Сборник произведений

1. Сатпаев К. И. — Председатель Президиума Казахского филиала Академии наук СССР, член-корреспондент Академии наук СССР. 2. Ауэзов М. — старший научный сотрудник Института языка, литературы и истории КФАН СССР, писатель, профессор. 3. Мусрепов Г. — писатель. 4. Сиранов К. — заместитель директора объединенной киностудии. 5. Жубанов А. — композитор, профессор. 6. Сулейменов Б. — заместитель директора Института языка, литературы и истории КФАН СССР, кандидат наук. 7. Оспанов У. — заместитель Председателя Президиума КФАН СССР, кандидат наук. 8. Мынбаев К. — заместитель Председателя Госплана Казахской ССР, профессор. 9. Строева — кинорежиссер, з.д.и. (заслуженный деятель искусств). 10. Рошаль — кинорежиссер. 11. Маргулан А. — кандидат филологических наук. 12. Исмаилов — кандидат филологических наук. 13. Чокин — старший научный сотрудник КФАН СССР. 14. Оралов — научный сотрудник КФАН СССР 15. Казкен — научный сотрудник КФАН СССР. 16. Рушанов — доцент. 17. Чумак — заместитель директора Госархива НКВД Казахской ССР. 18. Шапиро — научный сотрудник Госархива НКВД Казахской ССР. Тов. Сатпаев: Сегодня мы собрались — избранный круг работников науки, литературы и искусства — для того, чтобы, пользуясь пребыванием в Алма-Ате гвардии полковника Бауыржана Момыш-улы, из его уст услышать ряд эпизодов из истории Великой Отечественной войны и, в частности, 8-й гвардейской дивизии им. генерала Панфилова. Совершенно бесспорно, что события, которые протекают на наших глазах, станут достоянием всемирной истории, ими будут заниматься исследователи будущего поколения. В этих величайших, исторической значимости событиях, в ярких эпизодах особенно важное и принципиальное значение для исхода Отечественной войны будут иметь события осени 1941 года, когда решалась судьба и происходили бои за Москву. Наиболее ответственные рубежи защиты Москвы, к чести и славе Казахстана, были поручены дивизии, сформированной в Казахстане генералом Панфиловым. Эти события для всех нас очень ценны, и мы должны знать об этих величайших битвах. Полковник Бауыржан Момыш-улы является не только участником этих ярчайших военных событий, но и был ведущим командиром, и тем для нас ценнее его беседа. Здесь присутствуют представители литературы, науки и искусства, которые могут отразить в своих творческих работах ценнейшие эпизоды, рассказанные полковником Момыш-улы. Мы услышим ценнейшую беседу-лекцию гвардии полковника Бауыржана Момыш-улы. Я думаю, что это будет проходить по в виде одной беседы, а в виде 3—4 лекций, органически увязанных и посвященных развитию и анализу деталей ярких эпизодов войны.

Разрешите предоставить слово гвардии полковнику тов. Момыш-улы. Бауыржан Момыш-улы: Прежде чем приступить к беседе, хочу вам доложить план этой беседы и предупредить вас об условиях ее проведения. Здесь должны присутствовать только те товарищи, которые будут работать над темой войны, вообще, и историей 8-й дивизии им. генерала Панфилова, в частности; а тот, кто не будет работать, тому, мне кажется, нет надобности присутствовать. Нужно для приличия соблюдать дисциплину, приходить вовремя и присутствовать до конца беседы. Беседы будут продолжаться четыре дня в продолжении пяти часов, поэтому я желаю, чтобы присутствующие были до конца, так как не хочу, чтобы у людей остались отрывочные впечатления. Поэтому я требую систематического присутствия на моих беседах всех слушателей.

Вопрос: Когда будет начало беседы?

Моя точка зрения по теоретическим и практическим вопросам войны может показаться кое-кому узкой и даже наивной. Я человек с семилетним образованием, военной школы не кончал, солдатскую школу прошел в горно-вьючной батарее и настоящим военным стал только в годы войны. Исходя из этого, я предупреждаю, что, возможно, окончательную, отшлифованную точку зрения вы найдете в моей трактовке редко.

1. Панфилов 2. Офицеры 3. Солдаты

В течение двух с половиной лет всегда ношу в кармане блокнот, в который записываю все, что меня интересует. Таких записей у меня накопилось порядочно. Процентов 60—70 своих рукописей я вел на русском языке и процентов 40—30 — на казахском языке. То, что удалось мне расшифровать, — это только 30—40 процентов записей в блокноте. Что представляют из себя эти рукописи? Это мое мышление, понятие о войне или, назову просто, — мысли о воспитании мужества, а не писательское мышление образами. С содержанием этих рукописей я познакомлю вас в процессе беседы. В дивизии из старого руководящего состава на сегодняшний день остался, по существу, один я и, воспользовавшись пребыванием в Алма-Ате, последние дни посвятил составлению истории дивизии в графике (показывает на карты). Мне казалось, что графику легко составить, но оказалось — не так. Пришлось взять атлас, а в атласе я многого не нашел. Карты пришлось составить на память, поэтому, как видите, названия некоторых населенных пунктов не надписаны. Почему я пишу об этом? Потому что война — самое потрясающее событие в человеческой жизни. В тылу же живут вымыслами о войне. Вымысел хорош, если он выше действительности, но нет ничего выше современной действительности в войне, и она требует правды. Вы видите в театре или на киноэкране эпизоды войны, но внутреннего содержания ее вы ни в кино, ни в театре не увидите потому, что многие писатели и работники искусства не понимают глубоко истины о войне, пишут предположительно, довольствуются вымыслом, который не соответствует действительности. Я был возмущен произведением одного композитора, который написал на боевой текст лирическую музыку. Зачастую и художник рисует какое-либо полотно и дает лишь фотографию, без внутреннего содержания. Это, видимо, получается от того, что люди глубоко не знают войны. Правду войны познать трудно, сидя в тылу, но даже и мы, участники боев, не знаем ее до конца. Находить правду в войне очень трудно, обобщать ее еще сложнее. Постижение истины войны — это огромная проблема. Когда я читаю литературу на военные темы, убеждаюсь, что многое не соответствует действительности. Бывают книги, написанные типографской краской, бывают — написанные кровью. Я читал книгу войны, написанную на поле боя кровью, в натуре, а не типографской краской. Недолговечность произведения искусства о войне определяется отрывом художественной стороны от правды военных действий. Также я хочу сказать — от настоящей жизни и их правдивого обобщения в свете большой правды. Почему я считаю, что художественные произведения, их недолговечность заключается в том, что художники, писатели или киноработники, создавая свои произведения, не сочетают в них художественную сторону с военными вопросами, с войной? Я думаю, это большой недостаток. Раз ты пишешь на военную тему, то должен сочетать вопрос войны с художественным изложением. Вот тогда это произведение будет ценным для всей массы. Большинство писателей, увлекаясь художественной стороной, то есть вымыслом, отклоняются от показа собственно войны, а ведь хорошее произведение должно являться настольной книгой даже для нас, военных командиров. Было бы гораздо ценнее, если бы творческие работники художественную сторону своих произведений сочетали с военной стороной, считая эту сторону основным зерном. Я имею в виду обобщенный и осмысленный опыт. Ведь цель всякого произведения — просвещать. Для того, чтобы написать о войне, автор должен быть сам просвещенным человеком в этом вопросе, изучать материалы и факты, творчески переварить их и правильно обобщить, он должен все вопросы знать больше и всесторонне. Иначе как же он будет писать и просвещать своим творением народ? Случайные эпизоды, рассказы отдельных лиц, второстепенные материалы не дают права к написанию серьезного произведения. Благоразумнее было бы отказаться от поверхностного изучения материалов и легкомысленного литературного увлеченчества. Я написал обращение к читателям моих рукописей, и эти рукописи я оставляю в распоряжении Казахского филиала Академии наук, и это обращение остается с рукописями. Написал я его 12 сентября 1943 года. Я не был уверен — останусь жив или нет, но в своем обращении попытался предъявить ряд требований к читателям моих рукописей. Я прочту нам что обращение.

«Көп жасағаннан сұрама — көпті көргеннен сұра»,— говорит народная мудрость. Спрашивай не у того, кто много жил, а у того, кто много видел. Веревка состоит из волокон. Тело состоит из ткани. Мудрость состоит из сгустка творческой мысли, обобщающей опыт прошлого, здравого анализа настоящего и предвидения будущего. Без кирпича невозможно соорудить дворец. Без искры невозможно разжечь огонь. Без души нельзя любить. Без гнева невозможно ненавидеть.

Без принуждения нет покорности, без ласки нет привязанности и преданности. Приказ есть мечта, мысль творца. Полководец бессилен без войск, войска немощны без предводителя. Испытание закаляет мужа, ослабляет труса. Мужу честь дороже жизни, стыд, позор страшнее смерти. Трус груб и глуп. У малодушных душа не нежная, им и колодец кажется без дна. Отважному и Волга не помеха, а трусу и пруд препятствие, и лужа по плечо. Не умеющему ездить и конь не послушен, и стремя коротко, и подпруга слабая, и в седле неудобно, и поводья длинные, — все оправдания налицо.

Свинопас не различает аргымака по экстерьеру, ему и мул — лошадь. Меткий глаз и в песке может найти зерно. Отруби отделяются от муки сеткой, вода чище фильтруется через уголь. Прозорливость просвечивает нутро, содержание мысли. Афоризм от простых слов различает чуткий слух, пытливый ум. Лучше знать себя на «посредственно», чем других на «хорошо». Нравоучения иногда приводят к безнравственности.

Лучше порченное допортить, если невозможно обойтись без глубокого, неблагородного шрама, что постоянно будет напоминать о былом.

Все народы способны на все великое и прекрасное.

Тот, кто не уважает свою нацию и не гордится ею, тот безусловный подлец и бродяга. Нет национальной традиции, мешающей воевать, а есть национальная традиция, помогающая воевать. Религия, воровство, измена — не национальные традиции, а порок личности в нации. Национальная гордость — святыня и нерушимый закон для личности в нации. Воровать отвагу солдата — самое низкое преступление животного в облике человека. Считать свое мнение безапелляционно окончательным для всех — это жестокая переоценка своих сил и способностей. О виденном должны поведать все — рассказом правдивым. Чтобы все полезное, что найдет в нем народ, передаваясь из уст в уста, из поколения в поколение, стало достоянием сотен тысяч людей, проливших море крови за правое дело, полезным уроком для умных, развлечением для легкомысленных, беспечных созданий природы рода человеческого, коим даже лично пережитое ими не оставило ни впечатлений, ни печати, не научило уму-разуму, познанию горечи века, и все от них отскакивает, как стрела от стальной кольчуги, не оставляя следа рикошета — соскользания. Коль судьбе угодно было сделать меня очевидцем потрясающего человеческого страдания, хоть и не владею я искусством нанизывать концом стального пера на белую бумагу складную речь по той простой причине, что рук моих, привыкших к эфесу боевого клинка, рукоятке пистолета и управлению боевым конем, лениво слушается ручка, и язык мой, привыкший к резкой команде устава, медленно поворачивается к словопроизношению, но чтобы не оказаться в числе скупых (подобно Карынбаю, перед смертью бросившему свое богатство в море), я долгом своим считаю перед памятью павших, пострадавших, честных моих солдат - не умолчать, а поведать пережитое бумаге немой, дабы она приобрела язык свидетеля происшедшего, памятуя правила справедливости — Ерлік елеусіз қалмасын. Олжа елге сауға, атақ ерге сауға. Да будет это скромное, неискусно отделанное, рассортированное преподношение даром мудрецу словесности для создания книги как строительный материал в числе других. Я буду благодарен именоваться поставщиком, зная, что сооружение имя поставщика никогда не носило, и не обижусь, если он, мудрец словесности, считая неудобным упомянуть меня, мои слова, мышление и понятия припишет именитым лицам как ими сказанное, как это делаю часто я сам». В этом обращении, не знаю насколько удачно, но я попытался все стороне предупредить читателей моих рукописей и тех, кто будет работать над этим материалом. В своих рукописях иногда я привожу иносказательные примеры, не называя фамилий. Прочел я вам это обращение потому, что некоторые из вас намерены работать над моим материалом. К этому обращению я написал предисловие в стихах (привести казахский и русский тексты).

Долг командира не оставлять неотмеченными без внимания те или иные поступки солдат. Если солдат отличился — он должен быть поощрен. Командир должен оценить отвагу, мужество солдата и принять все меры вплоть до оформления правительственным актом — наградить отличившегося. Я считал своим долгом, хотя и топорно, но по-солдатски честно, оставить свои свидетельские показания, которые, быть может, смогут послужить материалом для художественных и других произведений в будущем. Следовательно, я пишу не для писателей и не как писатель, а пишу так, как мне диктует моя солдатская совесть, как офицер, руководитель нескольких тысяч отважных наших бойцов. Цель сегодняшней беседы та же — оставить след. Может быть, из того, что я буду говорить, — одним будет нравиться одно, другим — другое, и поэтому я приспосабливаться к аудитории не буду. Если из того, что я здесь скажу, хотя бы один процент пригодится для наших дел, я буду доволен. Недавно Сабит Муканов, информируя меня о творческих направлениях казахских писателей, говорил, что Мухтар пишет на исторические темы, Габит пишет на современные тыловые темы, а он, Сабит, взял на себя современные военные темы. Они так договорились, так эти три кита казахской литературы распределили темы между собой. Это значит, что создается писательский монополизм на тематику. Я с этим не согласен, и поэтому я считаю, что все эти рукописи являются достоянием Академии наук. О войне сейчас писать почти невозможно. О ней писать будут после войны. Даже при богатырской силе Сабиту Муканову не поднять одному весь разворот событий войны. Поэтому никаких монополий — пусть пишут и работают над этой темой все желающие и способные люди, и не надо делать тему о войне достоянием только одного себялюбивого и ревнивого писателя-монополиста.

Я сегодня не хочу обращать ваше внимание на эту карту.

Прежде чем приступить к изложению боевых действий дивизии, я хочу привести вкратце содержание моих рукописей, хочу изложить ряд принципиальных вопросов, над которыми я попытался работать. Поэтому сегодня наша беседа будет носить чисто теоретическо-практический характер, без всяких боевых эпизодов и без упоминания фамилий людей. Война не является новостью для человечества, и когда я буду говорить о боевых действиях, о бое, то должен сказать, что я не собираюсь открывать Америку, хочу лишь по-своему обобщить и передать вам виденное и пережитое. Что такое бой? Мы, военные, даем разные определения понятию «бой»; даже в уставе Красной Армии имеется шесть определений его, так как со временем все меняется. Я все же буду излагать свою точку зрения, но предупреждаю, что она не является окончательной. Бой — это есть организованное воздействие на противника. (Ведь воздействовать на человека, на группу, на противника можно по-разному: умом, психикой, силою техники и оружия). Но прежде всего — умом, другими словами — бой ума с умом. Итак, бой — организованное воздействие на противника (умом, огнем, психикой), причем огневое воздействие выступает как продукт воздействия умом и как средство психологического и физического воздействия. Современный бой как тактическое понятие в нашем понимании, когда обе стороны насыщены техникой, — есть огневое состязание сторон. Организованное применение огневых средств, основанное на принципах уставных требований (обобщенного опыта) принято называть системой огня, на которой зиждется стойкость боевого порядка войск, ибо решающее в современном бою и в обороне, и в наступлении — огонь в сочетании с маневром войск. Победит тот, кто окажет большее огневое воздействие на живую силу и технику противника, кто сумеет взять инициативу, создать гибкое, огневое, управляемое преимущество, сосредоточить веер траекторий в нужном направлении в нужный момент. Следовательно, управлять боем — значит управлять огнем, умело маневрировать траекториями, создать массу огня над головой противника, прижать его к земле, ко дну его окопов, траншей, ослеплять и поражать амбразуры, тем самым, беспощадно истребляя вражеские силы, беречь свою собственную силу. Пехоту беречь только огнем и огнем, очищая и прокладывая ей путь огнем, огнем и огнем; только наивный невежда и чудак в военной форме может стремиться грудью пехоты пробить огневой щит — полосу смерти перед передним краем обороны противника. (Таких ура-идиотов, к глубокому сожалению, немало). Только в бою испытываются все качества человека. Если в мирное время отдельные черты человека не проявляются, то в бою они раскрываются. Психология боя многогранна: нет ничего незадеваемого войной в человеческих качествах, в личной и общественной жизни. В бою не скрыть уходящую в пятки душу. Бой срывает маску, напускную храбрость. Фальшь не держится под огнем. Мужество или совсем покидает, или проявляется во всей полноте только в бою. Многие из вас читали мою первую повесть «Волоколамское шоссе». Когда я был в Москве, то беседовал с писателями и журналистами — эти штатские люди в военной форме имеют очень слабое представление о войне. Мне сказали, что в первой повести у меня солдат идет в бой не умирать, а жить. Как же, спрашивают, это может быть: кругом летят тысячи пуль, снаряды, осколки, разве можно здесь остаться живым? А я утверждаю, что надо именно так пояснить солдату, но пояснение это обосновать как следует. У многих создается впечатление, что громадное насыщение техникой и средствами истребления — это и есть так называемая мясорубка; раз попал туда, так уже не выберешься. Я считаю, и написал об этом, что война не является мясорубкой, так как средства истребления сторон одинаковы. Объем истребляемости и способность истреблять зависит от искусства солдат и офицеров. Для умеющих воевать, благодаря их искусству, война в некоторой степени лишается поголовно уничтожающего характера. Основа искусства боя, как уже говорилось,— огневое воздействие на противника, истребление его живой силы, сохранение собственной живой силы. В этом заключается сущность искусства ведения боя. Идеал боя — это выиграть его без потерь, искусство - выиграть бой с наименьшими потерями. Говорят, что в бою много случайностей. В бою нет случайностей, есть неожиданности для противников. Победа или поражение вполне причины и закономерны. Под случайностью прикрывается всякая расхлябанность офицера и солдата, поэтому понятие случайность не может быть оправданием недобросовестной и необдуманной служебной деятельности офицеров и солдат. И, представьте себе, эти оправдания глубоко сидят в сознании многих. Почему я так пишу? Да потому, что многие ищут оправданий собственной нерадивости в случайности. Нет, война не является оправданием для недобросовестных действий офицеров и солдат. Конечно, это касается и военных. Приведу такой пример: я когда-то, до войны, ехал с Дальнего Востока. Обслуживающий персонал международного вагона был предупредителен и вежлив, а когда некоторое время спустя пришлось ехать в общем вагоне, так слышал зачастую грубость. Но ведь вагон тот же, и четыре колеса остались те же. Вот и словом «война» многие стараются оправдать свою расхлябанность. Даже в бою среди солдат и офицеров приходится слышать, что «война влияет на все». Правильно, но это не значит, что должна царить анархия в абсолютном смысле. Говорят: «Ведь мы не на парад идем, а на войну». Кстати, что такое парад? Это — смотр сил. Какая разница между парадом и войной? Настоящий парад, настоящий смотр боевых сил, самое всестороннее, самое жестокое испытание для боевых сил — война. Вот на этом настоящем параде, где решается судьба каждого, судьба народов, судьба страны более всего нужно быть строгим, подтянутым, достойным, по-боевому красивым, чем когда-либо. И никакой расхлябанности! Бой не страшен, так как человек воюет с человеком. Если бы человек воевал с каким-то сверхъестественным драконом или зверем — это другое дело, но когда человек воюет с человеком, они имеют одинаковые средства воздействия, бой в абсолютном смысле этого слова не страшен. Я не собираюсь спорить с врожденными трусами, ибо кто боится, у того в главах двоится — қорыққанға қос көрінеді. В бою находят свое предельное выражение и проявление все присущие человеку качества. Эти чувства можно разделить на две группы: Высшие чувства: долг, благородство, мужество, отвага, храбрость, героизм и т. д.;

Низшие чувства: измена, низость, боязнь, страх, ужас и т. д. Разум, инстинкт, интуиция являются как бы командными инстанциями в человеке. На некоторых вопросах сознания и чувствах человека в бою в последнее время заострилось внимание. Рассуждения об этих вопросах идут как в окопах, блиндажах, так и в домах за стаканом чая, в редакциях, в писательских кабинетах. Я хочу изложить некоторые понятия психологического порядка. Думаю, что они пригодятся нам в дальнейшем. Опыт Великой Отечественной войны еще раз убедил нас, что победа одерживается силою духа, успех зависит от морально-нравственных сил войск. Материальные средства и современная техника являются материальной базой и средствами борьбы. Основа основ — это живой и сознательный человек. Морально-нравственные качества человека определяются словами — духовная сила. Основными источниками и двигателями духовных сил являются: ум, чувство, воля. Направленная и целеустремленная работа над этими тремя элементами человеческих качеств является предметом воспитания. Что такое страх? Это вопрос до некоторой степени проблемный. Многие военные, т. е. штатские в военной форме (к ним я отношу корреспондентов, случайных штабных офицеров), отрицают страх как таковой, они даже возмущаются: «Как гак? Красная Армия бесстрашна! Как в нашей армии может существовать страх? Наша армия непобедима!» И вот даже здесь, в тылу, мы не отделались от этой болезни. Ни один «белсенді» (демагог) не хочет понять, что страх как явление существует везде, во всех армиях (т. е. как чувство, присущее живым с душой, сердцем людям). А названные мною люди возмущаются, называют это трусостью, приписывают нам политическую недалекость и проч. Этот вопрос вызывает очень много споров и среди наших военных, и некоторые пытаются себя обмануть и говорят, что страха нет. Я хочу высказать свою точку зрения по этому вопросу. Что такое страх? Бесстрашие как таковое вообще в природе не существует. Бесстрашных людей нет на свете. Страх присущ всему и вездесущ, свойствен не только человеку, животному, но даже и растению. По крайней мере, за сто с лишним боев я еще ни одного бесстрашного человека не встречал. Никто, сознавая опасность смерти, не идет в бой без страха, а если иногда и идет, значит, не сознает опасности, но это не есть бесстрашие. Страх испытывает каждый и множество раз в жизни. Если вам принесут сейчас повестку из военкомата с приказом явиться туда, прислушайтесь к своему сердцу: с момента вручения повестки вы почувствуете страх. Я утверждаю: страх военной службы (начиная с повестки), страх военного похода, страх перед боем, страх в бою заканчивается страхом в атаке. Но как мы будем отрицать то, что присуще человеку и вполне нормально? Наоборот, изучая это чувство, мы должны ему противопоставить другое, но не нужно говорить, что страха нет. Бесстрашие и трусость — есть результат борьбы страха с долгом. Есть страх, но он преодолевается. Есть понятие боязни, есть малое и большое чувство страха. Страх преодолевается принуждением вообще. Каким принуждением? Прежде всего внутренним, тем, что мы называем психологией личности. Многие литераторы, когда описывают геройские подвиги, не описывают внутреннюю борьбу. Нужно раскрыть — в результате какой борьбы и каких психологических переживаний пришел воин к позору или славе. Вот тогда образ солдата и офицера будет более живым, более ярким. Страх преодолим, и преодолевается: во-первых, внутренним принуждением, во-вторых, принуждением внешним, т. е. общественным воздействием.

Без риска нет победы.

Спасение не в бегстве, а в защите и нападении. Надежда на жизнь согревает сердце, каждый солдат человек и как всякий человек хочет жить. Желание жить и вырабатывает инстинкт самосохранения, он защищается и нападает. Дело в том, что инстинкт самосохранения имеет две стороны: первая — человек бежит с целью самосохранения, вторая — человек с этой же целью нападает и защищается. Я считаю, что эту вторую сторону в человеке надо развивать, так как она толкает на защиту, на нападение, следовательно, се всячески надо развивать. Всякая вещь имеет и теневую сторону, а в общем и целом — это благородная черта не только человека, а всего живого. Вот почему инстинкт самосохранения есть первородный двигатель в бою. Инстинкт самосохранения заставляет убивать другого, а это гораздо труднее, чем умирать самому. Среди гражданских людей найдется ли такой, который смог бы кого-нибудь убить? У него будут дрожать руки, и вообще он не сможет это сделать, а солдат это сделает. Он с целью защиты и сохранения жизни уничтожает другую. Почему он это делает? Кто дает ему такое право? Чем оправдывается это убийство на войне? Почему на поле боя это подвиг, а в тылу — преступление? Дело в том, что на войне человек уничтожает того, кто хочет уничтожить его! Намерение противника убить дает право самому убивать! Это убийство морально оправдывается выполнением воинского долга на поле боя. Почему я так подробно остановился на этом вопросе? Я не хочу вас учить, но вокруг него возникают недоразумения: у нас есть всякие люди, и обычно некоторые из них говорят, что инстинкт самосохранения нужно подавлять, отрицают страх, хотят видеть только отвагу. Желание вполне нормальное и, безусловно, благородное, но далеко не реальное. Страх имеет чины. Есть страх рядовой, унтер-офицер, офицер — вплоть до генерала и выше. Некоторые боевые операции решал не генерал, а страх; длительное беспорядочное отступление войск - это все дело рук генерала страха. Один сопротивляющийся солдат есть серьезная и непреодолимая преграда для десяти наступающих — в этом нас убеждает опыт боев. Когда говорят, что какой-то генерал бежал, надо знать, это не он бежал, а страх гнал его войско. Повторяю: войной и боевыми действиями управляют два генерала: войсковой генерал и генерал страх. Второй — вездесущий, секретный генерал-невидимка. Его действия молниеносны. Первый постоянно ведет непримиримую борьбу и завязывает крепкую дружбу со вторым с точки зрения выгоды для себя (при удобном случае нагоняет страх на неприятеля и тем самым пользуется его услугой). Генерал страх — генерал стихии. Он боится смелого солдата, а трусливого маршала за ворот берет. История наших дней знает немало фактов, когда генералу страху неоднократнo удавалось разрешить операции даже крупного стратегического масштаба. Итак, повторяю еще раз — страх испытывает каждый и множество раз: страх казарменной жизни, страх военного похода, страх перед боем и страх во время боя и т. д. Уместна здесь будет казахская народная поговорка: «Ерді намыс, қоянды қамыс өлтіреді» — джигита убивает гордость, зайца — камышинка. Эта поговорка — военная мысль нашего парода. Многие считают нас, казахов, пастушеским племенем, и даже когда мы стоим в военной форме, на нас смотрят как на экзотическую фигуру. Надо смотреть на нас как на народ, на людей. Если мы пороемся в своей памяти, оказывается, у нас есть много военных поговорок: «Мужу честь дороже жизни», «Благородному человеку честь дороже жизни», «Өлімнен ұят күшті», «Бесчестие — позор, оно страшнее смерти», «Өмір үшін өлгенше соғыс», «Жаным арымның садағасы», «За жизнь дерись до смерти». Чувство благородства, чувство совести, чувство гордости и проч. — все благородные черты человека помогают нам, бойцам, преодолевать страх внутри себя, а потом и вовне... Возвратимся к выводу, что страх присущ всему живому, бесстрашие рождается в результате борьбы страха и долга. А что такое чувство долга? Это чувство благородства, чести, совести — это значит, что человек ограждает себя от всего низкого, то есть лучше с честью погибнет, чем примет позор. Бесчестие — страшнее смерти. Вот на этом поставим точку. Что такое героизм? Это не врожденное качество человека, а результат правильного воинского воспитания. Тот, кто видит отвагу и героизм в кулачном бою, тот ошибается. Героизм — не дар природы, а результат воинского воспитания, сознательного принуждения себя идти на опасность для выполнения долга, ограждая себя прежде всего, собственную честь и благородное достоинство гражданина от чувства стыда, низости и позора, соревнуясь с подобными себе в благородстве, равенстве, разделить не только благо жизни целого коллектива, но и опасность, стремясь обезопасить себя и соотечественников путем наибольшего истребления врага, беспощадного мщения за зло злом, за смерть смертью, за кровь кровью. Смелость есть сочетание расчета действия с риском. Риск оправдывает расчет. Без расчета риск не оправдан. Лихость есть сочетание ловкости со смелостью. Лихость без ума — самодурство. Ловкость — результат строго последовательного воспитания (тренировки) ума, быстроты мышления, дисциплинированного тела, послушных мускулов для молниеносного действия. Следующий вопрос — солдат. Это один из самых сложных вопросов. На сегодня справедливо будет сказать, что все произведения на военную тему не раскрывают образа солдата, дают образ какого-то картонного человека. Солдат в них — некое отвлеченное дитя человечества, и образ солдата в этих произведениях не получается. Но вернемся к страху. Приведу один отрывок из «Страха в бою», написанного мною 27 мая 1942 года: «Бой — испытание всех человеческих качеств, в нем проверяется и решается все. Бой срывает маску, ложь, напускную храбрость — фальшь не удержится под огнем. В бою не скрыть уходящую в пятки душу. Мужество или совсем покидает, или проявляется со всей полнотой только в бою. Боец силен своим оружием, но в руках слабого самое мощное оружие бессильно так же, как сила гигантского богатыря ничтожна перед самым ничтожным оружием стойкого воина.

