разузнать подробности этого письма и песни. Он так же, как и упомянутые Абаем Кокпай и Муха, слыл лучшим певцом. Кроме того, и он сам тоже изредка слагал стихи. Сейчас он, освободившись от верхнего платья, спросил Абая:

Абай вместо ответа достал домбру и спел ему три строфы письма и после, не вступая с ним в разговоры, отставил домбру и обратился с расспросами к другим приезжим об их делах. Не уловив с одного исполнения мелодии, Мухамеджан сильно заинтересовался словами этой песни. Среди всей молодежи этой окрестности Мухамеджан одним из первых узнавал и заучивал новые стихи и песни Абая. Но этой песни он еще не знал и нигде раньше не слышал. По-видимому, не знают ее и Кокпай с Муха. Тут он сообразил, что Абай сейчас поручил ему заучить и довести до них, и он решил исполнить это. Хотя Мухамеджан и являлся одним из близких родственников Абая, но он был гораздо моложе летами. Если не споет сам Абай, он не сможет просить, чтобы спел такой солидный человек. Он также знает, как Абай не любит приставаний. Поэтому решив, что сегодня останется на абаевский обед и заучит песню, он тут же пошел в противоположную комнату к Кишкене молде. А Абай сейчас уже занялся этими приезжими. Задавая им обычные вопросы о целях их пути, Абай, однако, был странно поражен теперь только замеченным им одним обстоятельством. Он вспомнил, как только недавно, в эту даже зиму, видел у себя в этой же комнате этих двух Уаков и того одного Кокше в этих же одеяниях, буквально с этими выражениями лица и в этих же позах. Они приехали тогда с тяжебными делами о скоте. И тогда тоже этот конокрад из рода Кокше, Турсун, сидел вот таким скромным, молчаливым. Тихий, с опущенной головой, как сейчас он сидел как бы дремля. И тогда тоже этот истец Уак, Сарсеке, низкий и тучный, сидел с таким широким основанием. И так же, как теперь, Сарсеке требовал у Турсуна возвращения украденного им скота. Но тогда он ведь взял полностью свой скот. Среди изменчивых картин жизни разве им, выходцам из разных родов, только дано быть так нудно и серо неизменными? Или из этих двух картин одна явь, а другая сон? Какое неизменное сходство? Смотря на них, можно ведь подумать, что время не шло, а застыло. Когда Абай слушал Сарсеке, в нем так двоились мысли. Но это сомнение его разрешилось в одном месте рассказа Сарсеке.

Как пест и ступа, сделанные из дерева, деревянно звучал голос Сарсеке:

Абай теперь понимал эту новую тяжбу. Он думал попробовать разгадать по лицу конокрада его правду, но тот сидел, крепко завязав наушники своей длинношерстой, из рыжего барана шапки. Сидел, наклонив голову. Из всего его лица видны были только кончик его толстого носа и половина редкой черной бороды. Следя за каждым движением Абая исподлобья, он сидит молчаливый и неподвижный, как каменное изваяние. В спор, затеянный Сарсеке, он еще не вмешался ни единым звуком. Слушает только как посторонний разговор. Разве только заставит заговорить Абай, а Сарсеке бы никогда его не сдвинуть с места. Или он принимает Абая как большого бия и так, по-своему, хочет быть чинным, или же он этим хочет остаться неуязвимым для истца? Абай решил посмотреть на его лицо и сурово окликнул:

При этих словах медленно повернулась рыжая шапка и упрямое лицо теперь только взглянуло на Абая. Крепкий, квадратно сложенный светлолицый вор только на миг взметнул на Абая свои маленькие серые глаза и отвел их снова. Опять его голова повисла вниз. Толстые веки и отвислые щеки. И лицом, и всем своим сложением он подобен цельному крепкому обрубку, сучковатому обрубку. Медленно нарушая свое молчание, он один раз покачнулся на месте и заговорил:

Сарсеке продолжал огорченно:

Они теперь заспорили открыто, быстро отвечая друг другу. Абай послушал их молча и, сильно нахмурив брови, попросил их:

Но на это не были согласны ни Сарсеке, ни Турсун: — "Есть или нет, чист или грешен — достаточно вашего, — настаивали они.

Абай после этого резко и громко обратился к вору:

Но последний не смутился. Ответил моментально:

Слушая его слова и видя эти последние движения, Абай долго, пристально смотрел на него и думал про себя:

Он начал верить его словам. Пока Абай не отвел своих глаз и Турсун застыл в последней своей позе. Невозмутимый и каменно твердый был он в своем решении этой минуты. И это тоже оказало свое действие.