Стойкость — щит смелых.

Спасение не в бегстве, а в защите и нападении. Кто не защищается, тот погибает. Без риска нет победы. Побеждает лишь тот, кто наступает — не ждет смерти, а смело идет навстречу ей, ибо он слишком любит жизнь, чтобы бояться смерти, и во имя жизни и свободы отчизны идет в бой.

В бою жизнь никем не дарится, а завоевывается, бой пощады не знает. Опасность в бою из мнимой становится реальной, непосредственной близостью — смерть окружает, наступает, атакует на каждом шагу сто, тысячи раз. Рядом падают товарищи. Свистят тысячи пуль, воют, жужжат разными голосами мины, снаряды, которые, ударившись о преграду, с сильным грохотом взрываются. И со свистом разбрызгивают во все стороны бесформенные осколки разной величины — режущие, калечащие, убивающие все, что встречается на пути, острием и скоростью своей, поднимая взрывом своим громадный столб черного, густого дыма взрывчатки в смеси с землей, грязью, щепками и разорванными в клочья телами жертв, превращая мясо и кости в окровавленные кусочки, кровь — в пыль, оставляя глубокую воронку на земле. Поле, воздух — все, все дышит смертью. Проходит час — 60 минут, в минуте 60 секунд, в секунду — тысячи смертей; им приходится ползать, идти, бежать навстречу смерти. Небывалый критический момент в жизни: чувство страха и чувство долга дерутся, царапаются, рвут друг на друге волосы — самые свирепые звери не способны так жестоко бороться, как эти два чувства: «Ты погиб, твоя молодая жизнь пропала, тебя сейчас убьют или искалечат, изуродуют навсегда, твое тело разорвут в клочья и никому тебя не найти и не похоронить».

«Спасайся, прячься, бежим, бежим скорее, бежим...» — говорит чувство страха, тянет, сильно тянет назад или свинцовой тяжестью прижимает к земле, или хватает за подол шинели — не пускает вперед. Руки бессильно опускаются, палец отказывается нажать на спусковой крючок, зрачки расширяются, чуть не выходя из орбит, глаза боятся не только целиться, но и смотреть. Ноги подкашиваются, колени дрожат. Легкие хватают воздух, задыхаясь неравномерным потоком, захлебываются. Сердце усиленно-учащенно колотится в груди, всасывая кровь вовнутрь, оставляя поверхность мертвецки-бледной, полотняно-белой. Нервы туго натянуты, как струны — это говорит: бежим, бежим без оглядки, спасайся. «Ты — человек! Ты — гражданин! У тебя есть чувство стыда, позора, низости — у тебя есть благородная личная гордость, гордость твоей семьи, гордость твоей нации — чувство долга. Ты не один, не тебе одному выпала эта участь, рядом с тобой твои соотечественники, твои товарищи по оружию, и они не хуже тебя, и они тоже хотят жить, как и ты. Неужели из-за одного тебя твою семью, твоих родителей, твой народ другие будут считать трусливыми душонками! Не накладывай на себя, на семью, на народ клеймо позора, чтобы другие не говорили, что у вас слово "Родина" только па языке, а не в сердце. Не делай так, чтобы они стеснялись произносить твое имя и проклинали тебя навеки. Подумай! Если побежишь, то покроешь себя и свое поколение позором и проклятьем — все и всё отрекутся от тебя: отрекутся от тебя отец и мать, как от изменника и будут стыдиться смотреть в глаза соседям. Отречется жена и с горечью будет вспоминать тот несчастный день, когда решилась стать твоей женой. Отрекутся дети - милые дети твои и будут они самыми несчастными из всех несчастных. Они будут стесняться носить твое имя и будут скрывать, кто был их отец. Отрекутся товарищи, земляки, с которыми ты не хочешь поделить горечь, трудности, опасность. Если тебя поймают, то расстреляют как предателя, изменника, предадут справедливому позору, твоей кровью смоют позор коллектива. Расстрелянный будешь валяться без чести, без совести, как падаль-дохлятина. Подумай, бегство — не спасение, это страшнее смерти. Тебе никто жизнь дарить не будет, иди, завоевывай сам. Имей честь. Набирайся мужества: хочешь — убей тех, кто пришел убить тебя и твоих товарищей, тогда будешь жив. Товарища спасешь — слава и честь тебе. Героем назовут тебя — все гордиться будут тобою. Быть может, станешь калекой — это лучше, чем быть калекой совести, презренным всеми. Быть может, погибнешь, выполняя свой долг — вечная память и слава, скажут тебе, с гордостью вспоминать будут. Мужайся! Вперед!» — приказывает чувство долга, благородство. В момент этой внутренней борьбы у солдата, когда чаша весов попеременно колеблется то в одну, то в другую сторону, когда солдат находится под двойным гипнозом этих чувств, необходима команда! Команда командира, его повелительный, не терпящий возражений тон, уверенная, спокойная интонация есть приказ Родины сыну, вселяющий в душу уверенность, поддерживающий силу воли, психику, дающий толчок для выполнения долга, вырывающий воина из рук малодушия, позора, вселяющий боевой дух, спасая его совесть от заманчивой, но мерзкой психологии — от чувства страха». Вот почему выше я говорил: «...управлять боем, управлять психикой...», вот почему неоценимо велико значение команды командира в бою не только как средства управления, а как средства, завершающего победоносную борьбу чувства долга над чувством страха. Преодолев чувство страха, воин чувствует себя спокойным среди множества опасностей (разумеется, относительно), верит в силу своего оружия и разумно, хладнокровно, расчетливо действует на поле боя, даже иногда разъяренный чувством вскипевшей ненависти к врагу, которую выстрадал, он забывая даже о самосохранении, бросается к опасности, встречается с ней с глазу на глаз и преодолевает ее. Наши солдаты в печати, и особенно казахстанской, показываются в неприглядном сером виде, поэтому я вынужден был в начале 1942 года написать письмо писателям, журналистам, издателям Казахстана. Многие из них на меня обиделись, обратив главное внимание на резкость тона письма. Письмо начиналось так:

(Некрасов).

Я приношу глубочайшие извинения писателям, журналистам-казахам, которые сейчас заняты конструированием большого агрегата для человеческой души, созданием крупного, объемистого, капитального художественного произведения (которого мы до конца войны, по всей вероятности, не увидим), что этим письмом я вмешиваюсь в их дела, отвлекаю их внимание. Но я, как руководитель более тысячи вполне сложившихся человеческих душ, которые ныне находятся в рядах солдат Отечественной войны, испытывают на себе все тягостные лишения и ужасы войны, переживают радость боевого подвига и радость победы, душой и сердцем, физически, морально и нравственно терпят духовный голод, я, видя, испытывая и чувствуя эти явления большого боевого коллектива, по долгу службы вынужден это сделать. Мне подсказывают: моя совесть, моя честь, мой долг. Я пишу не для того, чтобы передать вам горячий привет от бойцов и командиров 8-й гвардейской стрелковой дивизии — на это я не уполномочен. Также пишу не для того, чтобы дать интервью любопытным журналистам о боевых эпизодах на нашем участке фронта — на это тоже не имею полномочия. Я пишу для того, чтобы вам заявить претензии бойцов, которые нахожу справедливыми лично с моей точки зрения. Надеюсь, что вы с достоинством литератора, хладнокровно, по-деловому, выслушаете эту маленькую неприятность, каковую я ниже преподношу на резком, грубом, неотшлифованном своем солдатском языке, рассчитывая на ваше снисхождение, благодушно прошу простить меня — отвыкшего говорить изящно, деликатно и дипломатично. Ведь для этого нужно время, которым не располагаю, лучше короче, хотя топорно, но о деле, о службе — буду писать. В переживаемые нами суровые дни Великой Отечественной войны наш народ, наш советский тыл дает воинам Красной Армии все необходимое для боя и для победы. Как оружие, так и обмундирование в ходе боев изнашиваются, а наши техники, мастера нам своевременно ремонтируют оружие; портные и сапожники чинят и штопают, накладывают заплатки на нашей износившейся экипировке, производят обыкновенный мелкий и текущий ремонт, тем самым предохраняя бойца от сырости, непогоды и ветра, продлив своевременным ремонтом срок носки, т. е. заставляют кожу и хлопчатобумажный материал честно и до предельной возможности служить народному нашему общему делу с большой пользой. Дух наших бойцов и командиров в борьбе крепок, как гранит. Ненависть к заклятому врагу горит в сердце каждого из нас. Но душа солдата тоже имеет свойство изнашиваться; солдат — не камень, не сталь, не стекло, а человек, обыкновенный человек со всеми человеческими достоинствами, чувствами и слабостями, присущими каждому. Он не только постоянно проявляет отвагу, мужество, героизм, но и в минуты душевной невзгоды проявляет и слабодушие и слабоволие. Многим удается самим перебороть эту напавшую на него слабость и взять себя в руки. Другим товарищи помогают. Третьих командир и политработники ободряют. Одним словом, тоже понемножку ремонтируются, оттачиваются, как лезвие боевого клинка и боевого штыка, для завтрашнего боя, дается нужный закал некоторым ослабевшим в огне боев. Боец — живой человек. Он грустит о жизни, о любви, он жаждет ласки и нежности любимой, чудного лепета маленького, забавного карапузика сына или кудрявой малюсенькой дочки — он муж, он отец! Он трепещет от радости боевого подвига, радости любви, радости отцовского чувства, восхищается красотой природы, нежно любит вдыхать приятный аромат цветов. Приятно ощущает тепло яркого, солнечного, сияющего дня. Он с любовью смотрит в голубое, безоблачное звездное небо ночью. Это жизнь, он — живой человек. Он плачет, и плачет горько, опуская в могилу тело убитого боевого товарища. Он злится, нервничает, грустит, печалится, обижается на невнимательность близких людей, друзей и хороших товарищей. Порой он устает физически и духовно: в голову лезут разные мысли, которые мешают, кусают, пристают, сверлят, сочат, пилят и назойливо трут до крови, тяжело давят на тело и душу. Я не рядовой боец, но тоже солдат, и все это я испытал, видел, слышал и недавно был свидетелем такого разговора в блиндаже. Чтобы во время 10—15 минутной передышки забыться, боец из вещевого мешка вынимает книжку и читает ее оглавление.

Снова копается в мешке. Вытаскивает в потрепанной обложке маленькую книжечку и говорит, рассматривая ее:

Он протянул книжку товарищу, удивленному его неожиданным смехом:

Опять роется в мешке... радостно говорит:

В это время замполитрука приносит газеты. Боец берет «Социалистик Казахстан». Видно, что-то ищет, но, пробежав страницу, разочарованно отдает обратно, приговаривая:

Правильно, брат, правильно говоришь... Умный ты мужик оказался. Вчера командир о тебе говорил: «Илья Эренбург — наводчик, снайпер, солдат — метко из пера стреляет», а я просто, по-своему, по-дружески скажу: «Ты мой мелкий сапожник, искусный портной, каждый день то заштопаешь, то залатаешь, то гвоздичек прибьешь моей душе. Молодец, хорошо производишь мелкий ремонт!»

На третьей странице, увидев стихи, восклицает:

Такой диалог — не моя выдумка, а на самом деле и в действительности имел место в блиндаже. Я передаю его со всеми подробностями и умышленно не называю имена бойцов во избежание раздора между вами и этими простыми честными бойцами... Я считаю, что товарищи бойцы правы, и, не будучи ни литератором, ни издателем, ни редактором и ни цензором, передаю вам без всякой корректуры слова моих боевых друзей. Правда, они еще обижались на Мухтара, Сабита, Габита, Абдильду, которых прежде глубоко уважали, а сейчас по их адресу тоже наговорили разные неприятности. Но эти обиды я за неимением времени не записал, а обещал бойцам написать им письмо, чтоб они в ближайшее время написали для фронта коротенькие, содержательные, простые рассказы и стихи, и мы скоро будем лакомиться сметаной их творчества. Теперь немного от своего имени. Под впечатлением изложенного выше разговора я позволю себе задать вам следующие общие вопросы. Казахов-бойцов на фронте Отечественной войны не менее чем сотни тысяч. Многие и многие из них не владеют русским языком. Вас, литературных бойцов и командиров (к сожалению, не идущих в ногу с военным и трудовым фронтом), я спрашиваю: 1. Кто из вас из какой части и к какому роду оружия (поэзия, проза, драматургия и т. п.) литературного фронта принадлежите? И что эта часть и род оружия и вы как солдат делаете для военного и трудового фронта? 2. Кто из вас подарил солдату хотя бы подснежник, лепесток, дикорастущий тюльпан, не говоря о культурной розе и целом букете из цветов, которые доставили бы бойцу радость, и вдыхал бы он приятный аромат поэзии? 3. Кто из вас рассказал солдату юмористический рассказ, вызывающий хотя бы улыбку на его суровом лице, не говоря о смехе, хохоте, столь необходимом для солдатской души, для победы, как пуля, штык и прочее оружие? 4. Кто из вас написал полную горечи, народного горя, гнева, ненависти к врагу, трагедию войны, очерк (или как там у вас называется в литературе?), разжигающий душу бойца пламенем ненависти, призывающий его к беспощадной мести, мщению злом за зло, смертью за смерть и кровью за кровь? (Приложение: стихотворение К. Симонова «Убей его» в переводе на казахский язык Сагындыкова). 5. Кто из вас отшлифованным, сжатым, простым, понятным, полным художественной силы, доходчивым до бойца языком написал о жизни, счастье, любви, о семье, о совести, о человеческом достоинстве, гордости и чести, чтобы написанное вами способствовало воину перебороть чувство страха, ограждая себя от чувства стыда, низости и позора? 6. Кто вам сказал, что солдат идет в бой умирать? Ложь! Солдат идет в бой не для того, чтобы умереть, он, как и вы, любит жизнь и за нее идет в бой. 7. Кто вам сказал, что страха нет? Страх есть, он вездесущ и присущ каждому живущему. Чувство страха преодолевается сознанием, глубоким сознанием чувства долга и благородства. Кто вам дал право скрыть этот факт в человеческих чувствах, не описать его правдиво, наглядно, заклеймить позором и проклятьем труса и паникера, малодушие и шкурничество? 8. Кто сказал вам, что героизм — дар природы? Нет! Героизм не есть дар природы, а результат сознательного воинского воспитания и принуждения себя сознательно идти на опасности, откуда брызжет смертью, ободренный возвышенным, благородным чувством гражданина, для выполнения священного долга перед родиной. 9. Кто дал вам право не отдать должное совершенному солдатом подвигу, отваге, а марать бумагу художественной размазней, приуменьшив или преувеличив, по воображению писателя, действительный, правдивый факт, красочную действительность, показать во весь рост полновластного офицера и кроткого солдата? 10. Кто дал вам право некоторые хорошие произведения русских писателей построчно, по абзацам, переводить на казахский язык (никому не понятный — русские слова произнося по-казахски), а не заставить автора заговорить свободным, доступным, понятным казахским языком, по сути н содержанию с такой же силой, как и на русском языке? 11. Кто дал вам право занять выжидательную позицию до конца войны, не писать, а собирать пока случайные материалы и сидеть в литературной засаде? 12. Кто позволил некоторым ефрейторам литературы командовать полком и дивизией литературного фронта? 13. Кто наложил домашний арест на старика Абая, его мирику, его гений, его мудрость и не позволяет ему маленькими брошюрами прийти на фронт? 14. Кто наложил запрет на выезд на фронт народной мудрости, сказке, юмору, сильным и доходчивым, воинственным, почти суворовским народным поговоркам отдельными брошюрами? 15. Кто дал право не держать постоянно в курсе событий глубоко мудрого Джамбула, дать этому сильному агрегату мудрости «простой», прикрепив к нему неграмотного, невежественного, читающего русскую газету по слогам, секретаря, тем самым законсервировав старика в бурные дни Отечественной войны? 16. Кто вам дал право оставлять без внимания (почти), без газет и без литературы на родном языке сотни тысяч бойцов (не понимающих или слабо понимающих по-русски) — казахов? Я как солдат требую ответа на все эти вопросы. Хотел бы кое-что сказать, но не располагаю временем. Я не заключаю свое письмо повторным «извините» лишь потому, что под пером чувствую правду. Примите мои искренние пожелания плодотворной творческой работы на тему сегодняшнего дня, ибо «слог характеризует не только человека, но и общество данной эпохи». (Н. Гоголь)

Думаю, что присутствующие здесь Мухтар и Габит и их коллеги должны перед своей писательской совестью отмстить на эти два вопроса (обращается к ним): Мына сын сағатта, бүгінгі ойран таңда, елдің елдігі, ердің ерлігі туралы қолыма мылтық ұстап жүрген мен жазамын ба, жоқ қалам ұстаған сендер жазасыңдар ма? Бұл дүние, ол дүниеде — жазу қайсымызға борыш? «В этот час испытаний, в нынешнюю пору кровавого столпотворения, неужели мне, взявшему в руки меч за честь народа, за свободу отчизны, надо писать обо всем этом или Нам, держащим в пальцах тростниковый калам. Этот мир и гот мир — два разных мира... Так чей долг писать об этом?»

Подумайте, пожалуйста. А для того, чтобы обидеться, не нужно большого ума. Этим «Письмом к писателям» я хотел сказать, что солдат, прежде всего,— человек, и ему присуще все человеческое. Самое грозное оружие в бою — душа человека, боеприпасы к нему — духовная пища. Для того, чтобы понять эту душу, нужно знать детали каждого винтика, для того, чтобы снабжать и питать это оружие, нужно знать, что арсеналом его является живое слово. Раз мы назвали душу солдата оружием, каждое оружие нужно делить на системы и калибры. Солдатская масса разношерстна, разносистемна и разнокалиберна. Есть души-гаубицы, а им присылают пули для винтовки, а к мелкокалиберной винтовке вдруг присылается снаряд... Раз творчество писателя мы называем духовной пищей, то и надо давать солдату такую книгу, чтобы ему было легко ее читать, чтобы она вызвала у него смех, напомнила бы ему обо всем человеческом, о достоинстве человека. Об этом, конечно, писать трудно, но нужно. Исходя из этих соображений, я и написал такое письмо. Должен сказать, что 60 процентов и русской фронтовой литературы, которую мы получаем, тоже брак, а наши литераторы-казахи, во избежание брака, решили совсем не писать. Правда, это экономия средств, но ведь в духовной пище солдат-казах нуждается не меньше, чем другие. Повторяю, очень трудно писать на военную тему. Пока нужно делать эскизы событий, наброски, но чтобы из них было видно, что человек пытался нарисовать. Сейчас нужно писать так, чтобы после войны над этим материалом можно было бы работать несколько лет и придать ему лицо, настоящий облик. Любая потеря возвратима, но потеря человека невозвратима. Главная сила армии и ее основная ценность — солдаты. Поэтому главное внимание должно быть уделено обучению искусству солдатского ремесла, бережному отношению к солдату в бою. Пренебрежение к солдату, к человеку не приводит к хорошему. Всегда нужно откликнуться на нужду солдата, и поскольку писатели являются основными поставщиками духовных боеприпасов, им всегда нужно быть чуткими в своих произведениях и сознавать всю полноту ответственности в этом вопросе перед народом. Солдат погиб — вся ценность потеряна; сохранить солдата — вот что самое важное. Когда будем говорить о Панфилове — я разовью эту мысль. Для того, чтобы не потерять эту ценность, солдата нужно обучать и духовно, и физически, воспитывать в нем хорошего воина, обучать солдатскому ремеслу, чтобы он сам не погибал, а врага уничтожал. Для победы нужен духовно здоровый, высокосознательный советский человек. Дело военных — обучать призванного в армию гражданина военному делу, технике, приемам боя, солдатскому ремеслу, одновременно же продолжать и общее воспитание. Воспитание добропорядочного гражданина со всеми желательными, благородными качествами, дело далеко нелегкое. Оно не только требует хороших воспитателей, но и их кропотливую работу в течение десятилетия. Оно многостадийно, многогранно и трудоемко. Проблема воинского воспитания есть проблема воспитания от пеленок до штыковой атаки. Родительское воспитание - самая главная стадия дошкольного воспитания. Школьное воспитание, общественно-молодежное воспитание — самая важная стадия в становлении человека. В общественном же воспитании человек нуждается до самой гробовой доски. Ошибочно считать, что взрослого не нужно продолжать воспитывать. Солдат — взрослый человек, но его общественное положение производит его в младшие ранги, и этот ранг в армии требует не менее заботливого отношения и опеки, чем над юнцами. Совершенно недопустимо, чтобы душа солдата паслась на подножном корму. Я считаю преступлением, когда казахи-бойцы на фронте не получают самого элементарного, скудного пайка из арсенала родного языка, родной литературы, родной музыки. Дело военных — обучать призванного в армию гражданина военному делу, технике и приемам боя, солдатскому ремеслу, одновременно продолжать общественное воспитание. Часто мамаши портят человека еще с пеленок. Попадает к нам такой испорченный человек, неужели я могу его исправить в течение двух лет, ведь его портили 22 года. Беда еще и в том, что не все командиры могут быть воспитателями. Не секрет, что у нас часть молодежи разболтанная, расхлябанная: старших не уважают, грубят. Воспитать в человеке все присущие ему благородные черты — это дело (в основном) до армейского периода воспитания. Казахская пословица гласит: «Ұяда не көрсең ұшқанда соны ілерсің» (каким тебя воспитают в семье, таким и вырастешь). Если ребенок с пеленок не ладит с матерью, в пять лет спорит с отцом, не слушается, растет хулиганом, то он неизбежно становится плохим гражданином и солдатом. Перевоспитание такого человека, необходимость привить ему боевые качества — трудная обязанность не только командира. Мало приятного командиру от такого подарка нерадивых мамаши и папаши. Ребенок должен с молоком матери впитать все благородные качества человека, гражданина, тогда и выйдет из него хороший воин. Тогда армия может получить добропорядочного человека, хорошего воина, а мы иногда мучаемся и теряем очень много времени, сил и здоровья на перевоспитание. Большая роль в воспитании масс принадлежит художникам, писателям, композиторам и другим деятелям искусства. Когда я был на приеме у товарища Н. А. Скворцова (Первого секретаря ЦК Компартии Казахстана), мы с ним четыре часа говорили о воспитании, национальной, воинской культуре и о некоторых пробелах в этом отношении, выявленных войной, плоды которых иногда приходится пожинать. Нужно воспитать до армии хорошего человека. Это очень глубокий вопрос. Вот почему я вынужден писать о солдате. Слово «солдат» нужно понимать не только в смысле — на войне. Вы ведь не на войне, не на фронте, но тоже солдаты, солдаты трудового фронта. Нужно всюду видеть человека солдатом, с малых лет — борцом. Я не имею в виду только человека в серой шинели с винтовкой в руках, а под этим подразумеваю всех тех, кто работает в разных областях деятельности. Это тоже фронт. Слово «солдат» я понимаю в широком смысле. От семейного быта до атаки в бою, везде нужны бойцовские качества, упорство человека. Военно-боевая деятельность человека есть только одна из разновидностей нашей борьбы. Воспитание мужества. Нелегко стать солдатом, военным. Во-первых, потому, что солдат по службе не имеет никаких демократических прав, я говорю — по службе, а не в избирательной системе. В строю нет свободы действий, личной жизни, нет прав распоряжаться собою. Солдат лишен всего этого — такова необходимость, такова солдатская доля. Элементы демократизма в армии вредны. Может быть, вы скажете — это неправильно. У нас некоторые военнополитические работники это оспаривают, но я пришел к такому выводу, что во взаимоотношениях командира и рядового не должно быть даже элементов демократизма. Есть повелевающий, и есть повинующийся!— таков армейский принцип командования и подчинения, это необходимость. Я ему говорю — сделай, а если не сделаешь - все равно заставлю сделать. Никакого равноправия между подчиненными и командиром в строю быть не может. По всей вероятности, после войны будут обсуждать этот вопрос, но я, являясь участником Отечественной войны, имея огромный опыт, убежден, что придется приидти к такому выводу. Мнимое и ложное равноправие в армии будет обсуждаться после войны — в этом я убежден. Нелегко быть солдатом, нелегко повиноваться чужой воле, но ты должен беспрекословно выполнять приказ, команду, даже если тебе это не нравится, ты должен молчать и делать. По этому вопросу в моих рукописях есть более или менее обдуманные формулировки. Тот, кто в моей точке зрения сомневается и интересуется этим вопросом, пусть обратится к рукописи. Нелегко командиру дисциплинировать войско, добиться повиновения. Я вам уже говорил о благородных традициях воспитания, повторяться не буду. Исходя из этого, я написал письмо Председателю СНК Казахстана о воспитании молодежи, о воинском воспитании нации и военной культуре, о благородных традициях нашего народа, формирующих боевые качества в джигите (читает текст письма): «Являясь участником, руководителем и наблюдателем более 100 боев, я пережил горечь неудач и радость побед, радость боевого подвига своего лично и солдат наших. Еще в феврале 1942 года я попытался обобщить результаты личных переживаний, наблюдений за другими, действий отдельного солдата и целого боевого коллектива по родам оружия, по видам боев и другим психологическим особенностям в общую тему «Мысли о воспитании боевых качеств». Мне удалось частично изложить свои соображения на бумаге, но за неимением времени до сих пор не представляется возможным закончить начатое, и эти мысли неотступно преследуют меня, как только я освобождаюсь на несколько минут от непосредственной работы. Я на собственном опыте убедился, что в воспитании боевых качеств бойца колоссальное значение играет военное прошлое народов и национальные традиции. Одну из ненаписанных глав своей рукописи в плане я назвал: «Благородные традиции казахского народа, воспитывающие боевые качества в джигите». В этом личном письме к вам как со старшим братом я хочу поделиться набросками этой главы. 1. Әдет и әдеп. «Ұяда нені көрсе, ұшқанда соны алады»,— Каким тебя воспитали в гнезде, таким будешь и в полете. «Ұлың өссе ұлы жақсымен, қызың өссе қызы жақсымен ауылдас болғын». — Сын растет — ищи соседа с хорошим сыном, дочь растет — ищи соседа с хорошей дочкой. «Тексізден тезек артық». — Лучше наступить на помет, чем нарваться на безродного.

«Қоянды қамыс — ерді намыс өлтіреді». — Заяц умирает от страха, а человек от стыда. Хочу изложить корень и значение этих поговорок, в выводах сказать, что воспитанность (әдеп) должна быть внедренной в сознание и привита в привычку (әдет) вместе с молоком матери; уважение к старшим, сознание долга и чести как святыни, безукоризненное соблюдение общественного порядка, безмолвная покорность законам человека ставят превыше всего — воспитывают положительные качества, которые носят название благородства, любви к родине, народу, семье, человеку, жизни. Человек, получивший благородное воспитание, владеет основой боевых качеств — преданностью, честностью, дисциплинированностью. 2. Игры в асык, жилик, жасырынбак, жарыс, курес, аксуек воспитывают в юноше сноровку, ловкость, увертливость, меткость, быстроту, упорство и прочие военные (боевые) качества, необходимые солдату в бою, как воздух. Опыт убедил меня, что әдіссіздік — әлсіздік, ептілікте — ерлік (невоспитанность — слабость, ловкость — мужество). 3. «Сөз тапқанға қолқа жоқ». Кто правду говорит, с того и спроса нет. Бадик, той, айтыс есть состязание быстрого мышления и остроумия. Нигде, как в айтысах, не застает человека врасплох многогранная неожиданность. Айтыс, бадик, той вырабатывали у юношей и девушек импровизаторские способности, любовь к устной литературе и музыке, расширяли их кругозор, они приобретали остроумие и смекалку. Бой полон неожиданностей. Смекалка и сообразительность, постоянные спутники солдата, обеспечивают победу в условиях, кажущихся иногда безнадежными, и в безвыходных положениях.

4. Кокпар, байге, аударыспак — традиционные национальные спортивные игры, вырабатывающие смелость, ловкость, физическую закалку, азарт, способность к риску с расчетом, даже способность к самопожертвованию ради чести и славы своей. В благородстве этих игр не может быть никаких сомнений. Эти игры воспитывают благороднейшие рыцарские качества в джигите, столь необходимые для солдата Красной Армии.

Вот краткий перечень этой ненаписанной главы.

Нашими полуказахами (шокынганами) пренебрегались эти благородные традиции в воспитании боевых качеств как «отжившие», они даже преследовались до сих пор людьми негосударственного ума, сидевшими за председательскими столами, в общем потоке «бунтарства» против прошлого. Это было, безусловно, неумно. Здесь будет кстати упомянуть старую казахскую поговорку: «Шала молда дін бұзар». (Неученый мулла веру портит). Вследствие такой оплошности в воспитании некоторая часть молодежи растет неузнаваемо развязной, легкомысленной, хилой, мешковатой, попадаются даже трусишки малодушные, шкурники. Некоторые не умеют ездить верхом, боятся лошадей — просто стыдно называть таких казахами; лепечут какую-то ерунду по-казахски, похожую на неотработанный язык какого-то иностранца. Я только перечисляю кажущиеся мне недостатки в воспитании молодежи, убежденно преклоняясь до сырой земли перед положительной стороной воспитательной работы благородных качеств джигита, системой воспитания нашего времени. Все хорошее из прошлого казахского народа должно восторжествовать в настоящее время. И золотая казна народной мудрости должна стать нашим достоянием, обогатить наши знания и опыт, оказать услугу делам нашим. Подвиги славных казахских батыров Едиге, Кобланды, Бекета, Наурызбая, Исатая, Махамбета, Амангельды, Алпамыса и других должны стать традицией для современных джигитов — ах, как жаль, что молодежь их мало знает! Долг службы и совесть воспитателя джигитов-солдат обязывают меня обратиться к вам с этим письмом, так как по моему личному мнению — возрождение благородных традиций нашего народа немыслимо без вмешательства таких государственных мужей, как вы.

Извините, что отнял у Вас столько времени этим письмом».

Если народ некультурен в военном отношении, то это надо отнести к воспитанию еще с пеленок; если не воспитывать боевых качеств у человека — народ не боеспособен. Можем ли мы это сказать о нашем прошлом, что у нас был небоеспособный народ? Нет, этого сказать мы не можем, но, к сожалению, наши лучшие качества в последнее время как-то преследовались в общем потоке бунтарства против прошлого. Это не только у нас, это и у русских, и у других национальностей было. Я считаю, что до некоторой степени это было вредительством со стороны старого руководства республики. Как можно лишать народ его традиций, воспитывающих благородные боевые качества? Разве их можно складывать в архив? Разве это приносит пользу? Это приносит вред не только в масштабе нации, но и в масштабе государства, как народа, в мировом масштабе. Если мы все хорошие традиции казахского народа преследуем, не знаем наших предков, разве это приносит пользу? И Союзу от этого вредно. Ведь каждый благородный человек и в Африке, и в Китае, и в любой другой стране хочет, чтобы мы были настоящими людьми! А у нас получилось, что топтали наше прошлое самым зверским образом и потом сделали общее заключение — «бунтари против прошлого», и некоторые, вместо того чтобы развивать это благородство, занимались чепухой, вредной для дальнейшего развития нации. Всеобщее, без разбора, охаивание всего прошлого, во всяком случае, — деяние не похвальное, очень узкое и бездушно невежественное, даже хулиганское. Его плоды — только бред... Почему я вынужден был так писать? Да вот почему. Приезжает новое пополнение, смотришь на некоторых из них — лицо наше, а душа у него — черт знает что, как с неба свалился. Думаешь — в чем дело? Говоришь ему по-русски — он не понимает, говоришь по-казахски — тоже не понимает. В нем нет ни казахского, ни русского. Это меня возмущает, и я вынужден был искать причину, знать, в чем дело, и вот я пришел к выводу, что этот бедный малый не унаследовал ничего толкового от своих предков. Если это делалось сознательно — это вредительство, а если несознательно, то это глупость — топтать благородные традиции прошлого. Традиция является одним из основных источников воспитания и имеет очень большое значение. Родительское воспитание — основной источник воинского воспитания. Основа воинского воспитания — осознание повиновения как необходимости; выработка полнейшей, беспрекословной покорности воинской судьбе, требованиям службы. Если говорить подробно, цель воинского воспитания — выработать в бойце способность преодолевать тяготы и лишения службы, боевой жизни, закалять тело, дух и волю, непреклонность перед трудностями. Повиноваться — тяжело. Сущность воинского воспитания заключается в выработке способности к преодолеванию тягот, лишения и страха, а это может делать только благородный человек. Метод воинского воспитания — убеждение, принуждение и убиение (от слова убить). Для некоторых битье определяет сознание (от слова бить). Не все пальцы равны, ничего не поделаешь, иногда приходится прибегать и к методу принуждения — оно остается и останется еще века. Я признаю основным методом воспитания — убеждение, а принуждение как подсобное средство. Гораздо приятнее человека убедить, чем принуждать. Убежденный свои обязанности выполняет не только сознательно, но и творчески. Принуждение, как и метод убеждения, продолжает оставаться практическим, иначе говоря, дисциплинарным оружием. Что такое мужество! Основа мужества — гордость. Давайте разберем, каковы источники гордости. Гордость, личная гигиена, опрятность, чистота тела и души порождают личную гордость и самодисциплину, требовательность к себе и окружающим. Внешняя расхлябанность — признак внутреннего убожества человека. Грязь разлагает человека. Что такое личная гордость — это, прежде всего, личная гигиена. Человек может держать себя с достоинством, когда он хорошо одет и чист. Если вы плохо одеты, то вы в обществе себя держать с достоинством не сможете. Неряшливый в быту неряшлив и в службе, и в работе. Если работник внешне расхлябан, он такой же и в работе: если челoвек аккуратен, он таков и в работе. Грязь разлагает человека, по кусочкам убивает его личную гордость. Внешняя опрятность — признак внутренней собранности, самодисциплины, требовательности к себе и к окружающим.

Вот на этом мы и остановимся.

Что такое личная гордость? Негордый отважным быть не может. Личная гордость порождает отвагу. Негордый не способен на отвагу. Что такое национальная гордость? Национальная гордость есть личная гордость в нации, есть сумма гордости личностей той или иной нации, национальная гордость — нерушимый закон для всех личностей в нации. Тот, кто не уважает свою нацию и не гордится ею, — безусловный подлец и бродяга. Уважая себя, можешь уважать других, являясь полноценной личностью данной нации и гордясь своей нацией, ты можешь достойно относиться и к другим народам. К примеру: русские должны быть глубоко русскими для того, чтобы быть интернационалистами. Есть два понятия: национальный дух — это благородная черта, и национализм — это порок личности нации. С этим вопросом надо разобраться. Некоторые с легкостью путают национальный дух или национальный патриотизм с национализмом. Здесь обязательно надо разобраться. Во время войны и русские пытаются разобраться в этом вопросе и говорят — мы русские! И это правильно, а вот до войны мы были сильно «интернационалисты». Надо уметь различать национальный дух и национализм. Национальный дух имеет прекрасные свойства, познание своей нации, и нам надо развивать эти благородные черты; такой человек глубоко и возвышенно понимает свой долг перед отечеством, перед своим народом и братством народов. Все народы способны на великое и прекрасное. Гордый негордому не друг. Вполне законно, если ты не гордый человек, какое ты имеешь право требовать дружбы,— тебя можно только ненавидеть. Великое чувство братства народов подвергалось в этой войне большому испытанию, и оно выдержало это испытание и многим открыло глаза. В этой войне ни одна из народностей и национальностей Советского Союза не имеет права воевать хуже другой. Предположим, что один народ плохо воюет; какое же основание уважать этот народ? А тот народ, который воюет хорошо, — достоин глубокого уважения. Исходя из этих основ дружбы и братства народов — национальная гордость есть залог дружбы наций.

Кто мы есть и кем мы будем? Если кому-нибудь из нас скажут: ваш дедушка был хороший человек, вам будет очень приятно, и поэтому, когда нас будут спрашивать — кто мы, мы должны отвечать так, чтобы чувствовалась гордость за наше прошлое, за наших достойных предков. Я был глубоко возмущен некоторыми нашими ораторами, которые говорят так: «Біз мал едік, айуан едік, қараңғы едік». «Мы были темными, безграмотными людьми, бессловесными животными». Не только у нас этот порок, но и у других наций тоже есть, даже русские до войны не стеснялись говорить нелестно о своих предках. Ведь Суворова лишь недавно стали популяризировать. То же самое и в отношении некоторых наших ханов, биев, государственных деятелей того времени, г. с. прошлого, а у нас были такие понятия — раз хан, значит сволочь. Кто скажет, что это умно? Безусловно, нет. Ведь нельзя же требовать от Кенесары, чтобы его точка зрения совпадала с точкой зрения Маркса! Они были государственными деятельями своего времени и хорошими людьми, ведь этого нельзя отрицать, и гордиться ими надо — это народное достояние, гордость народа. Вот на такой вопрос надо отвечать так, чтобы внуки гордились своими дедушками, которые при своей общественной формации были не последними, а полезными людьми, добропорядочными людьми своего времени, по-своему прогрессивными. Надо в этом разобраться, а не топить память о них в несправедливой клевете. Кто мы есть? Кем мы будем? На это нам отвечать: неплохие люди есть, а будут еще лучше. А то получается — раньше мы были зверообразные и надеялись на Бога, что через столько то лет станем настоящими людьми. Так отвечать, безусловно, недостойно. Есть понятие — обучение, воспитание. Что такое обучение? Это путем муштры прививать технику солдатского ремесла. Доводить все приемы до автоматизма, чтобы солдат действовал, как гимнаст, выполняющий упражнения на снарядах. Воспитание прививает человеку благородный нрав. В воспитании первое — сознательность, это главное, а принуждение — подсобное средство. Воспитание тупой покорности означает, по существу, полную моральную подавленность человека. Нужно склонность к послушанию превратить в мощное и гибкое средство пробуждения и развития человеческого достоинства. Тупая покорность — враг благородной покорности гордого человека. В армии должна быть строгая дисциплина, основанная на чувстве глубокого человеческого достоинства. Воспитание мужества: осторожность в верном сочетании с решительностью — основное качество героя. Необузданная смелость без рассудка — не храбрость, а самодурство, и геройством ее назвать нельзя. Нужно уважать чувство достоинства в человеке, не играть над ним и не издеваться. Наши художники позволяют себе такую глупость: нарисуют немца так, что получается какая-то чудовищная карикатура-страшилище. Вот я солдат, никогда не был в бою, но скоро пойду воевать и смотрю — там зверь великан, которого и на свете-то нет. И это называется пропагандой; это Союз художников помогает воспитывать ненависть, но на самом деле он оказывает медвежью услугу немцам, ибо этим он только пугает молодого солдата. Я до глубины души возмущен: за что этим художникам платят гонорары, а не сажают их в тюрьму? Есть и произведения писателей, в которых немец описывается страшилищем,— это ложь и брехня. Если не умеешь лгать, то молчи, а коль умеешь лгать — лги в меру. Некоторые говорят, что немцы не люди. Я с этим не согласен и своим солдатам говорю, что это люди с развращенной натурой, что в их жилах течет такая же кровь. Нужно убедить бойца, что немца можно проткнуть штыком, убить пулей, что и ему присущ страх. Итак, эта самая ложь приносит большой вред. Другая крайность — немца показывают совершенно ничтожным трусом. Будто бы, если один наш боец крикнет «ура», немцы сразу побегут. Я за два года не видал таких немцев. Они сопротивляются, им присущи как страх, так и мужество. Не следует показывать противника ничтожным, скрывать его боеспособность, его способность к сопротивлению. Всякая карикатурная крайность о противнике не только недостойна, но и уродлива. О противнике нужно говорить правду — только на правдивых примерах можно воспитывать и ненависть, и бесстрашие. Воспитание в данном случае имеет целью выработать в человеке качества воина. Это достигается привитием убеждения, что преданность семье, народу, родине, государству, уважение к старшим, соблюдение законов, порядка, обычаев и традиций неразрывно, органично связаны с личным благополучием, что забота об общественном благе является жизненной необходимостью и духовной потребностью, что только правильное отношение к общественным нуждам (от каждого по способностям) награждается общественным благополучием. Воспитание этих понятий вводится в сознание и вырабатывает самостоятельный характер индивидуума для осознанной деятельности; нравственный облик его должен быть чуждым страху и рабскому поклонению, что и составляет суть безграничной любви и доверия к государству, народу, исходящую от чистого сердца и вдохновения. Казахи говорят: «Кісі елінде сұлтан болғанша, өз еліңде ұлтан бол». «Чем на чужбине быть султаном, лучше на родине быть подметкой». Человек безгранично предан, когда он счастлив, а счастлив он лишь там, где ему верят, где его любят. Остановлюсь на некоторых психологических понятиях: как я понимаю, например, что такое «ум», «чувство», «воля» и другие? Ум — это сила, познающая предметы и явления. Он их тонко различает и определяет, т. е. человек, вбирая впечатления чувствами своими, передавая их нервам, быстро обрабатывает их в мозгу, давая ясный ответ, представление или образ происходящего. Работа ума отражает душевное состояние человека. Ее мы часто членим на отдельные понятия. Мышление есть духовная работа ума при нормальном напряжении, с последовательной, спокойной и равномерной точностью отработки впечатлений. Уверенность — это ясное представление о предметах и явлениях, отчетливая переработка впечатлений, отчетливое понимание совершающегося и ясное представление о его последствиях. Уверенность порождает жажду успеха, поднимает энергию, последовательность мышления порождает отдачу вполне определенных распоряжений или вызывает личное действие — стремление к немедленной деятельности. Сомнение есть колебание ума в результате неясного и неотчетливого представления, понимания и обработки впечатления. Сомнение есть разновидность боязни. Колебание на войне — весьма опасное, часто пагубное душевное состояние, не дающее возможности на что-нибудь решиться, что-нибудь предпринять, доводящее часто до состояния растерянности, когда колеблющийся начинает путать и сбивать с толку и других. Из практики мы знаем, что сомневающийся командир всегда, как правило, избегает личных распоряжений, передавая свои обязанности заместителям или отдавая неясные, неконкретные распоряжения общими словами, страхуя себя от последствий отговоркой, что его «подчиненные просто его не поняли». В народе это называется «с больной головы сваливать на здоровую». Я сам лично трижды чуть не пал жертвой несостоятельности ума моего начальника, генерала Чернигова, что помогло мне разобраться в понятии «сомнение». Память — это способность ума воспринимать, сохранять и воспроизводить по своему желанию пережитые впечатления. В военном деле память служит основанием опыта. Она сортирует, обобщает явления с тем, чтобы в дальнейшем использовать их для полезных действий, учась на уроках удач и неудач. Нам справедливо предлагается учиться на опыте, изучать и обобщать опыт других. Конечно, личный опыт — великое дело; он оставляет глубокий след в мозгу, но все же он узок, поэтому должно уделять особое внимание памяти и опыту других, изучению и обобщению их — это является долгом любого мыслящего офицера, средством к его личному росту. Скука — отсутствие умственных интересов, отсюда малые способности и слабая деятельность. Скуку порождает назначение на должность не по призванию, на работу, чуждую природным данным. «Насильно мил не будешь»,— говорит народ. «Не в свою колею попал», он чувствует себя «не в своей тарелке». Всегда следует избегать возможных противоречий природных данных, дарования человека со служебными требованиями. Отсюда закономерно требование изучать кадры с целью определения, кто к чему способен, кого и где целесообразно и выгодно использовать, а не вообще назначать. Недоучет всего этого приносит огромный материальный ущерб и ненужные жертвы, которых можно было бы легко избежать при правильном распределении и умелой расстановке кадров (включая и рядовой состав). Рассеянность в основном есть разновидность скуки, отвлеченности, неопределенности мышления, безразличного восприятия явлений, отсюда, как следствие, пассивность, слабая деятельность и т. п. Мечтательность — размышления о несбыточном, но все же страстное желание. На войне мечтательность часто является двигателем, наталкивающим на творческий путь в решении реальных задач. Притворство — ложное, искусственное создание впечатлений, на войне — самое великое несчастье, пагубный обман. Лицемерие — искусственное сочувствие, понимание, признание, единомыслие, стремление выдать ложное за истину, скрывая последнюю. Все это часто является результатом того, что «попал не в свою колею» и чувствуешь «не в своей тарелке». Верным средством преодоления лицемерия, еще лучше - недопущения его является ликвидация причин, порождающих таковое при формировании части или назначения на должность товарищей офицеров. При невозможности — отучить методом принуждения. Чувство — определенное состояние тела и души, т. е. наша способность воспринимать внешний мир и реагировать на него. Чувства бывают: физические или, как иногда их называют, низшие. То есть те, которые определяются физическим состоянием организма (чувство боли, жажды, голода, холода и пр.). Духовные или, как иногда принято называть, высшие чувства, которые пробуждаются отвлеченными представлениями, такими как любовь, ненависть, гнев, а также понятиями, как истина, справедливость, правда, ложь и т. п. Впечатление — приятное или неприятное ощущение, вызывающее возбуждение или угнетение психики человека, которое порождает или вызывает подъем или упадок сил и энергии, влияя непосредственно на деятельность как в физическом, так и в духовном смысле этого слова. Нам важнее всего знать и понимать высшие проявления чувств как моральные факторы и нравственные основы в воинском воспитании боевых качеств. Долг это высшее, интеллектуальное понятие, вобравшее в себя ум, чувство, волю, совесть, честь, справедливость, правду, любовь, противопоставляя им противоположные явления в человеческой деятельности. Долг — это есть обязанность и действие, которое должно быть выполнено. Долг исходит из задачи, т. е. последняя налагает долг, поэтому они разнообразны в человеческой деятельности. Народ говорит: «Кому много дано, с того много и спросится». «Обязанность налагает ответственность». Если бы вся природа и животный мир, окружающие нас, умели говорить, то в один голос завопили бы и совершенно справедливо: «Человеку много дано, с него и спрашивай побольше, Создатель!» Военная служба имеет свою задачу, которая налагает на военнослужащего особую, специфическую обязанность, которую мы называем воинским долгом. Защита государства от внешних и внутренних врагов с оружием в руках — задача и предназначение армии. Основное ее назначение — это бой, как единственное средство для достижения военной цели. Всякий бой имеет целью нанести поражение противнику, следовательно, воинский долг — это чувство победы, чувство торжества над врагом, для достижения этой цели, не щадя жизни, идут с решимостью погибнуть, но со славой и с честью. Стержнем воинского долга является воинский дух, морально-нравственный облик войск, высокие идеи и чувство патриотизма. Готовность погибнуть, но не подчиниться воле противника составляет сущность воинского духа — долга. Выражением воинского духа являются постоянная бодрость, веселье, исполнительность, точность, аккуратность, внешняя опрятность, до педантичности соблюдение правил и служебных обязанностей как необходимости, и отношение к полковому знамени как к святыне. Имея в виду, что душа и тело зависимы друг от друга, всегда следует избегать ненужных испытаний, лишений, продолжительного голода и других физических утомлений, дабы не подорвать силы и дух войск, а втягивать постепенно, при надобности доведя до сознания солдат служебную необходимость в этом. Долг — это высшее, интеллектуальное понятие, вобравшее в себя ум, чувство, волю, совесть, честь, справедливость, правду, любовь, которые противостоят диаметрально противоположным явлениям в человеческой деятельности. Чтобы ниже сказать более подробно о долге, считаю необходимым попутно остановиться на следующих определениях (сознание долга называется совестью). Совесть — нравственное понятие, определяющее, что такое добро и зло, правда и ложь, справедливость и прочее. Это чувство душевного равновесия, регулирующее деятельность человека в зависимости от его представления об истине, правде и справедливости, определяющее, насколько выполнен или не выполнен долг (отсюда рождаются то бодрость, то угнетение), указывающее, от чего следует воздержаться, что надобно делать. Короче говоря, совесть — контролер долга, регулятор человеческой деятельности. Гордость есть сознание личного достоинства. Желание ценою даже жизни сохранить достоинство без пятна унижения и погрешности, высокий моральный дух называется честью.

Уверенность на войне, в бою — чувство превосходства над противником, чувство собственного достоинства. Уверенность достигается знанием дела и подъемом воинского духа. Воодушевление — подъем душевных сил, стремительный поток энергии, бодрости. Средствами воодушевления войск являются: личное воздействие обаянием, чуткостью к человеческому достоинству, личный пример начальника, советы, доходчивые разъяснения, простая задушевная речь, остроумие, уместная шутка, игра, музыка, пение боевых и других песен, танцы, пляски и иная самодеятельность в подразделениях. Последней необходимо уделять особое внимание, так как солдат больше воодушевляется, чувствует себя свободнее в этой немудреной затее своих сослуживцев, чем на представлении профессиональных артистов, где он себя чувствует все-таки скованным и на них смотрит именно только как на профессионалов. Гримасы актеров и грим актрис вызывают в нем чувство отвращения к маске: «Пришли вот чужие развлекать своим кривляньем, ломанием, представлением ложным, не исходящим от сердца». Солдат явно ощущает, что на самом деле на импровизированной сцене в полевых условиях больше выступают халтурщики, чем настоящие представители искусства. Первых он с удовольствием поставил бы на часы с винтовкой, на сутки, без смены и злорадствовал бы над страданиями этих бездельников. Взаимная выручка или чувство коллективизма — важный и обязательный элемент воинского долга, благородная черта стадного, общественного чувства товарищества. Способность сочувствовать товарищу в беде как самому себе есть результат воспитания этого чувства в человеке; помогать личными силами в достижении общей цели, стремление всеми силами и способностями своими не допустить разрушения боевого коллектива, сознавая, что гибель товарища означает прямую угрозу его жизни, уменьшает шансы на достижение общей цели и личное самосохранение. Это чувство является моральным основанием командования и подчинения, боевой спайки, боевого содружества; оно основано на принципе «один за всех и все за одного» или, как казахи говорят, «алтау ала болса ауыздағы кетеді, төртеу түгел болса төбедегіні алады», «Бірліксіз тірлік жоқ». Таким образом, офицеры обязательно должны уделять особое внимание воспитанию, привитию и укреплению у солдат этого чувства единства, ведущего к общей цели. Укрепляют и развивают его воинские традиции также единая форма одежды, единообразие обучения приемам боя, внушение единства целей, убеждение, укрепление в нем сознания, что:

Боевой коллектив, в котором он находится, - его боевая семья, с судьбой которой неразрывно связана его личная судьба и участь. Здесь я не привожу ни одного абзаца из прежних моих записей о страхе, но все же в дополнение к ним считаю необходимым сказать несколько слов в порядке классификации этого присущего всему живому чувства. Боязнь — чувство, порождаемое ожиданием боли, страдания и прочих неприятностей. Страх — чувство, вернее, состояние ожидания, возможно, смертельного исхода, потери жизни и прочих сильных неприятностей и страданий, сильной боли, острого ощущения отрыва конечностей, пронзания пулями, осколками тела, гибели, т. е. предположение худших последствий для личной судьбы. Ужас — последующий рост страха, парализующий сознание и чувства своей неожиданной внезапностью, доводящий человека до состояния остолбенения, оцепенения, превращающий его в бесчувственное существо, живой труп, мускулы и нервы которого перестали служить, иначе говоря, полная дезорганизация человеческого «я».

Паника — распространение страха на толпу.