Абай решил:

Турсун теперь поправил свою шапку. Ни он, ни Сарсеке дальше не молвили ни единого слова. Только теперь поникла голова истца. Абай, заканчивал их дело, снова взялся за домбру, а им сказал:

Дальше с домброю в руках он наклонился над письмом Татьяны. Сарсеке и Турсун поднялись одновременно. Но Турсук еще при входе в комнату дававший дорогу Сарсеке как человеку из дальних родов и тут также уступил ему дорогу, пропустил к двери первого, а сам вышел за ним. Но прежде чем дойти до гостиной, они должны были пройти маленький темный коридор. Идя по нему, Турсун по-настоящему, но беззвучно засмеялся. Он умел так смеяться долго, не замеченный и не услышанный никем. Сейчас был случай, когда он остался доволен собой. В самом деле, тут он проявил себя настоящим артистом. Осенью, когда заленившись ехать далеко, он угнал трех лошадей этих Уаков и заколол у себя, истцы приволокли его к Абаю почти насильно. И тогда еще в самом начале допроса у него возникло одно решение. А когда Абай спросил его: "Взял или нет, скажи только правду", он ни минуту не медля ответил: "Взял, вынеси свое решение, я виновен". Почти никогда Абай не видал раньше такого, легко признающегося вора. И он тогда заявил:

Турсун все это переварил в себе и, пропустив два месяца, у того самого Сарсеке в одну ночь угнал пять лошадей и ловко сплавил их в ту же самую ночь. Никто из окрестного населения не заметил этого его налета. Причем для этого пути им была избрана суровая буранная ночь. Она и замела его следы. Так что Сарсеке на этот раз мог только подозревать, но улик, следов или свидетелей он не имел. Обдумав все эти стороны, Турсун ехал к Абаю с твердым решением:

Его расчеты оправдались. Он выиграл не только у Сарсеке, но и у Абая. В темном коридоре он смеялся над этим. После ухода этих лиц Абай принялся искать песню Татьяны. Пробует спеть и сыграть на домбре. Но все еще нет ее. Тут из противоположной комнаты шла к нему новая группа лиц. Это были Кишкене молда и Мухамеджан. А впереди них, неся в одной руке доску, а в другой кожаную сумку с косточками любимой игры Абая тогуз-кумалак, шел Корпебай. За четыре дня своего нахождения в этом ауле Корпебай еще не дал Абаю выиграть по-настоящему. Их игра шла с большим соревнованием. Иногда, играя с утреннего чая до обеда, они не заканчивали даже одной партии. А вчера весь вечер Абай сидел за книгой, за работой, игра тогда прервалось. А теперь, когда явился Корпебай с тогуз-кумалаком, Абай понял, что уже не дадут заниматься, и он, закрывая Пушкина, сказал Корпебаю:

Сделанные из желтой кости блестящие шарики с приятным мерным треском падали один за другим и располагались по девяти в каждой ямке. И за Абая его ямки заполнял Корпебай. Его правая рука плыла над ямками, удивительно быстро работая пальцами. Трудно уловить, какими движениями и как машинально безошибочно отсчитывают его пальцы по девяти косточек для каждой ямкы из имеющейся в этой руке целой горсти косточек. Абай в иную зиму, засиживаясь дома подолгу, вызывал к себе и увлеченный игрой оставлял гостить у себя до двадцати дней, до месяца таких игроков кумалака, как Макишев Исмагул, Маркабай и этот Корпебай. Абай в числе этой группы тоже слыл одним из сильнейших игроков в округе. Противники приступили к игре. Первые привычные три-четыре хода они сделали машинально и взяли друг у друга по небольшой горсточке шариков. Они еще не дошли до отыгрывания друг у друга ямок "туздуков"1. За игрой следили сейчас Мухамеджан, Кишкене молда и Карасакау. Мухамеджан, до этого сидя у учителя в той комнате, списал все письма Татьяны, сличил громким чтением совместно с Кишкене молда свою запись. А Кишкене молда знал их уже наизусть. Мухамеджан, списав эти стихи, после забрал у Кишкене молды рукопись Абая, сложил вчетверо и положил себе в карман. Абай, после того как переписан и заучен кое-как его стих, обычно не спрашивал свою первоначальную рукопись. Поэтому то Кокпай, то Муха, а то иногда и Мухамеджан при случае забирали себе его карандашные черновики и уносили с собою. Теперь Мухамеджан только и думал о том, чтобы вторично послушать песню Татьяны. Но увлеченный кумалаком Абай, пока не определится партия, не думает возвращаться к этому. Видя это, молодой певец достал из кармана свою запись, разложил ее на колени и стал заучивать первые строфы. Незнакомый голос, никогда не слышанный язык излияний у Татьяны. Они не читали таких стихов и у Абая.