Боязнь, страх, ужас, паника вызываются теневой стороной инстинкта самосохранения, жаждой спокойной жизни и безопасности. Эти чувства понижают работу ума и воли, разрушая нормальную деятельность органов чувств, вызывая судорожное сокращение мускулов, частое сердцебиение, буксовку его; они делают возможным потерю управлением умом-разумом, чувствами, лишают волю, уравновешенность; человек попадает во власть низких чувств, животного инстинкта самосохранения. Эти чувства, присущие всему живому, легко подавляются и уничтожаются противоположными душевными силами: интеллектом — высшим сознанием человека, мужеством, самообладанием, сознанием собственного достоинства, долгом, совестью, честью, строгой воинской дисциплиной, личным примером командира, властной его волей, его авторитетом, повелительной интонацией в голосе при отдаче команды и распоряжения, способной рассеять страх и породить уверенность у подчиненных, памятуя, что солдат всегда думает: там, где командир, меньше опасность; раз не боится командир, значит, не предвидится ничего страшного, но раз трусит командир, нет в нем уверенности, значит, ожидается нечто грозное, страшнейшее. Эти чувства вызываются преимущественно неожиданностью, внезапными действиями противника и сознанием возможности быть убитым, которое разрушительно действует на психику. Вот почему воинский устав придает большое значение и отводит первое место вопросам боевого обеспечения, непрерывной разведке и охранению как имеющим огромное значение и в моральном отношении. В §93 полевого устава ясно сказано, что: «Боевое обеспечение войск имеет задачей: предостеречь войска от внезапного нападения наземного и воздушного противника, обеспечить им свободу действий и возможность организованно и тупить в бой в наиболее выгодной группировке». Властное и определенно ясное приказание и команда при первых же признаках страха действуют отрезвляюще, восстанавливают равновесие духа и возвращают мужество даже застигнутым врасплох и давшим «драпака». Только умение правильно воспитывать, воздействовать на психику подчиненных и разумное властвование, повелование являются верными средствами предупреждения и недопущения, предотвращения страха, угрожающего чести оружия и знамени, и жизни бойцов, спасения их от бесчестия и позора. Девиз «уметь властвовать» должен быть написан на знамени каждого офицера крупными буквами. Отчаяние — чувство, сознание совершенной безнадежности и безысходности положения и ожидание неминуемой гибели. Так как для военного (такова его профессия) утрата жизни является нормальным следствием его ремесла, и воинский устав требует воспитывать способность к самопожертвованию, когда этого требует обстановка боя, возможность личной гибели не может служить оправданием (как это бывает со штатскими людьми). И хотя, казалось бы, осознание, что личная гибель не столь печальна, сколь велика эта жертва для большего блага — победы над врагом, исключает для военного понятие отчаяния. Оно до известной степени является общим чувством для всех, так как солдат — живой человек, и ему также присущи все человеческие слабости с той лишь разницей, что возможность личной гибели для военного не является неожиданностью, он ежедневно, с минуты на минуту ждет ее, находясь на поле боя. Любая неожиданность не должна вызывать в нем оцепенения, а, наоборот, побуждать на еще более энергичные действия и работу ума, воли и чувств. Деятельность таковых с наибольшим напряжением исключает для военных состояние оцепенения, безотчетно-судорожных движений, делает возможным выход из положения, казавшегося обреченным,— путем дерзновения. Жажда жизни, страстное желание выжить, победив смерть, есть главная движущая сила в бою, делающая человека способным презреть смерть, заставляющая идти навстречу ей, встретиться с глазу на глаз, с неудержимым гневом умерщвлять смерть именем жизни. Жизнь — знамя солдата. Вот почему я утверждаю, что солдат идет в бой не умирать, а жить, что надежда на жизнь согревает сердце солдата. Он и умирает для того, чтобы жить. Дерзновение — благородный порыв в результате отчаяния, последний благородный прыжок к горлу смерти, чтобы задушить ее; то есть, когда воин решается на все, на самое невозможное, готов с честью принять гибель. Воля вырывается из тисков безнадежности и берет верх, инициативу над всеми душевными, физическими чувствами и ведет по пути, который неведом противнику, уверенному в невозможности такого поступка и в обреченности жертвы своей. Дерзновение является для противника совершенной неожиданностью, действует на него ошеломляюще, прежде всего, морально, и он, изумленный и пораженный решительностью советского воина, лишается способности немедленно сообразить, что-то предпринять. И молниеносный эффект находит свой результат, сменяя отчаяние торжеством, хотя это и может быть связано со смертью, но такое редко случается с дерзнувшим. Итак, для военного, в конечном счете, нет отчаяния, безнадежности. Надежду теряет лишь тот, кто никогда не владел всю по-настоящему. «Үмітсізден үміт қашады, үмітті асқар таудан асады» (от пессимиста надежда уходит, оптимист горы перешагнет),— как наставляют казахи. Патриотизм — любовь к отечеству, государству. Сознание прямой зависимости личного благополучия от общественно-государственной безопасности. Признание своей зависимости от государства, того, что укрепление государства есть укрепление личности. Патриотизм объединяет понятие государства во всех его отношениях с личностью, с ее прошлым, настоящим и будущим. Только любовь к отечеству может служить моральным оправданием убийства на войне, нравственным основанием военного дела. Всегда следует избегать толкования патриотизма отвлеченными словами, общими рассуждениями без связи с интересами личности-подданного. По этому вопросу мною в 1941 году написано несколько листов под заголовком «Приговор», которые нашли полное, дословное отражение в произведении Александра Бека, в его первой повести «Панфиловцы на первом рубеже», поэтому считаю возможным ограничиться этим. Необходимо отметить один из важных элементов патриотизма, неизбежно сопутствующий ему. Это национальный дух или национальный патриотизм — благородная черта и качество личности в нации: любовь к своему народу, с которым личность связана кровным единством и общностью происхождения, территорией, языком, бытом, нравами, психологическими и этнографическими особенностями, сложившимися историческими традициями, имеющими вполне определенные и самостоятельные, отличные от других, качества и особенности. Со всем этим нужно обязательно считаться и знать для того, чтобы направить это чувство в общее русло понятия патриотизма, любви к отечеству, к нации, используя его как могучее средство воодушевления войск, подъема энергии на большую высоту. У меня написано, что: «Современный бой политически есть бой объединенных наций, в котором принимают участие с оружием в руках все народы нашего Советского государства. Только совместными их усилиями достигается успех». Каждый командир должен проникнуться мыслью о безусловной необходимости повседневной, практической и правильной работы над развитием чувства патриотизма. «...Все народы способны на все великое и прекрасное» для воспитания достойного братского отношения и уважения любой нации и любого народа. Совершенно недопустимо и очень вредно такое ошибочное и невежественное отношение, когда некоторые представители из среднего слоя великой нации думают и относятся к другим нацменьшинствам, как к людям «второго сорта». К сожалению, этим самым они оскорбляют, в первую очередь и прежде всего, великое достоинство своей нации, меняя главенствующее величие высокой идеи на знамени нации на нечистоплотную мелкость шовинизма. Это зло у русских товарищей т. Калинин назвал «русотяпством». В практической работе всегда следует помнить, что ни в коем случае не следует путать понятия национализм и национальный дух, имея в виду, что первый в своей основе антагонизм, а второй предполагает любовь и уважение к другим народам через любовь к своему народу. В некоторых республиках не охраняются основы национальной культуры и языка, что не делает чести их руководителям и коммунистам, в первую очередь, ибо марксизм не допускает мысли об уничтожении этой основы, а, наоборот, предполагает развитие во всех отношениях национальной по форме, социалистической по содержанию культуры в интересах общечеловеческих; поэтому те, кто допускает раздробление этой основы, заслуживает всяческого осуждения и справедливого упрека истории. Некоторые из них произносят на кладбище своей национальной культуры торжественные речи о «достижениях». Нахальнее этого история не знала и знать не будет. Зависть — сознание превосходства другого и собственного бессилия и никчемности. Успешная деятельность, физические достоинства, а также материальные блага у других вызывают зависть, так как каждому присущи стремление к деятельности, самомнение и уверенность, что он не хуже других. (Читает Абая: «Адам бір боқ, көтерген боқтың қабы») Успешная деятельность является результатом превосходства и находит свое выражение в форме славы, известности, популярности, общественного влияния и т. Все это у завистника вызывает раздражение и душевные страдания, моральный гнет, от которых он старается избавиться путем унижения соперника клеветой, распространением разных небылиц, а не придерживаясь честных, дружеских правил: «Жамандығын жасырып, жақсылығын асырып»; его методы — раздувание из мухи слона — «түймедей нәрсені түйедей етіп көрсетіп», замалчивание полезной деятельности и справедливых заслуг успешного человека. Завистник по своему облику всегда ниже того, кому он завидует, или, на вашем языке,— доносчик не стоит мизинца того, на кого доносит. Надо проверить скорее личность доносчика, чем человека, на которого он донес. К сожалению, у нас поступают иногда наоборот. Завистник — противная и вредная фигура, особенно в армии, так как он способен на неблагородные поступки и даже преступление. Даже пассивная деятельность завистника выражается в замалчивании заслуг и всяких препятствиях к общественному одобрению и признанию полезной деятельности других. Она понижает продуктивность работы талантливых и способных людей, тем самым наносит огромный вред делу и общим интересам. Завистник сеет раздор между старательностью, справедливостью и преданностью. Вот почему я настаиваю на том, чтобы «Ерлік елеусіз қалмасын. Олжа — елге сауға, атақ — ерге сауға».

Завистник, как правило, честолюбив.

Честолюбие — в первоначальном понятии — любовь к чести и основной двигатель воли. В отрицательном понятии — безнравственное стремление к славе. Стремление достичь похвалы, известности ценою безнравственных выдумок, ложной деятельностью, преувеличением действительно бывшего до и за пределами происходившего, замалчиванием заслуг и деятельности других и выпячиванием своих, созданием ложной, преувеличенной обстановки, не соответствующей истине. Этому часто способствуют и наши корреспонденты, своей наивностью играя на руки честолюбцам. Единственным средством против честолюбия является суровая справедливость, умение тонко различать, находить и видеть отвагу. «Ерлікті таба білу, ерді тани білу». Строгое и разумное соблюдение правила: «Олжа — елге сауға, атақ — ерге сауға. Ерлік елеусіз қалмасын», — имея в виду, что справедливо присущее каждому человеку желание получить одобрение от сослуживцев и начальников за его полезную деятельность. Удовлетворять это чувство требует справедливость, зависящая часто от добропорядочности начальника. Оно вдохновляет, придает энергию, повышает продуктивность работы. Ведь каждый жаждет внимания к себе, солдат хочет быть вознагражденным за свои старания не столько ценностями, сколько вниманием командира — представителя народа, государства, которому он так верно служит. Скромнее солдата существа нет. Будьте чутки, внимательны и справедливы к нему. Параграф 14 полевого устава требует от бойца огромного напряжения всех сил, поэтому командир обязан проявлять в любых условиях заботу о нем. В уставе записано: «Знание своих подчиненных, постоянное личное общение с ними, внимание к их боевой жизни, подвигам и нуждам обеспечат командиру спайку части (соединения) и успех в бою». Много говорят о толпе. Что такое толпа? Толпа — не армия, и армия — не толпа. Итак, толпа — скопище людей. Сбор по различным причинам, вследствие разных побуждений. Сбор людей с определенной целью и задачей с соблюдением дисциплины, установленных порядков и правил принято называть организованными группой, обществом по той простой причине, что вся деятельность участников планомерно подчиняется целям и задачам данного сбора, собрания. Отсутствие единства, целеустремленности, организованности, стихийный сбор в силу низких психологических побуждений, ненормальность работы ума, отсутствие планомерной целенаправленности, т. е. отсутствие ясной, единой связи ума, воли, чувства участников есть понятие толпа, справедливо вошедшее в наше сознание как символ неорганизованности. Потеря управления, то есть организации, дисциплины, следовательно, единства и планомерности совместных действий превращает любую организованную группу людей в толпу; нарушается концентрация ума, воли, чувств, и большая группа людей становится легкой добычей ничтожной по количеству организованной группы и при первом же ударе рассыпается, как горох, лишенная способности к сопротивлению. Практика нас убеждает, что иногда терпят поражение не потому, что мало сил или техники, а лишь потому, что нет организованности, управления, объединяющих в единое русло усилия многих. В толпе не находят применения умственные дарования. Организованность объединяет и проявляет умственные дарования для совместного выполнения единой задачи и единой цели. Человек в этом хаосе совершает ряд бессмысленных, непоследовательных действий, теряется в толпе, как личность. Сознание, что найти ответственного за деяния толпы невозможно, порождает дурные побуждения, толкает на нарушение долга, на преступление, создает полную безответственность, а в то же время в организованном обществе человек не решился бы преступить грань. Ввиду неспособности рассуждать толпа легковерна и весьма легко поддается внушению, поэтому властное, волевое распоряжение рассудительного человека, отданное с уверенной интонацией в голосе, интонацией духовного превосходства над остальными, в форме окрика и безотлагательного требования приводит толпу к моментальному повиновению воле вожака. Толпа теряет волю, ищет и держится за проводника. В вожаке сосредотачиваются ум толпы, воля толпы, чувства толпы, что дает безропотное повиновение.

Вожак — центр ума и воли толпы.

На поле боя вожак — человек действия, а не рассуждения. Он действием подчиняет волю. Воля, как главная движущая сила, составляет основу деятельности, находит себя и развивается, объединяя частные воли в общую силу, создавая органическую зависимость воли подчиненных воле начальников, то есть повинующихся и повелевающего. Воли подчиненных подчиняет старший начальник и направляет к единой цели. Общая твердая воля, выразителем которой является командир, даст всем возможность равномерного, уверенного действия, повышения твердости, стойкости и энергии в соответствии с обстановкой. Слабая воля командира лишает подчиненных устойчивости, разрушает планомерную равномерность действия, раздробляет духовные силы и материальные средства борьбы, создает беспорядок. Проявление слабой воли командира чаще всего бывает в частой отмене приказов или неопределенности, неконкретности, туманности в распоряжениях и личных действиях.

Общая твердая воля — спутник победы.

Слабая воля — предвестник поражения. Недаром говорится: «Лучше иметь стадо баранов под командованием льва, чем стадо львов под командованием барана». Армия — государственная вооруженная сила, организованная, дисциплинированная, предназначенная для защиты государства от внешних и внутренних врагов, где духовные и физические силы человека подчинены строгой дисциплине, обеспечивающей нормальную и планомерную работу. Работа ума, чувства, воли в армии находят развитие и проявление в специальном (военном) направлении познанием военного дела и выполнением специальных военных обязанностей. Обобщение, направленность и целеустремленность людей в армии, как организованной силы, зиждется на подчинении и командовании, имея в своей основе сознание воинского долга. Армия объединяет все частные воли в общую волевую силу, органически создавая зависимость подчиненных от начальников. Волю подчиненных объединяет старший начальник. В армии существует общая воля, выразителем которой является командир. Следовательно, армия — самая сознательная и разумная группа людей, которая проникнута высокими, благородными чувствами, общей твердой волей, прекрасной организованностью, высокими правами. Об особенностях нашей армии вы найдете классические определения в трудах товарища Сталина, которые нашли свое подтверждение и в этой войне. Советую еще раз прочесть их и подумать над ними. Воля — сознание способности к самостоятельному здравому и разумному решению и проведению в жизнь принятого решения, то есть согласованные действия ума и чувств с подчинением последнего первому. Твердая воля заглушает страх, тяжелые впечатления боя, преодолевает утомление, голод, холод и прочие невзгоды и физические страдания, подчиняет себе волю подчиненных, посылает себя и других на опасность для достижения цели. Короче говоря, воля есть двигатель средств борьбы к цели, преодоления препятствий на пути к цели.

Различное состояние воли нашло различные понятия в нашем лексиконе. Внимание — выжидательное состояние воли, сосредоточение всего существа человека к познанию, восприятию явления и обработки его в мозгу с целью определения задачи.

Энергия — напряжение силы и воли, мобилизация всего ума, нервов, мыщц для выполнения задачи. Настойчивость — повышенное состояние всех сил, заглушение впечатлений от неудач, стремление любой ценой достичь намеченную цель. Самообладание — способность подчинить себе ум, волю, чувство и обеспечить их уравновешенность по обстановке боя, принимать хладнокровные и здравые решения. Инициатива — способность воли действовать по личному усмотрению, под свою личную ответственность. Храбрость — умение вести себя на поле боя в строгом соответствии с занимаемой должностью, воинским званием, обстановкой в интересах выполнения задачи. Обычно под храбростью принято понимать необычайно сильное повышение деятельности нервной системы, подъем физических и духовных сил, чтобы достичь цели хотя бы ценою личной гибели, что, мне кажется, не совсем, не всегда и не везде верно. Такие действия чаще всего относятся к понятию решительность. Скрытая совокупность ума, воли, энергии, самообладания, настойчивости, инициативы, решительности характеризуют понятие мужество. Трусость — отсутствие воли и самообладания, вследствие чего — забвение воинского долга, чувства собственного достоинства, проявление темных сторон инстинкта самосохранения. Нерешительность — колебание силы воли, доводящее до растерянности и бездействия. Устав требует и наставляет, что лучше принять какое-либо решение, чем не предпринимать ничего. Упрека заслуживает не тот, кто в стремлении уничтожить врага не достиг цели, а тот, кто, боясь ответственности, остался в бездействии и не использовал в нужный момент всех сил и средств для достижения победы. Характер — своеобразие личности и ее способность отличаться от себе подобных.

Бесхарактерность — неопределенность мышления.

Темперамент — физиологическая основа характера, т. е. степень восприимчивости и быстроты работы нервной системы. Воинская почесть — выражение благодарности от имени народа за военные подвиги. Традиция — документальные, словесные предания (легенды) о воинской доблести в прошлом, о характере данной части в настоящем. Новобранцы очень восприимчивы и впечатлительны, на них очень сильно действуют примеры старых служак, разговоры, рассказы, образы и внушение. Всякому человеку присуще желание подражать героям. Воспитание на принципах подражания примерам героев прошлого и настоящего формируют у новобранца традиционные представления и понятия о воинской доблести и стремление быть не хуже и службу нести не хуже, чем его предшественники, о которых вспоминают с благодарностью, рассказывают легенды, поют песни и возвышают их образ. Сохранять, укреплять и умножать традиции для пользы службы, народа и государства — святейший долг и обязанность командира перед памятью предшественников, украсивших знамя славой, ценою крови и жизни. Воинская доблесть — самоотверженная решимость одержать победу, не считаясь ни с чем. Воинская доблесть слагается из дисциплины и мужества (энергии, самообладания, настойчивости и храбрости), умения, здоровья, силы, бодрости. Военачальник должен стремиться сберечь живую силу и материальные средства, то есть сохранить моральную, материальную и физическую боеспособность при решении боевых задач с наименьшими потерями (привести боевой устав). Дисциплина — объединение всех сил подчиненных на почве долга командования и подчинения. Сознание чувства дисциплины у воина создается воспитанием у солдата желания отличиться безукоризненным выполнением служебных обязанностей, весельем, бодростью, подъемом энергии, опрятностью, подтянутостью, как признаками внутренней собранности, гордостью и незапятнанностью совести, личными достоинствами: дисциплинированностью, как признаком верности долгу,

Ум дан многим, а сердце — не всем. Надо самому осознать и разъяснить другим, что война помешала многим выйти на широкую дорогу счастливой, созидательной, творческой жизни, зачеркнув мечты молодости, чтоб в сердце каждого горел неудержимый пожар мести за несбывшиеся мечты, неосуществленные желания, воспитывать готовность в любую минуту к подвигам и самопожертвованию, если этого потребует обстановка боя. Командир кровно связан с солдатами, которых он ведет в бой, и всем (и победой) он обязан им, поэтому на них он должен смотреть, прежде всего, как на боевых друзей, быть вожаком, бойцом большой души, сильной воли, человеческого сердца. Главное в боевой дружбе — взаимопонимание, уважение человеческого достоинства, стремление справедливо возвысить подвиги товарища, тем самым самому подняться до больших героических дел. У командира много обязанностей. Главная из них — восмитание и установление дружбы бойцов и укрепление товарищеских уз, спайка подразделения. Сила части — в боевой дружбе, товарищеской спайке.

* * * На фронте я чувствовал себя необычайно богатым и счастливым среди панфиловцев, с которыми я делил все невзгоды и радости трудовой и опасной боевой жизни, и которые с пылким сердцем воина отзывались на мои призывы, понимали меня, верили мне, чего не могу сказать в отношении моих тыловых друзей.

Я дал краткие определения всем этим элементарным понятиям. Они будут дополнены примерами из боевой жизни и, при необходимости, комментариями. А пока сделаю краткий вывод обо всем сказанном. 1. Ум познает, выясняет, дает задачу, планирует, указывает способы и методы действия и средства к достижению цели. 2. Воля приводит в действие средства, выполняет распоряжение, поддерживает энергию, то есть воля есть сочетание способности самостоятельного решения и способности практического проведения в жизнь принятого решения. 3. Чувство увеличивает полезную деятельность, повышает или понижает продуктивность работы до высшего напряжения или упадка, бездействия. 4. Совесть судит о том, в какой мере выполнен долг, вызывает душевное состояние и деятельность — увеличение или уменьшение энергии, как следствие, бодрость (гордость), чувство сознания выполненного долга или угнетения угрызением совести, подавленность под тяжестью стыда за невыполненный долг.

Бауыржан Момыш-улы. Товарищи! У нас потеряно три часа. Я эту беседу рассчитал на 6—7 часов. Первую тему я комкать не хочу, поэтому сегодня 3—4 часа уделю вчерашней теме.

Офицеры делятся, в основном, на три категории. Я имею в виду строевых, а не всяких штатских в военной форме, которые тоже носят погоны.

Когда говорю «соображения» и «мышления», я думаю, что не требуется никакой расшифровки. В военной литературе вы такой группировки офицеров по категориям не найдете, во всяком случае, я не встречал. Может быть, это грубо, однако можно так распределить. Каждый офицер из отдельно взятой группы имеет свое место в бою. Разница заключается в масштабах его руководства, в соображениях и назначениях в службе; для какого объема дел он предназначен, каков круг его обязанностей. Командир — мозг войск, организатор боя, творец побед. Когда я пишу или говорю о командире, я хочу доказать, что командир — творческая личность. Мы называем литераторов, художников, композиторов людьми творческого труда, но так как мы говорим, что бой и война — это не только наука, но и искусство, почему организатор этого искусства не является творцом, почему мы его не назовем творческим человеком. И на самом деле, командир — это человек творческого труда. Отвага командира - в его уме и непоколебимой, непреклонной воле.

Что такое воля? Мы на этом остановимся после.

Среди прочих занятий командира главное: думать, думать и думать. Офицер должен быть не столько солдатом кулачного боя, сколько солдатом ума, как гласит казахская поговорка: «Штыком убьешь одного, а умом тысячу». Основная обязанность командира до боя — прививать мужество своим подчиненным. Основная обязанность командира в бою — не умирать, а выполнять поставленную боевую задачу, экономно расходуя для этого все подвластное ему сообразно обстановке, с учетом реальных сил и возможностей: с наибольшим напряжением энергии.