А Абай все сидит безмолвно, будто забывши Татьяну, только борясь с Корпебаем. Мухамеджан успел даже заучить первые строфы. Изредка посматривая на игру, он взял домбру и тихо перебирая струны, попробовал про себя спеть "Я вам пишу, чего же боле" — на известные ему мотивы казахских песен. Но пока не подходит ни одна песня. Он пробовал переложить на свою любимую, знаменитую "Ак-Каин". Попробовал приладить и к "Топай-Гок". Но не тянется письмо. Раздосадованно он смотрит на Карасакау. Этот жигит еще в той комнате знал, чего хочет Мухамеджан. И думая осторожно обратить внимание Абая, заметил Мухаметжану:

С этими словами он оживленно придвинулся к доске и пошел раскладывать косточки из одной своей ямки, и последней своей косточкой он попал в самую среднюю ямку противника. Тут он радостно засмеялся, трясясь всем своим телом. Ошеломленный Корпебай быстро нахмурил брови. А Кишкене молда, следивший за игрой воскликнул:

Теперь изменилось его настроение. Вспомнив, чего хотят от него жигиты, он сказал:

При второй строфе Мухамеджан про себя подпевал Абаю. Но в этот самый момент Корпебай, обходивший своими шариками задние ряды Абаевских ямок, с треском бросил свою последнюю косточку во вторую из передних ямок Абая. Он взял самый чувствительный "туздук" в этот норе. Туздук так называемой "закабаленной шеи".

Абай, машинально передавая домбру Мухамеджану, воскликнул:

Мухамеджан подвинулся к Дильде и с раздражением шепнул ей:

Карасакау покачал головой. А Дильда повернулась к Мухамеджану и попросила:

Получив такое разрешение, Мухамеджан запел во весь свой высокий и чистый голос. Искоса поглядывая на свою запись, он пел без остановки все письма Татьяны. Игра была забыта. Абай слушал застывший и даже как бы не моргал. Поглядывая на пики Ак-Шоки, он вспомнил Пушкина, сравненного недавно им с этими пиками. И Татьянин напев он слушал как бы преклоненный. Весь бледный, он как бы чувствовал озноб в своем теле. Его же слова и сложенный им напев при первом постороннем исполнении молодого, красивого и прекрасного певца взволновала его очень глубоко. Заметя такое состояние Абая, все присутствующие тоже застыли в одном внимании и взгляде на певца. Песня не казахская. Но с такой грустью она понятна вся, плывет она, как мягкие и тихие волны. Мухамеджан, чтобы не забыть, не потерять ее, поет долго. Он и сам переживал побеждающую и захватывающую силу этих чувств. Пусть он встречается впервые с Татьяной, но тут в пении своем он как бы понял, постиг ее. Заканчивая свое исполнение, он высказал:

Этот вопрос казался естественным для всех остальных. Все они ждали разъяснения Абая.

Но тут вмешался говорливый Кишкене молда:

Мухамеджана раздражала это его выходка:

Абай рассказал им про жизнь и смерть Пушкина и вернулся снова к письму Татьяны. Он просматривал копию Мухамеджана и, в раздумьи исправляя отдельные места, заметил:

В это время Корпебай снова начал было наклоняться над доскою, но Мухамеджан, как бы невзначай, сдвинул своим коленом эту доску в сторону и обратился к Абаю:

С этим он снова принялся читать Пушкина.

Пообедав в этот день у Абая, Мухамеджан уехал в город. Весь вечер этого дня Абай сидел над Пушкиным. Этот день хоть и отвлекал Абая иногда отдельными мелочами, но все же был первым днем по настоящему, внутренне сблизившим Абая с Пушкиным. Закрывая перед поздним ужином пушкинские страницы, Абай высказался вслух:

После ужина домашние не расходились и пообычному ждали каких-нибудь рассказов Абая. Просидевший до ужина отчужденный от родных Абай, теперь видя свою жену Дильду и так же ожидающих Кишкене молду, Карасакау и особенно своего любимца, сказочника Баймагамбета, решил им рассказать что-нибудь. И этому кругу, сидящему до глубокой ночи слушая его, Абай рассказывал впервые недавно прочитанную им одну из ночей Шахерезады о Зукуль Шаркене и Зукуль-Макане.