Действия командира всегда должны регламентироваться и сочетать в себе: 1) служебную необходимость; 2) общую целесообразность (не только с точки зрения выгоды для своей части или подразделения, но и для других частей); 3) личную заинтересованность (я имею в виду служебную заинтересованность); если командир не заинтересован в выполнении того или иного задания, то не вложит в это свою душу. Командир не может быть однозначным, несолидным человеком, он должен глубоко понимать, что такое служебное самолюбие и себялюбие, он должен различать служебный эгоизм от личного обывательского эгоизма. На его вооружении должно состоять простое боевое слово, задевающее за живое солдат своей правдивостью, задушевной простотой (но не простецкой), без лирики сладкой мечты и хруста заплесневевшего сухаря. Помните казахскую поговорку: «Сөз сүйектен, таяқ еттен өтеді» — «Острые слова пробивают и кость, а палка бьет только по мясу»? Простота бывает двоякой; простота в одном случае — глубина, в другом — пустота; иначе: прост, да умен, или прост, да глуп. Я имею в виду первое. Командир должен осмысленно чувствовать возложенную на него ответственность, не защищать частные интересы вне интересов общих. Командир не должен быть ни безрассудно решительным, ни рассудительным без решительности. Однобокость — порок офицера. Командир должен сочетать в себе эти качества. На свои личные достоинства он должен смотреть через призму критики, а не через увеличительное стекло. Он должен быть наездником глубокой, непринужденной посадки в седле, а не торчать чучелом и страдать от неуклюжей посадки. Вы, наверно, помните в повести Бека есть глава «Лошадь Лысанка». Так вот в Москве нашлись мудрецы, которые говорят: «Как можно сопоставлять человека с лошадью?» Один редактор не пропустил эту главу, а другой «мудрец» (редиктор Детгиза) совсем выбросил. Командир должен умело применять все меры воздействия на бойца, не унижая его человеческого достоинства, действуя на его чувства, совесть, психику. А это целое искусство, к овладению которым должен стремиться любой здравомыслящий командир. Солдат должен быть в центре его внимания, он должен постоянно знать нужду, душу солдата. Когда я говорю о нужде, то имею в виду не питание, не материальную сторону, а душу человека, умелый подход к человеку. Следовательно, командир должен работать умом — дисциплинированно, настойчиво, последовательно и целеустремленно. Трагические моменты войны требуют от командира суровости и беспощадности ко всякому неповиновению и беспорядку. Война не терпит беспорядка и неповиновения. Суровость должна доходить до смертной казни виновника без колебаний, если этого он заслужил. Это — самое гуманное и самое человечное, а не сумасшествие; не гладить же по головке человека, который натворил невозможные вещи, допустил трусость или измену! Потакание — слабость. Убивать труднее, чем умирать самому. Когда расстреливаешь труса или изменника из своих — это очень тяжело, и в командире-человеке происходит ужасная внутренняя борьба (ведь он не бездушный и картонный человек). Человек, преодолев ряд внутренних и внешних переживаний, приходит к выводу о расстреле — это самый трагический момент, для совершения которого нужно мужество. Строгость и требовательность командира должны быть осмысленными, а всякие словесные нотации, окрик не являются строгостью, а есть самодурство. Строгость и требовательность должны быть справедливыми, не выходящими за рамки гражданского поведения, воинского такта, ни в коем случае не унижающими достоинства человека-солдата. Итак, командир является воспитателем солдатских масс, он должен придерживаться правила: учи не гневом, а умом. Чем продиктовано это правило? Попадаются такие люди, которые привыкли учить гневом. Если у бойца не все в порядке, начинают на него кричать и оскорблять. Правда, иногда и без крика не обойтись и не добиться желаемого, но все это нужно делать осмысленно. Вот отсюда и вывод: учить надо умом, а не гневом. Каждый солдат нуждается в теплом слове за свои старания. Что такое солдат? Никаких демократических прав в армии солдату не предоставлено, здесь есть повелевающий и повинующийся. Если повинующийся постарался выполнить долг, приказ, то он заслужил теплое слово. Следовательно, командир должен придерживаться правила: не хвалить без меры и не терзать без вины. Из чего исходит это правило? Если хвалишь человека, значит, он приобретает славу, но слава имеет двоякое влияние: глупых она превращает в круглых дураков,— это теневая сторона. Для умных слава — большой, тяжелый груз. Если человек приобрел какую-то известность, следовательно, он превращается в образ, в человека, которому его собственное «я» уже не принадлежит. Все внимание он должен уделять долгу, а личное для него, до некоторой степени, перестает существовать. Власть тоже опасна. Если власть дана умному — это умный руководитель, если глупому — самодур, особенно опасный на войне. Был такой случай, когда один старший лейтенант, действуя в тылу противника, частично выполнил задание. Фамилия его Малярчук, а его прозвали «Зробила», потому что он, давая донесения, говорил так: «Зробилы три блиндажив». Задание-то он выполнил, однако вернулся, оставив часть своего подразделения в тылу противника. Некоторые из них примкнули потом к партизанам. Как солдат он совершил подвиг, а как командир — преступление. Но так как этот лейтенант был не совсем развитым человеком, то его пришлось наградить медалью «За отвагу». Если бы это был настоящий офицер, то я, конечно, отправил бы его в штрафной батальон, а так как он был «Зробила», то я ему простил. Наш «Зробила» — плохой лейтенант, он даже топографии не знал. У него не было представления о масштабе карты, он совершенно не мог ориентироваться по компасу. Он выполнил задание, уничтожил противника, но где он был — по карте показать не смог. Он вложил в это дело всю свою душу, все, к чему был способен, а предъявить ему обвинение в том, что он не знает топографии, что не только по компасу, но и по звездам ему не вывести часть, — я не мог. Поэтому я сказал: «Если он порядочный старший лейтенант, то заслуживает дисциплинарного батальона, а раз он такой и есть, то за храбрость, за свой подвиг, он заслуживает награду как солдат». Командир должен уметь воздействовать на совесть солдата, побуждать его к благородным порывам, учить и уметь учиться у подчиненного. Это я подчеркиваю потому, что многие начальники, не только военные, может быть, и гражданские, считают ниже своего достоинства учиться у масс. Для командира его подразделение является академией. Мое подразделение, мой полк были моей академией. Солдатская масса — это народ, и вполне сложившийся — отец, муж. Солдат говорит умные слова, к нему надо прислушаться, его надо не только учить, но и учиться у него. Для командира опыт сегодняшней неудачи должен стать предвестником завтрашних удач, то есть, если сегодня вы потерпели неудачу, найдите объяснение этому, чтобы в следующий раз ошибку не повторить. Этому вопросу во второй части повести А. Бека посвящается целая глава. То же самое — после удачного боя. Командир должен воспитывать своих подчиненных, придерживаясь правила: «Не торопись умирать, а учись воевать», «Воюя, учись, закаляйся и мужай». Это тоже отдельная тема, и этому будут посвящены три главы четвертой повести. Такой разум, такое чувство командир должен воспитывать у своих подчиненных. Личный пример в бою. По этому вопросу не только у других, но и у нас, военных, много различных точек зрения, из-за чего мы потеряли немало наших кадров. Это было и во всех предыдущих войнах. Я уже говорил, что обязанность командира — не умирать, а выполнять поставленную перед ним боевую задачу. Мы в начале войны имели ненужные жертвы. Что же такое личный пример? Это средство управления и воздействия на бойца и на подразделение. Личный пример призывает: «Делай так, как я делаю». Дадим следующую формулировку: личный пример есть средство управления в бою, и оправдывается он лишь в том случае, когда действительно необходим. Он должен быть заразителен своей кричащей демонстративностью, и командир должен действовать наверняка, увлекая за собой остальных. Твой личный пример должны увидеть все, тем самым оправдывая правило: «Батыр батыр емес, бастаған батыр» или по-русски: «Инициатива — вожак смелости». Вожак может и на смерть повести. Что такое личный пример? Это инициатива. Я здесь немного отклонюсь. Лежит рота, людей надо поднять в атаку. Противник неизбежно встретит огнем, огневым щитом. Командир подает команду: «В атаку, вперед!» Я пока не истрепал такого, чтобы люди сразу поднялись по команде и пошли в атаку. И это вполне закономерно: кому хочется умирать? Поднять людей в атаку — это самое трудное. Стоит подняться только одному смельчаку, и поднимется вся рота. Конечно, когда идут в атаку, вся рота смелая, но кто смелее? Тот, кто поднялся первым. Исходя из этого, следует формулировка: инициатива — вожак смелости. У солдат бывает стадное чувство, которое многие презирают. А я считаю, что в таком случае это благородная черта боевого содружества коллектива. Конечно, стадное чувство имеет и отрицательные стороны. Тому, кто первый поднимается в атаку, несмотря на смертельную опасность, обязаны успехом, которого добилась рота. Может быть, он сам в этой атаке никого и не убьет, но он поднялся первый, и его надо за это наградить. Потому что дело не в том, сколько врагов он заколол в этой атаке, а в том, что он показал пример, поднявшись первым, тем самым увлекая за собой остальных. Конечно, стыдно отставать от него, и остальные поднимутся и пойдут в атаку. И даже тот, кто совершил героический поступок уже в атаке, также обязан поднявшемуся первым. Если личный пример не является заразительным, то это не личный пример, он никому не нужен потому, что свою цель не оправдывает. Показывать такой личный пример командиру не следует, рисковать ему не нужно. Если командир при этом погибнет, то, можно сказать, что погиб по глупости, потому что не было необходимости показывать такой пример, а он увлекся и не оправдал своего назначения.

Повторяю, вопрос личного примера — это целая тема.

Особенность личного примера в бою: командир должен быть осторожным и показывать пример так, чтобы все его видели, и тогда, когда это необходимо. Основу руководства и управления войсками (правда, это слишком громко сказано) составляет борьба с неповиновением. Нелегко стать настоящим солдатом, но и командиру нелегко дисциплинировать войско, а воевать еще труднее. Покорность в строю далеко не обеспечивает внутреннего повиновения в бою. Сопротивление будет проявляться на каждом шагу, и поэтому командир постоянно должен держать свою часть в собранном виде, как говорят кавалеристы: «Собрать коня». Тот, кто надеется, что к нему люди пришли дисциплинированными и все в порядке, тот ошибается — это еще не все. Когда я пишу о борьбе с неповиновением, я не понимаю слово сопротивление как бунт, а более широко. Об этом более подробно будет написано в повести. Во взаимоотношениях командира с подчиненными ему людьми не должно быть элементов демократизма, то есть между повелевающим и повинующимся может существовать только так называемый ложный демократизм; он совсем не нужен именно в армии. Распоряжение командира (приказ) — это основа подчинения. Ничто так вредно не отражается на службе, как слабая команда. Как отдается команда (приказ), так она и выполняется. Слабая команда или распоряжение, без уверенности в голосе, не дает почти никаких результатов. Когда я отдаю команду, я смотрю солдату в глаза, чтобы понять, насколько до него дошла моя команда, мой приказ, и как они будут выполнены. По выражению глаз солдата я могу понять, как он выполнит команду — просто так или с рвением и желанием. Не поймите меня так, что эта команда должна быть такой же, как «направо» и «налево», я имею в виду широкий смысл слова — команда. Ведь успех в бою зависит от уверенности командира, но командир, прежде чем отдать приказ, должен сам глубоко осмыслить его, всесторонне продумать, насколько он необходим. Подчиненный же должен быть убежден в непреклонности командира при выполнении полученного приказа. В армии для того, чтобы повелевать, нужно самому уметь повиноваться и, прежде всего, разуму и требованиям службы. Необдуманное слово командира иногда обходится слишком дорого полку. Вот я, полковник, командир полка, что мне стоит крикнуть «тревога!», а ведь придут в движение больше тысячи людей, придет в движение обоз, лошади, артиллерия... Был у меня один командир батальона. Расскажу о нем. Накануне приезжал командующий. В числе других были награждены два комбата: один — умный, другой — легкомысленный. За ужином легкомысленный на радостях выпил. Заметив, что он «под мухой», я предложил ему отдохнуть. Приехав на место, он решил проверить боевую готовность своего батальона. Он сказал только одно слово «тревога», и все завертелось и понеслось. Люди, кони, повозки, несколько сот человек, а сам командир... заснул. Когда был собран в боевую готовность батальон — это было уже в четыре часа утра (самый сладкий сон для солдат) — его разбудили. Он со сна только промолвил: «Долго собираетесь», — и опять заснул. Я его отстранил от должности комбата (он не понимал силы командирского приказа, значит, и не мог командовать). На второй день я был вынужден предоставить батальону отдых. Так одно необдуманное слово принесло службе большой вред. Учитывая все это, к приказу предъявляются следующие требования: команда, приказ должны быть всегда глубоко осмысленными. Если человек делает глупость и летит одна его голова — черт с ним, а вот если погибнут сотни людей из-за его глупости, это уже и плохо и преступно, иногда чревато трагическими последствиями для многих невинных.

Итак, перечислю требования к приказу: 1. Команда или приказ есть выражение воли командира, формула его решений. Нужно понять, насколько служебная необходимость требует отдачи именно такого, а не другого приказа. Нужно знать, все ли есть для проведения в жизнь этого приказа. 2. Возможно ли выполнить данный приказ и в данных условиях? Вот основное, что должен продумать командир, прежде чем отдать приказ, принять решение. 3. Обеспечено ли необходимыми силами и средствами выполнение приказа. 4. Расчет времени — сколько времени требуется для выполнения приказа. Расчет должен быть реальный, а не просто так — сделай это за пять минут. 5. Кому поручается выполнение этой задачи? Не каждому можно поручить выполнение приказа. Только после того, как убедишься, что выполнение приказа решит судьбу людей, и что человек выполнит приказ, можно ему его поручить. Не каждый подчиненный способен на выполнение любого приказа. He давать приказа по методу Фамусова, который подписывал и с рук долой. Командир не должен быть внуком Фамусова. 6. Достаточно ли точно понято приказание исполнителем. Бойся доверяться ответу, заученной канцелярской форме «так точно». 7. Должны быть также обдуманы методы и способы выполнения приказа. И следующий пункт — контроль. Надо обязательно проверять, как выполняется приказ, искажается ли он или соответствует задуманному. Ведь в бою не всегда делается так, как ты думаешь. Поэтому, отдавая приказ, нужно видеть его выполнение, корректировать его, тогда это будет называться приказом, а если пункты не соблюдены и не обдуманы — это болтовня. В моей практике были случаи, когда командиры отдавали непродуманные приказы, следовательно, они не всегда были под силу исполнителю, наказывали подчиненного за невыполнение. А я в таких случаях наказывал командира, отдающего подобный приказ, а не солдата. «Получай десять суток и снимай кубари!» Командир должен быть популярным в своем подразделении, в своей части. Солдат должен его любить, бояться, уважать и беречь. Строгость командира, основанная на справедливости, — основа его популярности. Приказ должен быть хорошо продуманным. Наказывать солдата нужно только за дело, и не оскорбляя его человеческого достоинства; такое наказание не приводит к злу и не умаляет популярности командира; солдат терпит, потому что это справедливо. Несправедливость вызывает озлобление, масса его не терпит. Справедливый командир может назад не оглядываться. Бояться своих — это величайшее несчастье, а чтобы не бояться своих, надо быть справедливым. В чем выражается забота командира? Да, у него и фураж, и снабжение, и обмундирование, но основная его забота — это честь оружия и сохранение людей, доверенных ему. Все остальные заботы — ответвления от основной. Командир должен иметь нравственное влияние на солдата, говорить с ним на его языке, простыми и доходчивыми словами, владеть ключом к сердцу солдата. Этот ключ находить очень трудно. Командир должен быть примером для подчиненных всегда, везде и во всем, только тогда он сможет справедливо гордиться своим мундиром, тогда и блеск к месту. Сияние эполет и орденов солдатам глаза резать не будет, а будет действовать приятно, как сияние яркого, солнечного дня. Солдаты будут тобой гордиться. Чем красивей популярный командир, тем приятнее солдату. Чем некрасивей непопулярный командир, тем неприятнее солдату. Командир должен быть проницательно-наблюдательным психологом, способным заглянуть в душу солдата; общение с солдатами, понимание их внутреннего состояния постигается не столько умом, сколько искренним чувством и состраданием к их солдатской доле. Высокомерное отношение нетерпимо для них, как оскорбление.

Есть такое понятие — субординация.

Понятие это имеет два конца, кривая идет не только вверх, но также и вниз. Старший должен уважать все качества младшего как своего товарища по оружию, соотечественника, гражданина, человека и так далее, а не смотреть свысока, с пренебрежением — в этом сущность воинской воспитанности и культуры поведения офицера. Исходя из всего вышесказанного следует вывод: командир должен быть человеком творческого ума и практики, в этом его офицерское достоинство и честь. Об офицере дополнительно остановлюсь в заключение беседы, а пока ограничусь только этим.

О Панфилове написано и сказано много, но все это подано в пределах некрологического трафарета, то есть не создан и не дан образ генерала. И поэтому я вынужден был в повести отвести основное место Ивану Васильевичу Панфилову. В чем суть подвига генерала Панфилова, и что он собой представляет как командир, как человек? Считаю, что об этом пока никто полноценно не сказал. Я вам конспективно изложу порядок повести. В третьей повести сорок пятьдесят процентов материала будет уделено генералу Панфилову, и, если это будет угодно, Богу и цензору, вы с ней ознакомитесь. В первой повести Иван Васильевич Панфилов выведен как организатор. Вам известно, что в начале войны в Алма-Ате из сынов Казахстана ему было поручено сформировать 316-ю стрелковую дивизию. Она была не кадрового, а ополченского типа. Термин «ополченский» имеет глубокий корень. Состав дивизии был не кадровый, за исключением старшего командного состава дивизия состояла из разношерстной массы: в нее были призваны бухгалтера и учителя, неграмотные и кандидаты наук, рядовой состав — от рабочего до народного комиссара. Это были представители 36 национальностей. В мирное время юноши обычно проходили двухгодичную службу в армии. За это время из их головы можно было выбить гражданскую дурь, привить элементы воинского воспитания. Для того, чтобы воспитать настоящие качества в солдате, требуется много времени, но нам даже года не дали, дали всего два месяца и — воюй. Ни один генерал в истории еще не участвовал в войнах с такой разношерстной массой. Сколотить такое боевое соединение, как 316-я стрелковая дивизия, — это большое дело. Взвод сколотить и то нелегко, а собрать такое боевое соединение, которое имеет высшее тактическое назначение, сделать его боеспособным не всякому удавалось. Итак, первая заслуга генерала Ивана Васильевича заключается в его организаторских способностях. Мне бы хотелось, чтобы писатели, которые пишут о нем, описали эту первую его заслугу. Дивизия попадает в незнакомые места. Жители степей оказываются в лесах и болотах, которых никогда не видели. Это, можно сказать, психология местности, психология климатических условий и т. д. Мы, степняки, попадаем в болото и лес, которых не видели даже наши дедушки. Первое время Иван Васильевич говорил: «Мы — степной народ, нам не только надо учиться ходить по лесу, но и нужно научиться воевать в этой обстановке, а времени маловато, надо торопиться...» И вот за короткое время, в течение одного месяца, он как педагог и командир научил свое боевое соединение не только ходить по лесу, но и воевать. Если вы знакомы по литературе с английской колониальной, японской и другими иностранными армиями, то знаете, что на освоение климатических и других условий им дается два-три года, а мы располагали всего месяцем. Поэтому я имею основание говорить, что ни одному генералу не удавалось за такое короткое время освоить важнейшие природные факторы, оказывающие психологическое и другое воздействие на войско. Это вторая заслуга генерала Панфилова. Основные боевые заслуги в бою расскажу потом. Я пропускаю эту главу. Генерал Панфилов был одним из оригинальных военных мыслителей. Для того, чтобы быть оригинальным, нужно быть" смелым, новатором в тактике и военной стратегии. Он имел преимущество военного мышления и владел тактической гибкостью по отношению к своему противнику. Новаторство, которое он ввел и которое помогло победно решить ряд боев, — это так называемая спираль Панфилова. Если попытаться охарактеризовать генерала Панфилова, то это выглядело бы приблизительно так:

Генерал Панфилов был глубоко русским человеком, знал прошлое, настоящее и будущее своего народа. Являясь глубоко русским человеком, он был интернационален, благодаря этому ему удалось из людей разных национальностей сколотить дружное боевое соединение. И узбеки, и казахи, и киргизы, и украинцы — все его называли отцом. Генерал разума... он был именно генералом разума, генералом логики, генералом реальных расчетов, а не какой-нибудь картотечный счетовод; он был генералом хладнокровия, но он был генерал строгости, осмысленной строгости, он был генерал упорства, генерал целеустремленности. Вот приблизительно черты генерала Панфилова как образа. И если кто из писателей будет писать о нем, пусть учтет эти его качества. О генерале Панфилове можно говорить очень много, но сейчас я даю ему только краткую характеристику. В чем новаторство Панфилова? Раньше мы до некоторой степени придерживались линейной тактики, а он один из первых осознал особенности боев под Москвой. Это были бои за дороги в условиях маневренной обороны, бои за основные направления. Он оглядывался назад не для того, чтобы бежать, а для того, чтобы нападать, знать, что делается впереди. У него было правило: отступать никогда не поздно, то есть он пренебрегал опасностью окружения. Вначале мы боялись окружения, как огня, об этом я тоже скажу после. По его установке мы «спешили» медленно — «поспешишь — противника насмешишь». Ведь есть подобная поговорка: «Поспешишь, людей насмешишь». Потери рубежа возвратимы, но потери людей безвозвратны. Такая же мысль была, кажется, у фельдмаршала Кутузова, что потеря Москвы — это не потеря России. Он был за сохранение живой силы — наших солдат, истребляя вражескую живую силу. Панфилов является одним из наследников передовой русской военной мысли. Панфилов остается Панфиловым, но его нужно отнести к кутузовцам, к суворовцам. Если рубеж не заслуживает больших потерь, то он не стеснялся отдавать его врагу, но отдавал его ценой больших потерь для противника. Его правилом было: без боя не отходить.

Основная цель тактики Панфилова — истребление живой силы врага. Иван Васильевич понял и понял осмысленно замысел Верховного Главнокомандующего товарища Сталина перемолоть, понял, что применение тактики истребления живой силы противника приводит к тому, что немцы, побеждая, терпят поражение, что в недрах их побед вложены корни его поражения. Во второй повести говорится, что отступление — это сложнейший вид боя. Ведь видов боя много, и удачное отступление с нанесением противнику ущерба тоже есть победа: тогда в недрах его победы было вложено поражение. И отступать нужно было очень умело, так, чтобы немцам потом не с чем было наступать дальше, а нам было бы с чем его оттолкнуть — контратаковать. При развитии других тем мы еще несколько раз возвратимся к образу Ивана Васильевича.

Правда и ложь сосуществуют испокон веков. Правду нужно уметь говорить, не подсовывая ложь. В истории ложь никогда не выступала в своем наряде. Она выступала в костюме правды. Ложь торжествует и кричит не только пять, десять минут, один час, пять, десять лет. Есть ложь, живущая веками. Но все равно эту ложь разоблачат. В Москве один солидный писатель сказал мне: «Абсолютная правда — это ужас! Вы не можете требовать от меня правды!» Абсолютная правда не ужас, ее только надо уметь преподнести, и она принесет большую пользу. Даже если вы пишете на злободневные вопросы, правда должна являться медом, а ложь, как ты ее ни отшлифовывай, все-таки остаётся ядом. Вы знаете, как готовят детское лекарство?.. Важно, чтобы оно было сладкое. Я пришел к выводу, что это подслащение фактов делается и писателями, художниками, композиторами, киноработниками не сознательно и не умышленно. Среди них есть и такие, которые нагло лгут. У меня были случаи, когда Бек так путал, что я был предельно возмущен. В своей суровости наша действительность нелегка, требуется отвага. Но, Боже мой, сколько сейчас трусов на литературном фронте! Я возмущен поведением некоторых писателей, которые идут по линии наименьшего сопротивления и проявляют трусость на каждом шагу. Во второй повести вы найдете мой разговор с Беком на эту тему. Я ему говорил, что если бы литературный фронт был настоящим фронтом, как и военный, где трусов расстреливают на поле боя, ему давно бы не жить... Я говорил, что отвагу нужно искать не только в кулачном бою, она нужна и на литературном фронте. Надо уметь говорить правду. Отвага и смелость должны быть в сердце. Конечно, если правду преподносить грубо, топорно, от этого пользы не будет, а только вред. Самая большая недобросовестность — это недобросовестность перед своей профессией. Почему так много людей литературы, недобросовестных к своей профессии? А это ведь самое страшное сегодня. Я задумался над этим вопросом. Книга — гражданин мира. Для того, чтобы написать книгу, человек должен быть творцом, это его дитя, он должен заразиться темой, переболеть или «забеременеть» ею, испытать родовые муки и потом подарить нам книгу. А у нас многие пишут понаслышке, наспех. Но заболеть, переболеть темой даже военные не всегда могут — это не так-то легко. Правда — великая задача художника. Найти правду в бою трудно, а обобщать ее еще труднее. Может быть, с моей стороны те требования, которые я предъявляю к писателям, кажутся чрезмерно несправедливыми, но, я думаю, они законны. Многие из вас читали «Панфиловцы на первом рубеже» под авторством Александра Бека. Со дня выхода в свет этой повести нас буквально засыпают вопросами о наших взаимоотношениях. В Москве и в Алма-Ате почти на каждом перекрестке задают этот же вопрос. Многих интересует продолжение. В нашей беседе я часто упоминал т. Бека и в будущем, думаю, что по некоторым вопросам в изложении подмосковных боев на этой правой карте мне придется отсылать вас к написанным и ненаписанным трудам Бека по той причине, что все рассказанное мною т. Беку пересказать вам в такое короткое время не представляется возможным. Написана только первая повесть. Вторая повесть — в рукописи — находится в стадии третьей переработки после моего недавнего просмотра ее в Москве. Третья повесть частично только в материалах, и мне по возвращении в Москву, примерно в течение двух недель, придется до рассказать кое-что Беку, дополнить материалами для завершения третьей повести.

Наша встреча описана самим Беком, как это было на самом деле. Между мною и Беком существует устное соглашение приблизительно следующего содержания: «Наше сотрудничество имеет своей целью воздвигнуть литературный памятник бойцам и офицерам Талгарского полка Панфиловской дивизии и генералу Панфилову». Этим и только этим желанием руководствуемся мы. Если произведение выйдет за эти узкие рамки нашей цели и в процессе нашего сотрудничества перерастет на базе фактического материала до больших обобщений (к чему материал, безусловно, имеет такую тенденцию), думаю, что мы и наши друзья будем очень рады. Но пока предсказывать рано — будущее покажет. Я не знаю, насколько Бек как писатель популярен среди своих коллег, но знаю, что читатель его в основном, до сегодняшнего дня почти не знал — он пока один из нетитулованных работяг среди своих товарищей по ремеслу. Союз писателей отказал ему в брони, и он один из тех, кто был отдан в солдаты. Он на меня пока производит впечатление честного работяги, усидчивого человека, добросовестного стенографа и фотографа. Как художника пока его не знаю. Лучше иметь дело с честным и скромным ремесленником, чем с мастером с испорченным вкусом, с развращенными чувствами, ложным высоким самомнением — это и сблизило меня с ним. Дай Бог нам силы, здоровья и бескорыстного, честного отношения к труду нашему, и, я надеюсь, что сообща, общими нашими силами, мы сумеем сделать что-то порядочное, дополняя друг друга, и выйдет одно целое и умное. Вот почему меня меньше всего беспокоит нетитулованность Бека. Мы друг другу честно поможем в пределах наших способностей, и это нам компенсирует дух громкого звания. Так я думаю. Перед вами вот эта карта подмосковных боев нашей дивизии (показывает на карту). Эта карта представляет собой графический документ. Она является содержанием всех будущих трех повестей, которые намерен написать Александр Бек под названием «Волоколамское шоссе». Бек является автором книги, а я, мои бумаги, моя память, мои мысли — материалом книги. Следовательно, книга Бека предполагает быть не художественным произведением в полном смысле этого слова, а военно-документальным художественным произведением. Безусловно, Бек несет ответственность за книгу, но он человек невоенный и во многих вопросах войны разбирается недостаточно, в свою очередь я как автор материалов несу ответственность перед памятью панфиловцев, перед историей и перед современниками за правильность книги; несу ответственность за трактовку всех военных и военно-психологических вопросов. Короче говоря, Бек ответственен как автор-обработчик, а я как автор-материал. Это обстоятельство обязывает Бека предоставлять мне право редактора его рукописей, согласовывать со мной все, представлять на мой просмотр повесть и лишь после согласования со мной сдавать ее в печать. Автоматически мы меняемся ролями: теперь я обрабатываю его рукописи.

Такова официальная бухгалтерия наших отношений.

Казахские писатели могут использовать рукописи тов. Бека как один из первоисточников наравне с моими рукописями. (Так точно оговорено в нашем устном соглашении). Не думайте, что Беку легко работать. Он очень ограничен в возможностях, потому что материал не всегда под силу ему, и мне тоже нелегко работать с ним. Рассказать ему одну и ту же вещь тысячу раз, сто раз растолковать этому гражданскому человеку, буквально вдолбить ряд положений, просматривать его рукописи и передиктовывать отдельные главы, преодолевать его непонимание и гражданское упрямство, а иногда и литературную увлеченность и лихачество, его глупые восторги перед эпизодами и хроническую экзотоманию, доходящую порой до пошлости, — все это стоит больших сил, энергии и нервов. Я по вашим глазам вижу, что некоторые сочувствуют Беку. Может быть, они и правы. Ваше мягкосердечие к нему вполне законно с вашей профессиональной точки зрения писателя. Но и я по-своему прав и, признаться, немного рассержен за бездушное отношение к моим страданиям... Но придем к компромиссному и справедливому заключению: нелегко Беку быть автором, а еще труднее мне быть материалом. А дело требует своего, и нам надо его делать и начатое довести до достойного конца. А впереди еще много работы. Первая повесть переделывалась три раза. Первый брак, второй брак, на третий раз, кажется, удалось. В начале первой повести Бек рассказывает, что ему пришлось преодолеть и натерпеться от меня, прежде чем добился моего согласия работать с ним. И это правда. Вторая повесть им также начиналась с жалобы на меня за мою жестокость... Так как она еще не вышла из печати, я вам прочту (читает 1-ю главу ІІ-й повести). Там он описывает свой визит ко мне с рукописью первой повести. И довольно правдиво и честно. Действительно так и было. Вторая повесть писалась два раза и сейчас пишется в третий раз. Первый раз Бек был у меня в сентябре 1943 года и привез мне письмо редактора журнала «Знамя». Я просмотрел рукописи, сделал свои замечания, снял копии со всех моих рукописей и вручил их Беку. Кое-что рассказал ему дополнительно, серьезно поговорив с ним. Написал письмо редактору о том, что о войне, о потрясающем человеческом страдании нужно говорить правду и только правду, и правду не по словарю, а по сердцу и по душе, задушевными, простыми словами, в пределах приличия и закона войны — опыта кровавого. Книга Бека «Человек и бой» должна грамотно, со всей остротой освещать изложенные вопросы с военной точки зрения, имея центральными вопросами бой и его психологию, она должна являться для читателя пособием военного просвещения (а не только романом), дающим возможность познать умом истину о войне. Почему я написал это? Потому что первая глава в изложении Бека мне не понравилась. Когда я говорю о правде, о войне, я имею в виду правду перед Богом, так как человек не всегда искренен перед своим родом. Такие требования предъявляю не только к Беку, но и ко всем литераторам, так как цель всякой книги — просвещать. Для того, чтобы написать, писатель должен быть самым просвещенным человеком в данной области. Раз тема военная, цель автора книги — просвещение читателя, вот почему я подчеркиваю, что это книга военно-просветительского характера, вот почему я требую от Бека, чтобы его книга была пособием военного просвещения, а не романом. Прошу понять меня. Я не требую однобокую военную книгу, написанную для солдат в серых шинелях, а книгу для широкой массы с целью воспитания нации, имея в виду, что первый командир — это мать, а первый солдат — это ребенок в пеленке, что хорошее родительское воспитание — основа воспитания боевых качеств. После моей поправки, если Беку удалось понять меня и удастся изложить мысль, мне кажется, что вторая часть повести не будет бесхребетной и флегматичной, как она выглядела в представленной мне рукописи Бека, и я надеюсь, что вы серьезных претензий ко второй части иметь не будете. Остаюсь в надежде, что мы с вами по многим вопросам программы предполагаемой трилогии Бека окажемся единомышленниками. И дай Бог силы и здоровья, чтобы помочь автору сделать книгу цельной и ценной в разрешении проблематичных вопросов войны — боя в сознании и чувствах наших милых, с чистым сердцем, страстной душой, но с наивным умом соотечественников, избегая как можно эмпирии, то есть поверхностной правды. Мелкие технические детали наших разговоров Беку приказано честно доложить вам. Попросите Бека рассказать вам подробно о «медвежьих услугах» писателей и о «героях», оставленных на произвол судьбы (в большинстве случаев обреченных на неминуемую гибель), и о том, что жизнь — движущая сила в бою. О том, что трудноизлечимая болезнь современных писателей — гонка за красивой смертью героев — приносит не столько пользы общему делу, сколько вреда, компрометирует структуру и организацию большого боевого коллектива — воинского товарищества — в глазах читателя и мира. Если бы я был писателем, то в этом рассказе не дал бы герою погибнуть. Человек цепляется за жизнь, принимает все меры для того, чтобы остаться в живых. Читатель включается в эту тему, и вдруг она обрывается. О том, что отвага и трусость на войне, в бою (без исключения) колеблются непрерывно, почти на острие ножа, держатся на волоске, что расстояние от геройства до трусости — один шаг, так же как и расстояние от любви до ненависти. Без слабости герой — не герой; а наши писатели и художники из героев всегда делают негероев, скрывая слабые их стороны, они не показывают, как человек, преодолев внешние и внутренние трудности борьбы, стал героем. Пишут даже, что героям не присуще чувство страха. Разве это правильно? Поэтому я сейчас написал о том, что описание подвига человека или его отваги, как врожденного дара природы, скрыв от читателя другие его черты характера, например, присущее каждому чувство страха, показывает героя как человека сверхъестественного. И солдату навязывается мысль о безнадежности подражания ему вместо вселения в него духа и способности совершать такие же подвиги, как и описываемый герой, при условии преодоления ряда внутренних и внешних трудностей борьбы. Какую же мы преследуем цель, когда описываем героя? Нужно, чтобы масса последовала его примеру, а не описывать, как он крикнул, махнул рукой так и свалил столько-то немцев. А солдат говорит: я пробовал, но у меня не выходит. Такой вымысел не оправдывает своего назначения. Когда пишут, что снаряды рвутся, пули свистят, летят мины — это понятно, но когда пишут, что он убил 50 немцев, а на самом деле пять, то этим приносят большой вред — душа и сердце болят. Я вот от такого неправильного изложения и предостерегаю. Ведь это ставит героя в неловкое положение перед товарищами, которые смотрят на него с иронией и спрашивают: «Разве ты 50 немцев убил?» И вот того, кого хотели похвалить, благодаря этому вранью угнетаете и ставите в неловкое положение, окружаете недоверием к последующим заметкам, хоть и правдивым по содержанию.

Ложь — вред.

Вот еще пример. В центральной газете появляется статья о том, что наши войска с боем взяли такой-то город. Ведь говорили о том, что было убито пять человек, а в статье напечатано 50. Солдаты, участники, прочитали и переглянулись. Вот описывают героя N. Написано, что он убил тысячу человек, а наши бы улыбнулись и сказали: «Наверно, убил 10 человек». Такие факты приводят к недоверию, и у меня просто какая-то ненависть к этим газетным корреспондентам. Вот почему я и говорю: ложь — это яд. Конечно, вслух об этом не скажут, но в душе у солдат останется. Мне кажется, что таких корреспондентов надо было бы строго наказывать. Все они видят в розовом свете. Написали вот такой стишок, он и относится к таким корреспондентам, о которых я говорил. Дүмше молда дін бұзар.

Қазақ халқының соғыстық тарихы осы Отан соғысынан басталуы тиіс. Бірақ, осы соғысқа қатысқан қазақ халқының өмірі, ерлік қимылы өз кезінде тарих айнасынан түсіп отырған жоқ. Қазақ халқы осы соғыс тұсында бүкіл дүние жүзіне өзінің қазақ екенін танытты. Соғыста шынықты, шыңдалды, жоғары көтерілді. Біздің жазушылар, тарихшылар, ғылыми қызметкерлер осы шындықты жазып жас қауымды тәрбиелеу керек еді, кейінгі ұрпаққа дұрыс тарих қалдыру керек еді, бірақ бұл істелген жоқ. Майданда қаһарман қазақ жігіттері аз емес, көбі өліп те кетті. Солардың бір де бірі қағаз бетіне түспей қалып барады. Қазақтың жанын, қанын берген ерлері атаусыз кетіп барады. Шындықты жазу заң, себебі өтірік әдебиетке, мәдениетке, келешегімізге кесір. Өтіріктің өмірі ұзақ емес. Өтіріктің құйрығы бір-ақ тұтам. Қысқасын айтқанда ерліктің атаусыз кетуі — халықтың трагедиясы. Тарих мұны бүгінгі сіздерге — жазушы, тарихшыларға кешірмейді. Елдің тұтқасы осы отырған біз ғанамыз деп ойларсыңдар, жоқ, елдің тұтқасы осынау майдандағы мыңдаған қазақтың ер азаматы, қыршын жастары. Оларсыз елің де иесіз, оларсыз жұрт та болмайсың. Солардың ерлігін, қан төгіп ерлікпен соғысқанын жазбаған сендердің көбіңді тарих дарға асады. Позорный столбаға таңады. Бүгін болмаса ертең жазалайды. Бәрімізді бірдей жазалай бермес деп мына Исмаелов бір әңгіме келтіріп еді, бір кемпірдің жалғыз баласы ауырған екен, сонда кемпір зар жылап —- а құдай мені жалғыз баламның алдында ал, баламнан кейін жалғыз тірліктің маған керегі жоқ деп, жалбарынған екен дейді. Соны әзірейіл естіп тұрып, үйге кіріп келіп,— мақұл балаңның жанын алмаймын, сенің жаныңды аламын дегенде, кемпір сасып қалып — кімнің ауыру сауын құдай екең өзі білер деп қисая кеткен екен дейді. Сондайын, бәлкім кімнің ауру сауын тарих тексерерде. Бірақ тарих алдында зор айыпты екендіктерің даусыз. Бұл соғыс кезіндегі халық өмірінің шындығы бүгін дұрыс ашылып жазылмағанмен, ертең жазылады. Осында болғаннан бері бірқатар жайды көріп, сездім. Бірқатар адамдар тым ұсақ, өз қарабасындық мақсаттан жоғары емес. Бүкіл елдің, халықтың, Отанның қамы дегенді мүлде ұмытқан. Опера театрының хорында қазақ әнін айтатын әншілер қалмағанын не дейсіндер, халық жайын кеңінен ойлап, толғап пішетін елдің намысы қайда? Біз кім едік, кімбіз, кім боламыз, деген сұраулар әлі күнге жауапсыз қалып кетіп бара жатқан жоқ па? Тіпті өзінің қазақ екенін ұмытып бара жатқандарың көп емес пе. Қазақпын деп мақтануды ар көретін, қазақтың тілінде сөйлеуді масқаралық көретін салт қайдан шығып отыр. Балалардың көбі не қазақ, не орыс болып тәрбиеленбей, шөре-шөре бірдеме болып өсіп жатқанын неге көрмейсіңдер. Осыларды күйініп айтқанда мен, қазақ халқы да Совет Отанымыздағы басқа елдердің қатарында жетілген — ұлттық даңқын, салтын толық білдіріп мақтана алатын ел болуын тілеп айтып отырғандық қой. Елді, жастарды халықтың ізгі, жақсы адамгершілік салтында тәрбиелеу, бүгінгі мәдениетті халықтың көне мәдениетімен ұштастырып дамыту қажет екенін ұғыну керек емес пе. Гвардия алға сияқтылар жаңа мәдениет, ақиқат шығарма емес, жалған, бүгінгі шындыққа карикатура. Итак, вернемся к приезду Бека. На этот раз я его не ругал. Он явился ко мне беспомощным, и я не позволил себе никаких резкостей по отношению к нему, и он уехал от меня довольным. Об этом он засвидетельствовал капитану Курманбеку Сагындыкову. В конце ноября я приехал в Москву. К моему приезду Бек заканчивал второй вариант второй повести. Хотя она была намного лучше первой, но опять-таки это было не то. Мы с ним просидели над рукописью около двух недель. А тут, некстати, Союз писателей вздумал обсуждать повесть Бека. Бек очень волновался и даже боялся этого обсуждения, просил меня принять участие. Свою просьбу обосновывал тем, что он не сможет ответить ни на один из военных и военно-психологических вопросов, если таковые там будут задеты (а он был уверен, что именно эти вопросы будут в центре внимания). Я отказывался.

И тут он поступил нечестно и коварно: через два дня приносит мне газету с объявлением, что 8 декабря в клубе Союза писателей будет обсуждение книги, и что там я принимаю участие. Я возмутился. А Бек, хитро улыбнувшись, добавил:

Мне пришлось пойти на это мероприятие без всякой подготовки. Народу было много. Любопытные москвичи и москвички прямо съедали меня глазами. Обсуждение открыл генерал-лейтенант Игнатьев. Слово было предоставлено Беку. Но он и тут поступил коварно: прочел первую главу и сказал, что он больше ничего не имеет сказать, так как полковник Бауыржан Момыш-улы лучше его сможет дальше рассказать и ответить на все интересующие аудиторию вопросы. Аудитория зааплодировала. А я стоял перед ней на трибуне с голыми руками... Стенограмму этого обсуждения вы на днях получите. Я же привез с собой только стенограмму своего выступления, так как вы просили об этом. Чтобы быть точным, я вам просто ее прочту. (Читает стенограмму своего выступления). Таковы наши взаимоотношения с Беком, таково состояние «Волоколамского шоссе» на сегодня. Отсюда вы поймете, почему я часто буду отсылать вас по некоторым вопросам к повести «Волоколамское шоссе». В конце своего выступления подытожу тему. Остаток сегодняшнего дня мы посвятим вопросам. Я имел намерение прочесть одну вещь. Я вам ее прочту. «Прежде чем уметь, нужно знать, что делать — значит, необходимо изучить. Без изучения невозможно знать и уметь делать». Как бы ни была насыщена современной техникой армия, если ее личный состав всесторонне не прошел боевую выучку, а офицеры плохо владеют способами, методами обучения и управления войсками, техникой и огнем, она (армия) останется бесполезной толпой и при первом и серьезном ударе противника рассыплется, как горох. Для обученной армии огневое крещение — первое необходимое испытание боевых качеств, дающее закалку войскам и имеющее весьма важное значение для дальнейших боевых действий. Первый бой есть предвестник исхода последующих боевых действий. Нужно обучать и готовить войска, во что бы то ни стало выиграть, обязательно выиграть первый бой.

Из практики и наблюдения считаю необходимым изложить вкратце следующее: Учебу нужно организовать с первого призывного пункта до первой победоносной атаки. Учиться надо и закреплению на захваченном рубеже — воюя, учиться, закаляться и мужать. Без учебы ни одного «мирного» дня не должно быть никогда. (Описать подробно опыт, как мы в Кобляках обучали сырой материал в пятидневных «академиях» для новичков). Основа боеготовности и боеспособности войск — боеготовность и боеспособность каждого отдельного солдата. Они решают задачу на поле боя, а не штаб или карта, разрисованная карандашом — мысль, мечта принявшего решение командира. Хорошее и умное решение командира может свестись к нулю, если плохо подготовлен солдат, и, наоборот, посредственное решение можно вытянуть на отличный результат, если на отлично обучен боец. «Выучка бойца — ключ к победе». Формирование морального воинского облика бойца и командира, воспитание боевых качеств бойца нельзя ограничивать беседами, докладами, как это очень часто практикуется у нас; основным должно стать практическое обучение солдатскому ремеслу на местности, реально оборудованном полигоне, избегая всякую условность, давая настоящую боевую нагрузку физическим и умственным силам бойца и командира. К сожалению, многие из командиров до сих пор страдают хронической, вредной, безусловно, неумной, некультурной практикой — привычкой к службе в отношении подчиненных, несовместимой с честью офицера, воспитателя, учителя-педагога, начальника и, наконец, гражданина, выходящей за рамки воинского и гражданского такта и норм во взаимоотношениях — сами мало, до конца не изучают и неглубоко продумывают решение вопроса; мало следят за оборотами своей речи, иногда даже мысли не могут четко сформулировать, изрядно приправляя свою словесную нотацию резкими, зачастую непечатными, переходящими в окрики, оскорбляющими достоинство солдат, ироническими, необдуманными, неуместными репликами. Эти же начальники свое бескультурье культивируют у подчиненных, называя любителей резких нотаций, грубиянов, «пекарей» хорошими, требовательными командирами, не сознавая, что это, безусловно, глупая оценка. Не уважают чужие мысли, не считаются с чужими мнениями, советами, считая свою окончательно отшлифованной и безаппеляционной. Такое самомнение, бесспорно,— жестокая переоценка своих сил и способностей. Воспитание моральных и физических сил требует постоянного внимания, умения вникать в душу человека, возбуждать благородные порывы, крепить силу воли, нравственные, моральные, физические, умственные способности, сознание человеческого достоинства, личной и национальной гордости, убежденную веру в свои силы и способности и веру каждого солдата в оружие. Необходимо терпеливо и кропотливо учить, тренировать, внушать уверенность в действиях советами, замечаниями, наводящими вопросами, призвать на помощь творческую силу и мысли обучаемых, развивать инициативу, воинскую смекалку, хитрость и другие боевые качества. Особенно у командиров нужно развивать уверенность в себе, инициативу, твердую, непреклонную волю, правильное и последовательное мышление, глубокомысленное решение. Всегда считаться с его мнением, поддерживать и развивать оригинальные мысли — учить и учиться на них. Постоянно поднимать боевой дух на реальной основе анализа тяжелого, ратного труда и жизни солдата. Справедливо оценивать старание боевого коллектива. Ни в коем случае не убивать волю и инициативу постоянным «плохо», как это делают некоторые специально «из желания добиться еще лучшего». Набраться терпения, быть собранным. Обязательно различать: незнание, неопытность и халатность в службе. Находить их причину, вовремя реагируя мерами поощрения или взыскания с учетом индивидуальных особенностей, способностей, психики, а не считать огульно: «все плохо» или «все отлично». Не сверлить постоянно провинившегося, не давая опомниться, или не хвалить отличившегося до головокружения.

...Дальше. Я хочу обратить ваше внимание вот на что (показывает на рукопись). Это относится больше к истории Казахстана. После того как прочел историю Казахстана, я написал письмо редактору этой книги: «Вышедшая в свет под вашей редакцией «История Казахской ССР», безусловно, является ценным вкладом, где впервые нашло правдивое, научное обобщение прошлое нашего народа. Я с благодарностью отмечаю добросовестные и прилежные труды авторов-составителей книги, очистивших историю от хлама лженаучных, лжемарксистских умышленных и неумышленных искажений, доходивших до вульгарной клеветы на историю и на роль личности в общественно-политическом, хозяйственно-культурном формировании и развитии нашей нации, несправедливо отрицавших прогрессивную, историческую деятельность государственных, общественных деятелей прошлого, очистивших историю от неумного возмущения некоторых горе-исследователей немарксистскими взглядами ханов, султанов, баев и проч., поэтому видевших в них «народных кровопийцев-бандитов», а не добропорядочных мужей своего времени. Отдавая должное и искренне выражая благодарность авторскому коллективу книги, одновременно считаю своим долгом предложить вашему вниманию следующие замечания по главе 31 § 84 книги. Она, на мой взгляд, автором написана недобросовестно, не утруждая себя глубоким изучением вопроса, а просто ограничиваясь обобщением наспех написанной корреспондентской размазни, не содержащей в себе никакой сути, ни содержания боевых дел десятков тысяч сражающихся людей, боевых операций с глубоким тактико-стратегическим значением, влиянием на ход событий, боя, войны. Иначе чем объяснить трафаретное изложение и обилие общих фраз, не обобщающих результатов моря пролитой крови, трудности и радости побед, горечи неудач, уроков кровавого опыта войны, роли личности, значения полководческой деятельности командиров, отваги солдат и, наконец, сути массового героизма.

Мне кажется: 1. Действия дивизии не увязаны с общей обстановкой и положением сторон на фронте. Следовательно, не показано значение и влияние боевых действий дивизии на общую обстановку войны. 2. Отсюда правдиво и грамотно не освещены суть и содержание боевых подвигов, заслуги дивизии в решении оперативно-тактических и ее место в решении стратегических задач, в данной главе нет ничего, кроме общих фраз, как «...отражавшей страшный натиск численно превосходящего врага...» и статистики результатов боев. 3. Не дан настоящий военный портрет генерала Ивана Васильевича Панфилова как полководца, организатора и руководителя неравных, оригинальных боев, смелого новатора военной мысли, тактики, методиста-воспитателя солдат. Нет мысли о причинах его побед, превосходства оперативного искусства генерала над неприятельскими генералами. Он, решительно навязывая свою волю противнику, бил по уязвимым звеньям его боевого порядка, сковывая малыми силами маневренность крупной силы противника, смело и вместе с тем расчетливо маневрируя своими полками, наносил удар на решающем участке в решающий момент. Его ум, воля, мастерство и гибкая тактика офицеров — его воспитанников — вели дивизию к победам, увенчанным славой. Он был творцом победы. 4. Не показаны офицеры ближнего боя, тактического соображения и назначения, отвага которых, прежде всего, заключается в смелости принятых ими решений, дальновидности, в трезвом учете обстановки и соотношения сил, уверенности в действии, творческой мысли ума, непреклонной воле в проведении в жизнь принятых решений, в глубокомысленных действиях при управлении боем, огнем, чувствами и психикой массы солдат; не показаны искусные, умные военные вожаки частей и подразделений, их роль в бою, в любой обстановке боя; вместо этого находим отдельные общие фразы «...под командованием такого-то». 5. Не показан образ воина — простого, отважного, осмысленно действующего, хитрого, сметливого солдата-гражданина. 6. Не освещены суть, содержание и последствия проявленного массового героизма, причины и закономерности одержанных нашими войсками побед. 7. Автор мало следит за оборотами своей речи и даже мыслью, заполняя строки нескромно горделивыми, малообдуманными, неправдоподобными выражениями, выходящими за рамки всякого приличия — непревзойденной ложью, как, например: «Яркий образец стойкости и отваги проявил полк под командованием полковника Капрова; этот полк один отражал натиск пяти отборных немецких дивизий». Таких случаев военная история не знала до сих пор, и я, живой свидетель, опираясь на военную науку и скромный опыт боев, имею основание утверждать, что и впредь в истории войны таких полков не будет. Видимо, автор просто не подумал, что, хотя тактика не математика, на войне величина не сохраняет своего постоянства — возможны всякие неожиданности, каковы бы они ни были, но и они ограничены известным законом — в пределах возможности опыта войны.

Такие вздорные строки снижают достоинство книги. 8. Подмосковная маневренная оборона и зимнее наступление 1942 года являются отдельными историческими этапами хода Отечественной войны, причем каждый из них со своими особенностями, без всякой тождественности событий, обстановки, времени и условий боев. В этих двух поворотных этапах дивизия с достоинством и с отличием вышла на почетное место, выполнив поставленные задачи. Эти два периода славных боевых дел не показаны в книге отдельно. 9. О достойном преемнике и верном продолжателе дела Панфилова, об умном и искусном полководце, вожаке дивизии, генерале Иване Михайловиче Чистякове, под командованием которого дивизия в наступательных боях написала вторую страницу своей славной истории и удостоена ордена Ленина, — в книге не сказано ни единого слова. 10. Не обобщены уроки войны, не выпячен рост воина в огне боев и их воспитательное значение. 11. Мало внимания уделено творческой мысли, народной мудрости, рожденной в бою красноармейским и народным творчеством, столь богато отражающим непопулярность войны.

Коленопреклоненно прошу извинения за грубо изложенные мысли»... Прежде чем перейти к изложению истории Панфиловской дивизии по этим вывешенным картам-схемам, я хотел бы доложить вам некоторые общие понятия и определения, значение некоторых военных терминов. Нам с вами нужен общий язык, чтобы лучше понимать друг друга. Насколько возможно, я постараюсь говорить попроще и яснее, не зло-употребляя спецификой военного языка, но было бы несправедливо совсем пренебрегать ими. Считаясь с моей аудиторией, которой могут быть не всегда понятны профессиональные военные термины, слова, понятия, я вынужден в некоторых случаях в процессе беседы останавливаться на разъяснениях и комментариях, иногда отклоняться от сущности темы. Но это затягивает беседу. Прошу сказать мне, есть ли в этом необходимость и как мне дальше вести беседу? Ауэзов: Ведите так, как вели до сих пор. Мы все не военные, и чем больше разъяснений и комментариев, тем лучше. То, что для вас элементарно, для нас — не элементарно. Мы нуждаемся в знании военных вопросов прямо с азбуки.

(Все поддерживают т. Ауэзова).

Бауыржан Момыш-улы: Хорошо, но у меня больше половины времени ушло на эти разъяснения и комментарии, и меня беспокоит, уложусь ли я в намеченное нами время со всем тем, что я хотел вам изложить?

Сатпаев: Можем рассчитывать еще на один день, т. е. 5-6 часов. Бауыржан Момыш-улы: Хорошо, я постараюсь остановиться на самом необходимом и как можно покороче. Только прошу иметь в виду, что множество определений будут в вольном изложении, так как у меня нет конспекта или какого-либо иного материала, которые я мог бы цитировать, кроме этого полевого устава.

Военная наука и искусство вождения войск состоят из трех основных разделов: 1. Тактика. 2. Оперативное искусство. 3. Стратегия. Тактика — наука о ведении боя. Она занимается изучением организации и ведения боя от мелких подразделений до высших общевойсковых соединений. Оперативное искусство изучает организацию и ведение операций — больших действий крупных группировок войск, т. е. оперативно-стратегических объединений.

Стратегия — наука о подготовке и ведении войны в целом.

В организационной структуре Вооруженных Сил существуют понятия: подразделение (рота, батарея, батальон, дивизион), часть (полк), соединение (бригада, дивизия, корпус) — они предназначены для решения тактических задач, т. е. боя; и объединения (армия, фронт) — они предназначены для решения оперативных задач. По объему и размаху боевых действий существуют понятия: бой, сражение, операция, кампания. По значимости боевых задач существуют понятия: тактические задачи, оперативные задачи, стратегические задачи и соответственно этим задачам направления действий и объекты действий. Бой — организованное вооруженное столкновение противников, в котором действия войск объединены по цели и по времени и находят свое развитие в относительно небольшом огневом и тактическом пространстве. (Огневое пространство — это предел досягаемости основной массы огня, т. е. пространство, находящееся под огневым воздействием. Тактическое пространство — это глубина тактического боевого порядка обороны противника). Главная и основная цель боя — уничтожение живой силы и средств борьбы противника. Подавление его моральных сил и способностей к сопротивлению, иными словами, бой имеет главной целью уничтожение врага. Бой, организованный объединенными силами всех родов войск, их взаимодействие (т. е. согласованность действий) с целью выполнения общей боевой задачи принято называть общевойсковым боем; иначе говоря, общевойсковой бой есть бой объединенных родов войск. Сражение представляет собой совокупность ряда боев, развивающихся в определенном районе и объединенных единством цели, времени в тактическом и оперативном масштабе (их комплекс). Операция представляет совокупность боевых действий крупных общевойсковых группировок, расчлененных по времени, иногда и по фронту, но объединенных общим направлением, общей целью разгрома крупной группировки войск противника на определенном оперативном направлении.

Таким образом:

Бой — тактическое понятие, сражение — оперативно-тактическое понятие, операция — оперативно-стратегическое понятие. Они различны по своему размаху, времени, пространству, характеру, объему задач, характеру целей, масштабам, составом привлекаемых сил и средств.

Теперь о задачах и объектах задач.

Под стратегической задачей понимают действия крупных войсковых объединений (фронт или группа фронтов) против таких объектов, уничтожение или захват которых оказывает существенное влияние на ход войны в целом или на один из ее этапов, т. е. разгром крупных группировок войск противника, защищающих (или имеющих целью захвата) промышленные районы, экономически и политически важные центры. Под оперативной задачей следует понимать действие войск против группировок противника, уничтожение которых имеет оперативное значение и предполагает свое непосредственное влияние на успешное решение стратегических задач. Под тактической задачей надо понимать действия тактических подразделений, частей и общевойсковых объединений против такой же группы войск противника или объектов, уничтожение (захват) которых имеет тактическое значение. Каждая из перечисленных задач по своему масштабу и размаху требует соответствующей подготовки: сосредоточения войск, подвоза материальных средств и техники, необходимых для выполнения в избранном районе (направлении) боевых действий. Выполнение стратегических задач достигается последовательным решением ряда оперативных задач, следовательно, оперативная задача есть слагаемое стратегических задач, так же как она сама слагается из тактических задач, которые, в свою очередь, являются суммой решенных огневых задач. Из приказов товарища Сталина и сообщений Совинформбюро вы не раз читали, что в ходе Великой Отечественной войны за последнее время довольно часто решение оперативной задачи на одном операционном направлении возлагается на фронтовые объединения, а стратегических — на несколько фронтов (например, Сталинград, Курская дуга и т. д.). Это объясняется не несостоятельностью наших армий и фронтов самостоятельно решать крупные задачи, это не есть показатель их слабости, а показатель решительности действий и смелости форм оперативного и стратегического маневра нашего Верховного Главнокомандующего, вызванных постановкой таких оперативных и стратегических целей, при разрешении которых неизбежна борьба на больших пространствах, что требует огромных сил и средств, больших организаторских способностей и истинно-полководческой деятельности. На этом разрешите закончить о некоторых больших военных понятиях и перейти к малым, т. е. тактическим понятиям.

Вернемся к бою, как к тактическому понятию и его лексике (терминам). По методу ведения бои бывают наступательными и оборонительными. Цель всякого боя — нанести поражение противнику, огнем и ударом живой силы.

Маневром называется искусное сочетание организованного движения войск с огнем с целью подавления и уничтожения противника на избранном направлении с наименьшей затратой усилий, времени и потерь при выполнении задачи. Существуют формы и виды маневра в оперативном (большом) понимании и в тактическом понимании. Наш устав определяет четыре вида тактического маневра: охват, обход, прорыв и отход. (Читает устав, рисует на доске). Когда я перейду непосредственно к карте, к изложению хода боевых действий, — эти понятия и эти принципиальные чертежи нам пригодятся. Поэтому так подробно и останавливаюсь на этих вопросах, чтобы облегчить наше понимание в дальнейшем. Постоянно следует помнить истину: маневром можно создать угрозу противнику, но осуществить эту угрозу, превратить ее в действительное поражение противостоящего врага возможно лишь путем непосредственного нападения, нанеся, прежде всего, мощные огневые удары по конкретно избранному объекту, разрушение которого приведет к крушению, развалу всего остального боевого порядка; в противном случае движение не заслуживает названия маневра, а является лишь несвоевременной, излишней рокировкой войсками, приносящей только вред. А вред на войне — это напрасно пролитая кровь, неоправданные жертвы. Желание выиграть бой, победить врага присуще всякому нормальному воину и командиру. Но одно желание и самое страстное стремление без соответствующих моральных и материальных условий не приведут к цели. Желать мало, надо создать реальные условия в конкретно намеченной обстановке.

Необходимыми условиями достижения победы являются:

Таков краткий перечень необходимых условий для достижения боевых целей. Таковы требования к командиру как организатору и руководителю боя. Судите сами, легко ли командиру подготовить, организовать и проводить бой? Современный бой есть, прежде всего, бой соединенных родов войск, в котором массовое участие принимает разнообразная боевая техника, что требует строго налаженного взаимодействия всех в нем участвующих родов войск. Политически современный бой для нас есть, прежде всего, бой объединенных (и соединенных) наций и народов Советского Союза с различными национальными, этнографическими, психологическими и другими, пока существующими, особенностями личности вообще и национальности, в частности. (Следует иметь в виду, что наши бойцы нерусской национальности — не туземные войска какой-либо империи, не люди «второго сорта», что им Советская Родина дорога не меньше, чем русским, что им Советская власть нужна не меньше, чем русским). Все это требует осторожного, умного, слаженного взаимодействия, доверия, любви, справедливости, которые мы называем содружеством и братством. Содружество и братство советских народов в эти суровые дни войны выдержали и выдерживают боевое испытание. Они очень окрепли. Боевое содружество наших солдат и офицеров на войне, в бою, на поле боя достойны самого высокого уважения. Братское благородство воинов наших достойно самого искреннего восхищения не только современников, но и будущих поколений. Тем не менее, мы не можем утверждать, что от малого до большого у нас все гладко. Это было бы несправедливое пренебрежение к некоторым деталям нашей современности. Все это налагает большую ответственность на командира, так как только объединенными усилиями, как боевой техники, так и людей, можно достигнуть успеха. Универсальных родов войск, способных самостоятельно решать все задачи как таковые, в абсолютном смысле слова пет, также как нет универсально беспорядочного, храброго народа и личности вообще (свет, говорят, не без добрых людей, но и не без подлецов). Принято делить рода войск на два: основной род войск и вспомогательные рода войск. Из последних многие воюют, наносят огромные разрушения и урон противнику своей мощью, но они немощны и не способны по своим качествам (организационным), не способны завоевывать и удерживать за собой войска. Каждый род войск имеет свои, только ему присущие тактико-технические боевые свойства. Ни один род войск не заменяет другой, а лишь дополняет один другого, причем именно боевые свойства каждого из них проявляются с наибольшей силой, когда они применяются в тесном и организационном взаимодействии. Сущность взаимодействия в бою заключается в восполнении недостатков одних родов войск достоинствами других родов войск. Взаимодействие всех родов войск организуется в интересах основного рода войск. Техника, как бы она ни была развита, не может заменить человека с его умом-разумом. Она лишь дополняет, усиливает боевые качества человека. Во всех родах войск основным и главным стержнем является человек. Воюет не сама техника, а человек, вооруженный и овладевший техникой. Подбитую технику (пулемет, пушку, танк и др.) можно восстановить и заменить — это ущерб материальный, а подбитого человека не восстановить, убитого не вернуть. Человек является основным объектом на войне, на поле боя — все направлено против него. Беречь человека, беречь солдата — священный долг, он особенно священен в наши военные дни. За два дня нашей беседы я вам говорил о многом. Не могу сказать, что беседы протекали гладко, в строгой системе, последовательно и логично. Я разрешал себе некоторые отступления, перескакивая с одной темы на другую. Сегодня, в завершение двух дней нашей беседы, я хочу сделать свои выводы и заключения по затронутым мною вопросам и кое в чем дополнить их. Прямым адресатом являются наши писатели. Война — частное и временное, но самое критическое явление в жизни человека. Она на долгие годы решает судьбу его родины, судьбу его народа. Народ бессмертен. Война — великий экзамен народной мощи и воли. Сколько бы ни длилась она, являясь потрясающим событием в человеческой жизни, оставляет лишь глубокий шрам. Через десятилетия, подлечив раны, народ продолжает жить, он не погружается и не утопает в бездне войны, а стоит выше — над войной, строит, руководит, двигается, и ничто неспособно заглушить наш клич «вперед!». Искусство с давних пор имело исключительное значение в развитии самосознания народа, отражая его жизнь, борьбу, мечты и надежды на лучшее. Литература, музыка, живопись — ясный оттиск всего великого и прекрасного, сокровище мудрых седин наших предков и их великих трудов — являются реальными, сильными средствами к познанию жизни, мощным оружием борьбы, оказывая неоценимую услугу народным делам нашим. Опыт Великой Отечественной войны еще раз убедил нас, что в конечном счете живые люди — солдаты и офицеры решают все, они в первую очередь подвергаются испытаниям боя, но они являются и творцами побед. Техника, как бы она ни была усовершенствована и развита, все же остается неодушевленным средством борьбы. Ее создал и ею управляет человек. Человека с его душой, умом, разумом никакая техника не может заменить, никогда и нигде. Душа человека — самое грозное, незримое оружие в бою. Ей по праву принадлежит первое место; равных ей по мощности средств борьбы нет и не будет. Основная цель литературы — просвещать, пробуждать благородные порывы и чувства, воздействовать на совесть, честь, волю, разум, поднимать и воспитывать высоконравственное понимание стержневого хребта человеческой деятельности — чувство долга. Долг — это высшее, интеллектуальное понятие, вобравшее в себя ум, чувства, волю, совесть, честь, справедливость, правду, любовь, противопоставляющее их противоположным явлениям в человеческой жизни. Только сознание долга ставит солдата превыше всего, облагораживает его, удерживает его от низких поступков — трусости и измены. Только сознание долга вдохновляет и воодушевляет, удваивая, утраивая его физические и моральные силы и способности. Только сознание долга — толчок к подвига; отвага порождает порыв и бурный поток энергии и творческую силу. Только сознание долга — путеводная звезда ко всему благородному; оно делает человека способным на все великое и прекрасное, на что только способен человек.

В мире нет и не будет более мощного двигателя, чем долг. Именно так понимает долг солдат. Без глубокого понимания чувства долга, чувства советского патриотизма не понять образ советского офицера и солдата, так как долг происходит от готовности до конца служить идее, не отступая перед трудностями, перед противником. Правда — самое питательное средство для воспитания чувства долга, мужества, высокой нравственной чистоты, непоколебимой воли, верности своему долгу, также благородства.

Ложь - самый вредный яд.

Я понимаю, что задача, стоящая перед писателем, весьма сложная и трудная, так как его произведение обязано быть, прежде всего, документом политическим, литературным, историческим, военно-биографическим с живым, мыслящим героем — современником нашего дня. Эти обстоятельства налагают на автора большую ответственность перед его совестью, перед его творчеством — профессией, перед историей, закономерно ограничивают его фантазию, стесняют стилистический маневр пера. Человека эпохи Великой Отечественной войны нужно показать разносторонне — таким, каким он был, таким, какой он есть. Нет абсолютного героя и абсолютного труса. Не было бы трусости — не было бы отваги. Героизм есть результат воинского воспитания и большой внутренней борьбы — с самим собой, прежде всего. Читателю обыкновенно показывают героя как сверхъестественную личность и тем самым навязывают мысль о безнадежности подражать ему, вместо вселения в него уверенности в способности совершать такие же подвиги, как и описываемый герой, при условии преодоления ряда внутренних и внешних трудностей. В наше время образы создаются не авторами, а войной, суровой и трагической обстановкой; и если художник не может стать выше действительности, над жизнью, то пусть не стыдится; и будет уже большой заслугой, если он запечатлеет портрет человека войны с прилежностью хотя бы добропорядочного фотохудожника. Я считал и считаю, что никто не вправе уходить в область абстрактной фантазии, имея под руками нашу реальную действительность. Но, увы, многие, кому это поручено по ремеслу, к сожалению, оказались глухими, немыми и, самое обидное, слепыми; они не увидели, не осознали, не поняли, не вникли во всю тактическую глубину вопроса, тогда как им положено по штату познание в оперативном масштабе. По этой причине все прекрасные и жуткие факты войны часто делались и делаются жертвами личной узости и ограниченности авторов, которые приглаживают, отполировывают их до неузнаваемости, излагают отутюженным, гладким языком плохого газетчика, и они уже ничего не имеют общего со своим оригиналом — истиной. Описать, показать, как это было на самом деле,— это не упрощенчество, а искусство автора. Раскрытие смысла борьбы есть великая задача и долг истинного художника, а люди этой безжалостной борьбы — материал. Их образ, их портрет — скульптурное изображение эпохи и народа, имеющее глубокий смысл на века, так как они (образы) созданы в неповторимых условиях времени и обстановки. До боли жаль, когда эта драгоценность отмечается лишь одним характером и находит только боковое отражение в оформляемых литературных документах, подчиненных стандарт-шаблону, а не двигаемых внутренней творческой силой, здравым смыслом и логикой вещей. Скажите сами — могут ли фронтовики испытывать уважение к художнику, погрязшему в тине личных, мелких забот и личных, мелких интересов, приниженному повседневной борьбой за существование, а не за творческую жизнь? Конечно, нет... Ведь всякая мелочность его души просвечивает сквозь словесную одежду его произведения. Борьба за простые вещи: за свою жизнь, за свою семью, за свой народ, свою землю, свой язык, за жизнь частную, народную и государственную в безжалостной обстановке войны многих и многих мыслящих людей из нас, солдат, сделала людьми простых слов и простых дел. Война — бой оказали нам услугу зеркала, помогли познанию самих себя и других. Бой во многом открыл нам глаза. Некоторые из нас научились прямо смотреть в глаза фактам, анализировать их, быть объективными, не бояться говорить правду, рассуждать о государственных делах. Это значит, что война выковала на фронте и в тылу сильных людей, способных на собственные выводы о жизни частной и народной, без ненужной для общего дела профессионально-ведомственной дипломатии, иногда доходящей до лицемерия. Солдат и офицер — люди войны, образ нашего времени, но прежде всего, это мыслящие люди, вобравшие в себя опыт войны. Их характер, на первый взгляд, как будто бы узнается сразу, но, дойдя до кажущейся вам вершины, вы замечаете следующий, удаленный от вас горизонт. Когда вы доходите до него, перед вами встает новый горизонт, и вы должны идти и идти вперед. Этот образ многогранен, подобен бесконечному простору с резко очерченным рельефом местности как на поверхности, так и в глубину. Это значит, что автор имеет дело с образом развивающимся, деятельным, осмысливающим в пределах своих интеллектуальных возможностей суть борьбы, стихию испытаний, опыт боя и труда. Для автора это сложный и опасный образ, весьма трудный объект для описания и восприятия. Часто автор, подхлестываемый плеткой спешного выполнения задания, не проникая в глубину, допускает верхоглядство, цепляясь за какую-нибудь одну деталь характера, беря его в профиль. Вследствие этого образ получается однобоким, ограниченным, калекой против действительности, а не персонифицированный народ. Простительны эти грехи, когда их совершают по неопытности или по незнанию, но непростительно, когда совершают их по халатности или искусственно. С точки зрения личных интересов и личной выгоды. Конкретно этих авторов часто интересует приключенческий характер в действиях и деятельности человека; в частности, выпячивают твердость воли, как жестокость, не желая понимать, что в пределах этики и правил ведения войны — ломка, разрушение и уничтожение всяких препятствий на путях к цели есть гражданско-человеческая, служебная необходимость, а не жестокость. Они не хотят совмещать волю с добром, любовью, милосердием, без которых невозможен вообще человеческий характер. У них выходит человек с перекаленным, каменным или же с бутафорским сердцем, а не нормального закала упругости стали, не поддающейся никакой деформации при испытании. Теперь несколько слов о языке художественных произведений. Язык войны — это язык живых людей, язык воинов, участников боя, язык действительности — стиль времени. Так же, как современный бой представляет собой огневое состязание сторон и завершается ударом живой силы в штыки, язык войны есть перекличка языка меча с языком огня. В бою человек достигает не только наивысшего физического, но и, прежде всего, умственного напряжения. В бою куется и язык. Если бы удалось собрать высказывания массы солдат, хотя бы по одной фразе от каждого, то они составили бы несколько томов мудрейших изречений. К сожалению, мы на них не обращаем внимания и не собираем. Писатели, побывавшие на фронте, в большинстве своем, как правило, дальше штаба фронта бывают очень и очень редко, поэтому они не знают грамматику и правописание воинского языка и ограничиваются языком — стилем политдонесения. Поэтому не приходится удивляться, что некоторые авторы свои образы формально наделяют мыслями и словами. То, что оригинально, остроумно и логично в устах солдата и вызывает восхищение, в устах офицера звучит неоригинально, даже пусто, а часто вызывает недоумение и разочарование. Короче говоря, необходимо не механически расставлять слова и раздавать их образам, а учитывать индивидуальность каждого. Лаконизм в стиле изложения, осмысленное, продуманное, целеустремленное построение образов, расстановка акцентов с возрастающей ритмичностью; кульминация переломных моментов войны в образах и мышлении людей; драматургия войны и боя... Ритм войны должен быть пульсом, биением сердца книги о войне. К сожалению, не могу не отметить, что некоторые авторы ограничиваются эпизодично-описательным изложением, часто дубовым и казенным языком, с фантастической «отсебятиной», нецеломудренно касаясь кровью написанной жуткой и прекрасной действительности нашей, описывая ее растянуто, с выдуманной, не соответствующей действительности обстановкой, или ни к чему не пристающей лирико-трагедией, с частыми повторениями уже известных положений, упуская основное в теме — бой, человек в бою, не проникая глубоко в сущность как первого, так и второго. Многих, в том числе даже военных, раздражает, когда пехоту справедливо называют основным родом войск, а нас — общевойсковыми командирами. Многие из авторов часто увлекаются внешней формой военных специалистов и являются поклонниками технических родов войск, шарахаясь от внешне неприглядного вида пехотной экипировки, пренебрежительно называя наших солдат «пехтурой». Пехота, сочетая в себе мощный огонь с ударной живой силой, штурмовым ядром, способна выполнять боевые задачи в самых разнообразных условиях местности, погоды, в любое время года и суток. Назначение пехоты — ближний бой. Она начинает и завершает его, оказывая на противника огневое воздействие (подавляет), окончательно уничтожает его страшным штыковым ударом в грудь с глазу на глаз. Она самостоятельна в маневрах, огневом состязании и штыковом ударе. Она — основной и универсальный род войск ближнего, самого жестокого и жуткого этапа боя, она способна завоевать и прочно удерживать завоеванное. Ни от одного солдата других родов войск не требуется такой выдержки и отваги, почти нечеловеческих усилий, напряжения, как от пехотинца. Никто так остро не испытывает моральную, психологическую и физическую жестокость боя, как пехотинец. Никто так не осознает опасность и уверенность в превосходстве или обреченность своего положения, как пехотинец. Никто так не испытывает сладкую радость боевого подвига и горечи неудач, как пехотинец. Он все завоевывает собственной рукой, сам, лично, а не благодаря коню или мотору. Никто так не лишен оправдания, возможности или способов уклониться от боя, ссылаясь на неисправность машины или необеспеченность, или ограниченность возможностей для действия по разным условиям, как пехотинец. Термин «не было возможностей» исключен из лексикона пехотинца. Пехотинец покидает поле боя или убитым, или раненым. Ни от кого не требуется такая внутренняя душевная стойкость, хладнокровие, сохранение разума, сознающего долг, чтобы встретить несущееся стальное чудо, бьющее в него огнем, давящий в блин все преграды на пути танк, как от пехотинца, который свою обнаженную грудь противопоставляет средствам большой разрушительной силы, как будто его тело плотнее, непробиваемые, чем любая толстая броня. Как бы относительно ни был слаб огонь пехотинца, но благодаря тому, что ничтожной винтовкой управляет человек, его разум,— огонь его точен и губителен. Укус пехотной «пчелы» смертелен наверняка и вернее из рыганий огнедышащего дракона — царь-пушки и прочих мощных орудий, которые в большинстве случаев нагоняют страх, как гроза. Но как ни громка гроза, а молния-разряд наверняка поражает не всех, на кого гневалось небо, а лишь одну точку. Кроме того, пехотинец владеет оружием боя,— штыком, вплотную, что и венчает успех боя. Никто так не испытывает экстаза близости с противником в бою, атаке, как пехотинец, в самый жуткий и решающий момент боя, когда собственноручно штыком ощущает не только тело, но и нутро неприятеля. Ни в ком так ярко не выражен национальный характер, национальная гордость, национальная честь, как в пехотинце. Итак, пехота — решающая сила. Подумать только — как многогранна обстановка и психологическое воздействие ближнего боя, как глубоко сложен и одновременно прост образ скромного человека-пехотинца в этом кипятильнике боя с топливом самой высшей калорийности — термитом. Ни в ком так отчетливо не проявляется естественная красота и естественное безобразие человека, его моральный облик, высокий нравственный уровень, его неукротимая воля, неиссякаемая энергия, мужество, храбрость от чистой и благородной души народа, разум и безумие, правда и ложь, совесть и честь, ни в ком так не сочетаются человек и зверь, как в пехотинце. Пехотинца-солдата многие знают очень плохо. В их представлении солдат — это какое-то неживое, каменное существо, бессердечный, картонный человек. Поэтому в произведениях некоторых авторов образ солдата не соответствует действительности. Образ солдата-пехотинца широк, как необъятный степной простор. И тот, кто достойно опишет пехотинца, тот удачливый, счастливый писатель. Свобода ему до конца жизни от пера — от него мир большего не потребует.

Без глубокого понимания образа солдата не понять и образ офицера. Несколько слов о нежности солдатского чувства и внутренней морали. Многим кажется, что взаимоотношения людей на войне очень грубы, и в лексиконе некоторых дам, имеющих военных кавалеров, до сих пор существует выражение: «Вы на мое сердце наступили своим солдатским сапогом» (или еще хуже — сапожищем). А на самом деле далеко не так, и взаимоотношения людей — солдат на фронте не так уж грубы, как это кажется. Я бы сказал, даже нежнее и более чутки, чем любая, самая изысканная, искренняя нежность любящей женщины, именно потому, что бой есть напряжение всех чувств. Если всмотреться, там аромат искренней, внутренней нежности и теплоты, все, на что только способен человек, именно исходя из обстановки боя, боевой жизни, из ее трагического опыта. Ведь как же можно всерьез отказать, обидеть своего товарища по оружию, когда в душе таится постоянная тревога, что ты можешь скоро навсегда утратить его и после его гибели будешь жестоко страдать перед своей совестью и терзаться всю жизнь, что не помог тому, кто больше не нуждается в твоей помощи и поддержке, кто отдал жизнь свою, чтобы ты жил. Перед мертвым извиняться бесполезно, он лишен жизни, лишен способности понимать и прощать. Как же можно нагрубить и обидеть? Бой сплачивает людей. Установившееся боевое содружество нерушимо. Правда, грубое обращение часто имеет место в строевом обучении из-за непонимания, что главной целью строевой подготовки является обучение требованиям боя (а не отработка чисто плацпарадной внешности), где команда, как святыня, прививается солдату, где добиваются свободного, механического выполнения команды в строю, без особых и ненужных напряжений мускулов. Но нельзя же из-за таких недоразумений стричь всех — и слово солдат), и его сапог сделать символом грубости, совершенно не принимая во внимание основное, внутреннее содержание, тайное родственное влечение души. Нет, многие неправы. Я убежденно утверждаю, что нежнее бывалого солдата существа на свете нет. Без глубокого понимания образа солдата не понять и образ офицера.

Командир — центральная фигура, мозг войск, организатор боя, творец победы. Когда я пишу или говорю о командире, я хочу доказать, что командир — это творческий человек. Мы называем литераторов, художников, композиторов людьми творческого труда, но так как мы говорим, что бой и война это не только наука, но и искусство, то и организатор и проводник этого искусства является творцом. Командовать — значит диктовать, повелевать свою осмысленную волю, непреклонно проводить в жизнь творческую мысль, что в военной терминологии носит название — замысел решения.

Первый подвиг солдата — повиноваться воле офицера.

Первый подвиг офицера — уметь повелевать именем народа, именем государства, уметь выражать благодарность от имени народа за воинские подвиги, что мы называем воинской почестью. Самое трудное в армии — это повиноваться, ну, а повелевать еще труднее, чем повиноваться. Осмысливать сложнее, чем выполнять осмысленное. Решение настоящего, мыслящего командира — тяжелый творческий труд, результат его творческого мышления. Сколько тяжелых дум, жестокой внутренней борьбы, переживаний, страданий, тревог и волнений приходится перенести командиру, пока он найдет правильное решение вопроса и прикажет. Шаблон — не творческое решение, и часто не приводит к успеху. Боевое счастье не может случайно сопутствовать командиру в бою — он сам является творцом успеха. Если постараться глубоко проанализировать причины успешного действия войск, то не может остаться незамеченным вдумчивый и активный характер командира в организации и всестороннем обеспечении боя по замыслу, построению боевого порядка, тщательной разработке и подготовке предстоящего боя и проведению его. Вдумчивое отношение к своим обязанностям — основа творческой деятельности командира. Часто одиночество командира в бою диктуется обстановкой как необходимость, так как все внимание подчиненных в критический момент приковано к командиру; на его лице не должны отражаться ни сомнения, ни страх. Колебание командира — колебание подчиненных, страх командира - бегство батальона. Командир, не выиграв бой в себе, не имеет права вступать в бой вообще. Обязанности командира в бою — не геройски умереть, а выполнить поставленную боевую задачу, следовательно, командир должен быть не столько солдатом кулачного боя, сколько солдатом ума. Главная среди прочих обязанностей командира — думать, думать и думать. Опыт сегодняшних неудач должен стать предвестником завтрашних удач, и нечего бояться показать неудачу офицера. Командир должен быть всесторонне развитым и грамотным, строгим и справедливым, первобытно честным и неумолимым в правоте своего решения, немилостивым к себе и подчиненным. В этом состоит суть офицерского достоинства, чести и гордости и личного справедливого роста. Только такого командира солдат боится, уважает, любит, видя в его лице представителя государства — справедливого судью, строгого обвинителя, горячего защитника, заботливого отца, и целиком доверяет себя его совести без малейшего сомнения и колебания. В нем он уверен, и перед его строгостью и требовательностью до сырой земли преклоняется. Вникать в душу солдата, уметь воздействовать на его чувства, психику и управлять ими, задевать за живое в интересах службы, мобилизовать всю его сущность для осмысленного действия, для выполнения задачи, знать все качества солдата — моральные и физические, помогать расти, совершенствоваться, прививать положительные, передовые черты, боевую дружбу, любовь к своей части как к родной боевой семье, держать на должной высоте благородные качества людей, их человеческое достоинство, постоянно поддерживать прекрасные, благородные порывы, стремление к выполнению чувства долга — священная обязанность командира везде и всюду. А вместе с тем неотступный контроль не есть недоверие к подчиненным, а культура в работе, которая создает у исполнителей веру в непоколебимость воли командира к проведению в жизнь принятого решения любой ценой, отгоняя прочь присущее каждому желание противиться, поддерживает сознание необходимости применения своих сил и способностей для точного выполнения полученной задачи. Офицер ни в коем случае не должен допускать высокомерное отношение к младшим, постоянную придирчивость, грубое замечание и словесную нотацию, переходящую в окрики и оскорбление личности; уважать человеческое достоинство, мундир и честь воина — основное качество советского офицера. Приказ и повиновение составляют сущность воинского порядка. Командир должен владеть ключом от сердца солдата. От солдатского сейфа есть три ключа: ум, воля, чувство. Учи умом, а не гневом, учи лаской, но не хвали без меры, не терзай без вины. Не крик, не истерика, а осмысленная строгость. Она должна быть справедливой и ни в коем случае не унижать достоинства человека в солдате. Не выходить за пределы нормы гражданского поведения. Отсюда требование знать подчиненного, уметь его обучать, уметь воспитывать, уметь командовать. В руках командира судьба сотен и тысяч людей. Он обязан воздействовать на них не только силой личного примера, силой убеждения, но и силой принуждения. Он является ревнителем железной воинской дисциплины, добиваясь ее любой ценой. Он немедленно должен обуздать паникеров и дать возможность честным бойцам до конца выполнить свой долг перед родиной. Так как командир — отец победы, душа стойкости (из его стойкости подвластные ему люди черпают силы), без тени колебания, не задумываясь, он нырывает с корнем сорную траву с поля боя твердой рукой, безжалостно расправляясь с трусами и паникерами, помня, что честь коллектива — его честь, позор — его позор, судьба его неразрывно связана с судьбой бойцов, его жизнь в бою принадлежит боевому коллективу, которым он командует. Личный пример командира есть средство управления, оно оправдывается лишь в том случае, если есть необходимость. Он должен быть заразительным, увлекать за собой всех остальных. Храбрость есть умение удержать солдат на поле боя в интересах выполнения задачи. Осторожность в верном сочетании с решительностью — основные качества героя. Безрассудство не есть храбрость, а самодурство. Командир не может быть ни безрассудно решительным, ни рассудительным без решительности. Неоценимо велико значение команды командира в бою не только как средства управления, а как средства, завершающего победоносную борьбу чувства долга над чувством страха в душе солдата. Насаждать строгую дисциплину может лишь тот командир, который безукоризненно соблюдает, прежде всего, самодисциплину, являясь образцом дисциплинированности, который завоевал доверие подчиненных и пользуется популярностью среди них справедливым отношением к ним, уважением их личности и достоинства, постоянной заботой об их нуждах и потребностях (включая и душевные), близкий к солдатской массе, но неизменно строго требовательный во всем, везде и всюду. Командир должен быть всегда и во всем примером. Только тогда он сможет по праву гордиться своим мундиром, и блеск его не будет резать глаза солдатской массе, солдат будет гордиться своим командиром.

Справедливый командир не оглядывается назад.

Боевое слово должно состоять на вооружении командира, задевая за живое солдат своей правдивостью, задушевной простотой, без лирики сладкой мечты и хруста заплесневевшего сухаря. В руках командира сосредоточены все средства воздействия на бойца: убеждение, принуждение и даже убиение. Командир — власть, а ни одна власть никогда не отказывалась от принуждения, если это необходимо. Он должен умело применять их в отношении к подчиненным. Жестокость командира должна быть исключительно осмысленной, справедливой, потому что трагические моменты войны требуют суровой беспощадности от командира. Война не терпит беспорядка в повиновении. Справедливая беспощадность есть самая гуманная. Это и есть человеколюбие. Командир должен быть наездником глубокой посадки в седле, а не торчать на коне чучелом, страдая от собственной неуклюжести. Образ офицера будет сильным, если он будет больше прислушиваться, воспринимать, прожевывать, внимательно следить за ходом обстановки и находить в нем новое, что может обеспечить успех, своевременно оценить обстановку, анализировать, обобщать, делать выводы и развивать недоговоренные солдатом оригинальные мысли, чем постоянно вдалбливать ему собственные умные мысли; ведь воспринимать лучшее у массы и обобщать — трудная и сложная роль и долг руководителя. Понять гораздо сложнее, чем толковать. В произведениях некоторых авторов генералы и офицеры показаны постоянно выстреливающими умные слова, пулеметами ума, учебы и нравоучения: они не идут своим естественным ходом, постепенно осмысливая ход событий войны, учась у масс, на опыте учебы, службы, боев и у врага. Поэтому девиз «постоянно учить» необходимо заменить девизом «постоянно учиться, учить подчиненных по принципу: мой полк — моя академия». Воспитание сильного духом и верою, спаянного твердой нерушимой дисциплиной боевого коллектива — вот комплекс искусства командира — уметь командовать. Образ генерала и офицера будет представлен ярче, если автору удастся понять размышления командира перед боем, переживание боя заранее, испытание силы воли и своих способностей перед честью оружия, народом и жизнью доверенных ему солдат, т. е., как я раньше выразился, — «бой ума с умом», включая и это понятие «выиграть бой в себе». Самое трудное — набраться терпения, выдержки, спокойствия и хладнокровия, думать творчески, здраво. Нужно в образе офицера показать отдельные штрихи психологии командования так, как она есть, а не штамповать внутренне пустого всезнайку, зазубрившего удачные слова и мысли, как декламатор. Я так долго задержался на этом определении потому, что без этого качества не создать подлинного образа офицера-командира в литературе. Без глубокого понимания офицера не понять бой и смысл борьбы. Итак, командир — творец победы, стержень, центральная фигура, вокруг которой кружатся все, как планеты вокруг солнца. Одним из нерешенных в литературе вопросов продолжает оставаться национальный вопрос в армии. Приходится сожалеть, что некоторые стараются эти многогранные и щепетильные отношения разрешать почти отпиской, необъективно представляя неким условным знаком целую нацию, ограничиваясь при показе многонационального лица нашей единой армии лишь ударением на акценте и экзотичности фигур. Правильно разъяснять в книге понятие о национальном духе (этой благородной черте личности в нации и нации в целом) и о национализме, шовинизме (пороке личности в нации). Личная, национальная, отечественная гордость, национальные благородные традиции, осознание того, что все народы и все нации способны на великое и прекрасное, что нет национальной традиции, мешающей воевать, а есть национальные традиции, помогающие воевать,— стержень национальной политики в армии. Каждый должен любить свою нацию и через глубокую любовь и гордость за нее познать другие нации, уважать и любить их. Национальная гордость — нерушимый закон и святыня для личности в нации. Кто не уважает свою нацию и не гордится ею, тот, безусловно, подлец, бродяга. Гордый может уважать только гордого и вполне законно не уважает негордого. Братство народов основано на гордости наций. В этом состоит основа интернационализма. Понятие и воспитание интернациональной гордости является одним из важнейших источников воспитания такой армии, как наша многонациональная армия. Без глубокого понимания интернационализма не понять и образа советского офицера. Некоторых моих московских собеседников-литераторов смущают якобы азбучно-элементарные трактовки уставных положений в произведениях под литобработкой Александра Бека. Так как эти товарищи и поныне не перестают говорить об этом на любом литературном перекрестке, я позволю ниже повторить свои разъяснения по существу этого вопроса. Устав — Библия командира. Без глубокого понимания устава не понять образа офицера. Без знаний прав и круга обязанностей — не создать образа во всей его глубине. Нельзя найти истоки его подвига.

Целые главы устава поднимаются до философских обобщений. Устав есть произведение искусства. Устав — поэзия. Устав есть обобщенный, сжатый, спрессованный сгусток опыта боев — мышление в понятиях, введенное в сознание мыслящих военных руководителей ценою неоднократных, многих жертв. И написан он кровью; в него вложен, как ни в какую другую книгу, здравый смысл (не всем доступный и при изучении требующий детальной расшифровки, трактовки применительно к обстановке), вложены основные, отправные установки — данные закона, метода тактических и оперативных приемов и способов ведения боя и искусства войны, глубоко обоснованные научно-теоретическим и практическим многолетним, много жертвенным боевым опытом — историей войн. Не каждому просвещенному военному профессионалу доступны все параграфы устава во всей глубине этого понятия. Поэтому многотомные военные труды, написанные до пас и в наше время, имеют единственную задачу — растолковать устав; и армия военных профессоров прошлого и настоящего не может со всей определенностью сказать, что ими это уже достигнуто. Сложную проблему в нашей практике представляет знание устава, а понимание — тем более. Следовательно, чтобы понять устав, нужно иметь большую теоретическую подготовку и громадный практический опыт, лично пережитый на поле боя. Поэтому неоднократные заявления некоторых писателей, произносимые в позе понимающих устав, вполне просвещенных в этом вопросе людей, невольно, наравне с законно справедливым раздражением, вызывают горькую, но «месте с тем ироническую улыбку... Короче говоря, если автор — писатель пишет на тему войны — боя, имея под руками документальный материал реальной действительности, ему не избежать устав ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах, так как избегать его это значит избегать жизнь, избегать живую, жуткую, красочную действительность на поле боя — войны, встать на путь фальсификатора, чего я не желал бы даже врагу своему. На войне случайностей, как таковых, нет, а есть закономерность. Как и другие явления, бой ограничен своими законами, нормой, правилами. Сборником, собранием этих законов являются уставы. Итак, устав — это жизнь. Передача мышления в понятиях, превращение мышления в образы художественной литературы, делающие доходчивыми до массового читателя положения устава, которые необходимы для наших соотечественников, как воздух, на данном этапе развития нашего поколения солдат, рожденных и обязанных сражаться на любом участке в эту эпоху непрерывных войн, сплошной жестокой борьбы, часто доходящей до грубой формы — драки. Книга на тему войны должна грамотно, со всей остротой освещать вопросы с военной точки зрения, имея центральной фигурой человека в бою и его психологию. Она должна являться для читателя пособием военного просвещения (не только романом), дающим возможность познать умом истину на войне. Мне кажется, что любое литературно-художественное произведение на военную тему обречено также на неудачу (неполноценность и неживучесть), если его автор игнорирует устав; этим самым он не только губит для себя хорошую перспективу, а, самое обидное, губит дело, и на многих это несчастье неизбежно обрушивается, потому что они «свято» соблюдают правило, что устав избегать гораздо легче, чем попытаться понять его. Мне приходится в разной форме и формулировках часто напоминать, что военное дело и искусство основаны на простом и здравом смысле. По существу, в этом и состоит их сложность и недоступность многим мыслящим людям и авторам, так часто пишущим криво по прямой линейке действительности. Мне кажется, что основная задача художника — это возрождать жизнь, нашедшую покой в буквах на листе, в параграфах устава в сжатом, кованно-сухом изложении, т. е. оживить устав в большой и общедоступной форме художественного слова. Художник должен заниматься разобщением обобщенных, суммированных уставом фактов, сведенных в единое понятие, как цифра за знаком. Следовательно, художник — писатель должен знать больше, чем устав; если он располагает суммой — найти слагаемые, если он хочет доступно растолковать произведение — найти множимое и множитель, знать делимое и делитель, чтобы сказать о частном. Особенно следует быть осторожным со знаками плюс и минус, дабы сумма и разность ни в коем случае не вышли за рамки справедливости. Все экспериментальные приемы боя, тактические и оперативные замыслы производятся в лаборатории войны — на поле боя, на нас, солдатах. Мы своей кровью подтверждаем правильность или неправильность того или другого положения. Только лишь на нас, солдатах, испытывается эффективность всех вакцин войны, поэтому писателю необходимо прививать на себе войну — вакцину и навсегда излечиться от литературного лихачества ума и пера. Когда мы говорим об уставе Красной Армии, не следует забывать, что он является сталинской разработкой основных положений войны; это не копия петровского устава или суворовской науки побеждать, или устава какой-нибудь иностранной армии, а самостоятельная, современная военная мысль, сгусток эволюции, обобщения, осознания опыта боев. Поэтому каждый, рассматривая свое понятие об уставе через призму критики, обязан доискиваться до истины и, напрягая все свои способности, понять и различать Великого Маршала от Генералиссимуса. В ходе Отечественной войны некоторые уставные положения часто и постоянно менялись, так как на практике боевых действий не нашли оправдания или подлежали частичному уточнению. Поэтому не следует пересмотр уставов рассматривать как неустойчивость или необоснованность, наоборот, это — доказательство полного отсутствия консерватизма в нашем военном деле, в этом состоит его большевистский характер, присущий сталинскому стилю. В основе сталинской системы лежит понимание войны, марксистская военная философия, тактика и сталинская стратегия. Ее нужно понимать как нечто новое, особое, а не как отголосок суворовской или другой системы, поэтому весьма желательно авторам усидчиво и внимательно изучать и понимать ее во всю глубину проблемы. Поэтому одной из труднейших проблем, стоящих перед литературой, является образ Сталина как полководца, к которой она должна подойти с большой серьезностью и глубиной, ибо создать подлинное, большое полотно войны без постижения образа великого стратега и бесстрашного солдата наших дней невозможно. Сейчас, в период победоносных наступлений нашей армии, каждый чувствует приближение конца войны, оглядываясь назад, всматривается в лицо ее основных этапов. Период отступления был характерен острым ощущением боли за родину, вырастало осознание себя гражданином, сердце которого истекает кровью за каждый отданный врагу клочок родной земли. Это нашло выражение в лучших стихах первого периода войны — Суркова, Твардовского, Симонова. Стабильность фронта породила тоску по дому, жене, детям, родному городу — здесь центром внимания стал Симонов с его интимом чувств и лирики. В третий период, эпоху победного наступления, тоска, лирика отступают на второй план. Наступлению нужна многопобедная, героическая песня. Никогда и нигде, как в наступлении, поэт, а не прозаик, должен быть рядом с бойцом. Боец в его эпико-героических образах должен ощутить свои сверхбогатырские возможности. Уже написанные марши полков и дивизий должны вырастать в новых строках с новыми именами героев, названиями отвоеванных городов — это поэзия подъема сознания стихийной силы образов, праздника чувств гордых совершенной отвагой наших воинов. Искусство сейчас вступает в эпоху капитального строительства на темы войны, отказываясь от времянок полевого типа — недолговечных, имевших задачей обеспечение нужд только сегодняшнего дня. Мне кажется, что настало время истинному художнику, прежде всего, самоопределиться, внутренне раскрепощая себя, работать без оглядки, не сковывая творческое воображение цепями преждевременных вопросов «как подумают?», «как посмотрят?», «что скажут?», «понравится ли?», «как выгодно толковать?». Все это делает погоду на короткий отрезок времени. Художник должен жить высокими идеями, и не следует ему, работающему над большой темой, самому в ходе работы применять ножницы чаще, чем карандаш.

Чтобы жизнью жизнь принесть.

Я утверждаю, что многие из фронтовиков, записывающих воспоминания, несут в себе большой литературный и документальный материал. Повторяю, некоторые из них, мне кажется, поступают совершенно разумно, когда одновременно с писателем-профессионалом хотят осмыслить пережитое, доверяя писателю свою память и свои записи. К горькому сожалению, некоторые авторы смотрят на таких фронтовиков, как на удачно подвернувшийся материал, флиртуют с темой, крохоборничают, в лучшем случае, трактуют их рассказы, записи и мысли как случайно сказанные слова, чем заглушают голос героя и компрометируют цельный и ценный по содержанию материал, теряя при его освоении чеканный язык воина. Это законно вызывает возмущение, внутренний творческий счет и глубокую человеческую обиду воина, которому суровая и трагическая обстановка войны продиктовала мысли и образы.

Обстановка Отечественной войны в первые дни ее вам известна, поэтому нет необходимости на этом останавливаться. Надо признать, что советская печать в 1941 году была более откровенна и точно информировала страну о ходе боевых действий и об обстановке на фронте. Речь товарища Сталина, его обращение к советскому народу 23 июля остается пределом искренной и волнующей откровенности вождя с народом. Всем памятна эта речь — лучше не скажешь. Речь товарища Сталина в день 24-й годовщины Октября, когда враг находился почти у ворот Москвы, полна глубокого, мудрого, философского анализа и обобщения, как ни одна из произнесенных речей в нашем веке. Эти два документа всеми нами изучались и изучаются от чистого сердца советских граждан-подданных. Лаконизм, глубина и правдивость этих речей товарища Сталина никому не дают права и делают ненужными любую трактовку или комментарий тогдашней обстановки. Эти слова по своей силе являются библейскими изречениями нашего времени. Пророческие предвидения вождя сбываются и сбудутся нашей победой над врагом. В это мы верим, и в этом мы убеждены.

Несколько слов о стратегическом замысле сторон.

Немцы хотели концентрированным ударом крупных сил по основным стратегическим направлениям расчленить, раздробить и разобщить наши силы, быстро захватить важные в оперативном и стратегическом отношении политические и экономические центры страны, расстроить целостность страны, дезорганизовать и таким путем за короткий срок завоевать нашу страну. Они в большом масштабе хотели повторить то, что им удалось на Западе и в Польше. Замысел нашего главного командования был остановить, перемолоть живую силу и технику врага, обескровить его, создать условия для выгодного соотношения сил и мощным контрударом разгромить противника.

Как формировалась 316-я стрелковая дивизия, об этом говорить тоже не буду. Об этом тоже и сказано, и написано достаточно. 316-й дивизии приказывается принять Волоколамский УР на протяжении до 60 километров. Немец находится еще далеко. Отрезаются участки полкам и батальонам. Остановимся на батальонах. По нашим уставам, и новым, и старым, батальон может занять оборону до двух километров, не больше, а нашим батальонам даются шесть-восемь километров, то есть с превышением основных норм в три-четыре раза. Считать, что наш батальон был полноценным, нельзя, он был ополченского типа, не был полностью укомплектован и вооружен. На казахском языке у меня в одном месте пишется так: «Таяқпен танкке қарсы»,— что в переводе на русский язык означает «Против танков мы стояли с палками». Занимать оборону на таком широком фронте не очень легкое дело. Я как командир батальона думал, что мы просто готовим рубеж для подходящих или отходящих частей, и что сюда придут другие части, и два-три полка займут участок моего батальона. Я даже не думал обороняться на этих восьми километрах потому, что считал это невозможным. Вам, наверное, встречалось понятие «арьергард». Это часть войска, оставляемая для сдерживания противника, когда основные силы отходят. Потом эти отходящие силы принимают бой на новом рубеже, затем отводятся на следующий рубеж и снова принимают бой. Вот я так и думал. Красная Армия ведет бой, арьергардными частями сдерживая противника, а остальные отходят, придут, займут рубеж, а потом мне дадут полтора-два километра. Но, увы! Так было написано только в книге. На Волоколамском направлении на самом деле так не было. Мы копали, укреплялись. Как копали, как укреплялись, об этом во второй повести написано подробно, включая Волоколамск. Поэтому на всех боях на этом промежутке я буду останавливаться очень бегло. Позавчера я вам забыл сказать о страхе командования. Командовать не так легко, и командир тоже испытывает страх не только за себя, но и за порученное ему дело. Имея восемь километров фронта, страшно командовать. Копали, укреплялись... вдруг идет беспорядочная толпа, сначала один-два человека, потом пятерки, десятки бойцов, внешне расхлябанные, до невозможности обросшие «драпуны»; у одних винтовки, у других их нет, вид ужасной моральной подавленности. Подходят к нам. «Откуда, товарищи?» — «Из окружения». — «Где ваш командир?» — «Не знаем». — «Где часть?» — «Не знаем». — «А что случилось?» Рассказывают такие ужасы, что немец — это чуть ли не дракон. Появляется, когда не ждешь, с тыла, с фланга, стреляет светящимися пулями, бомбит и так далее. Одним словом, сплошной кошмар. Об этом вы читали в книге Л. Бека.

Вот такие неприятные встречи продолжались у нас дней 15. Бойцы у меня очень дисциплинированные, хорошие бойцы. А теперь смотрю на своих бойцов и вижу: глаза у них потускнели, нет боевого блеска, улыбку за золото не найти. Страх! На меня тоже нападает страх, но надо думать. Ведь каким страшилищем становится немец! Ведь так, того и гляди, мои люди тоже разбегутся, и я окажусь командиром разбитого батальона. Немец не появлялся, но зато каждый день являлись люди, говорившие, что они вышли из окружения. Надо сказать, что это было, как чума, которая разлагала бойцов батальона. Все люди бегут, а мы что? Правда, бойцы этого открыто не скажут, но все же в душе у них такое могло быть. Я буду говорить не о соседях, а о своем батальоне, лучше меня его никто не знает. По указанию генерала, мы организовали разведку. Когда спрашивали у проходящих людей, где же немцы, нам отвечали: «Да вот, идут по пятам». Сегодня так говорят, завтра так говорят; ведь это просто невозможно. В чем дело? Что такое? Мы искали немцев, посылали разведку вперед и вперед. А их не было видно. Описания природы и берегов Рузы А. Беку удались. Там был замечательный лес. Но этот красивый лес нам не был выгоден. Военные смотрят на природу по-своему, так же и на искусство они смотрят по-своему. Помните, у Бека написано «отодвинуть лес». Мы тогда боялись рубить лес, но теперь, если это выгодно, не считаемся ни с какой ценностью — рубим. Но тогда все-таки боялись, да там и лесничий ходил и не разрешал... А вот если не весь лес, то, по крайней мере, опушку леса надо было вырубить, чтобы видеть немца. Но лесничий говорит: «Есть постановление Совнаркома за таким-то номером. Это заповедник. Вы за это будете привлечены к ответственности, никаких разговоров». Я тогда лесничих еще слушался... А потом в этом лесу противник все-таки накопился, как я и думал. Если бы мы лес вырубили, можно было бы провести бой в более выгодных условиях. Таковы были наша наивность и гуманное отношение к природе в первые дни войны. Ведь мы не имели никакого опыта. Посылали вперед разведывательные отряды, разведывательные группы с заданием выяснить, где немцы. Ничего определенного мы не знали. Общую обстановку объяснил генерал Панфилов. Наши переживания до первого боя А. Беком записаны более честно и точно с моих слов, вы их читали. Глава о расстреле полностью взята из моих записей. Записи эти находятся у Тажибаева, а глава называется «Приговор». Пересказывать не стану. Опасность, которая нависла над батальоном в результате самострела и членовредительства сержанта Боранбаева, была разрешена особым актом — расстрелом. Надо было во что бы то ни стало показать батальону, что тот, кто совершит подобный поступок, пощады пусть не ждет. Но опасность и боязнь противника не ушли, немцы все-таки представлялись такими, как их описывали беженцы. Поэтому нам надо было во что бы то ни стало рассеять заразу боязни немцев, привитую «окруженцами», чтобы у бойцов и дальше не развивалось чувство страха, а для этого обязательно надо было, чтобы бойцы увидели живых немцев, чтобы попробовали своим штыком, проколет или нет, надо было убедить, что наша пуля убивает немца, надо было доказать бойцам, что и немец, испытывая страх, бежит, что он не какое-то чудовище. Для этого обязательно требовалось провести до основного боя с немцами одну удачную стычку, где наши наверняка должны побить немца. А если такой уверенности нет, то эту операцию не следует проводить. Мой батальон был вытянут в ниточку, и на душе было тревожно. Беспокоила не столько учетверенная против устава норма, сколько сердца и души солдат, которые заражены этим искаженным понятием о немце, принесенном нам окруженцами. Требовалось где-нибудь побить немца и побить обязательно! Батальон был подготовлен неплохо. Бек там приводит слова Панфилова: «Знаете, что надо? Один раз побить немца, то есть у батальона не хватает только одного — побить немца». Деревня Середа находилась от нашей передовой линии в 25—30 километрах. Где немцы? Не знаем. Послал я разведку на 10 километров — немца нет впереди, послал на 15 километров — немца нет, послал на 20 — нет, на 25 — нет, на 30 километров — сообщили, что немцы в деревне Середа. На карте д. Середа — вот (показывает на карте). Основной большак, который подходил к Середе с запада, шел с севера па станцию Шаховскую и на юг — на совхоз «Булычево». Здесь, у совхоза «Булычево», были знаменитые бои, на карте это показано. Вот эта группировка как раз идет на Шаховскую. Шаховская и совхоз «Булычево» являлись узловыми пунктами, к которым стремились немцы. На восток, на деревню Новлянское, через Житахи, на наши рубежи шли дороги через Максимово. Немцы, двигаясь с запада на восток, решили, по всей вероятности, оставить от Шаховской до Булычева группировку, совершить обходный маневр с севера и с юга, а не бить во фронт. На Максимово — Новлянское движение прекратилось. Середа как бы являлась распределительным пунктом сосредоточения противника для действия на севере и на юге, и поэтому силы отсюда расходились на Шаховскую и на Булычево. Возвратились разведчики, сказали, что немцы в Середе, от нас в 30 километрах. Что делать? Принимается решение побить немца в Середе. Ставятся такие задачи: совершить ночной неожиданный налет на Середу, перебить, сколько можно, немцев и взять хоть одного паршивого ганса, заминировать дороги, идущие на Максимово, взорвать мост по дороге на Шаховскую, захватить документы. Но кому поручить это сделать? Над этим вопросом пришлось основательно думать только потому, что ни я, никто другой в бою не были. В бою бывал Жалмухамед Бозжанов — участник финской кампании. Послать командира роты? Фронт — восемь километров, нельзя. К тому же этот вопрос должен быть решен наверняка. Поручаю это дело моему старшему адъютанту, лейтенанту Хабибулле Рахимову, бывшему агроному по образованию, альпинисту. Он назначается начальником разведывательного отряда, политруком — Жалмухамед Бозжанов. Основная цель — укрепить у бойцов веру в свои силы. Следовательно, в отряде должны быть представители всех отделений. Я взял из каждого отделения по одному - два человека. Это, с одной стороны, невыгодно, потому что это не сколоченное подразделение, но, с другой стороны, бойцы повоюют и вернутся, расскажут обо всем товарищам. Ведь не могу же я собрать митинг и рассказать. А тут сидит рядом боец, курит и рассказывает: «Немец заорал, я бросил гранату...» Вот что нужно было. Поэтому пришлось сформировать сборную команду из представителей мельчайших огневых единиц.

У нас был командир полка Елин, разумный командир.

Был составлен план (рисует и показывает). Здесь - Середа, лес. Разбить отряд в 100 человек на три группы, нападать одновременно с трех сторон по 30 человек. Собрал бойцов и командиров, растолковал задачу, пожелал счастливого пути, и 16 октября они выступили. 16 же октября подошли к Максимово, сосредоточились там, провели разведку, снова уточняли. В эту ночь здесь было до полка пехоты и мотопехоты немцев. Сообщили мне об этом по радио, и я приказал отставить операцию, потому что неразумно одному идти против многих. Назавтра мне докладывают, что в деревне около 300 человек. 18 октября 1941 года ровно в два часа ночи совершается налет: расстреливали выбегавших немцев, некоторые из них повыскакивали в одном белье. Взяли штабные документы, одного немца живым, взорвали пять машин. Бой длился всего час. Наши потери: шесть раненых, один убитый — сержант Мосьяш. Наутро отряд вернулся. Когда бойцы шли туда, они думали, что идут на верную смерть. А когда вернулись, я не узнал их — веселые, бодрые и чувствуют себя очень хорошо, то есть бывалыми солдатами.

Батальон немного повеселел.

Таким образом была выполнена вторая задача: доказано, что немец — человек, что его можно убить, пуля наша его берет. Говорю участникам: товарищи, рассказывайте, только не лгите. А если не предупредить, обязательно будут преувеличивать. Ложь на войне все где напрашивается. Серединский налет — это лихой ночной налет на противника, но значение его для последующих боев, для укрепления рубежа в душах наших солдат было громаднейшее, больше любых последующих боев. Поэтому когда я говорю о своей части, я никогда не забываю Серединский налет, ему мы многим обязаны, несмотря на то, что он не оказал никакого влияния на ход дальнейших событий на этом участке, но зато оказал громадное влияние на душу и психологию солдат. Боевой порядок дивизии был в линии полков: на правом фланге от Алферово до деревни Высокой занимал оборону 1077-й стрелковый полк майора Шехтмана. От деревни Высокой до деревни Лазарево, имея передний край по восточному берегу реки Рузы, занимал оборону 1073-й стрелковый полк майора Елина. От деревни Лазарево, М. Сибково до совхоза «Булычево» занимал оборону 1075-й стрелковый полк полковника Капрова. Я нарочно записал на карте фамилии командиров полков, чтобы они остались в памяти. В отношении ширины фронта я уже говорил. Вторых эшелонов в дивизии, в полках и батальонах, как это предусмотрено в уставе при обороне, не было. Дивизия была вытянута в ниточку на протяжении 60 километров. Если противник прорвет эту ниточку, нужно свежими силами восстановить положение. Но для парирования удара противника ни в распоряжении генерала Панфилова, ни в распоряжении командиров полков и батальонов не было резерва, не было и вторых эшелонов. Следовательно, мы не имели достаточной тактической глубины: не имея вторых эшелонов, не имели, по существу, переднего края, передовая была здесь. И вот, когда силы так распылены: здесь отделение, через 200—300 метров другое отделение — это благоприятное условие в бою для противника. Если противник напал и прорвал оборону на одном участке, то, чтобы загнуть фланг, вызвать людей, потребуется несколько часов, и сутки на перегруппировку. Поэтому считать оборону надежной было бы, безусловно, неверно. Обороняющиеся находились в невыгодном положении против наступающих. Вообще, опыт войны доказывает, что против одного обороняющегося должны наступать три, то есть, соотношение сил один к трем. А тут, при такой линии, даже если бы было соотношение один к одному, и то прорвать линию обороны было легко, потому что наступающие выбирали пункты для удара, сосредоточившись, собрав силы, нацеленно били по ним. В таком положении находилась наша дивизия в обороне. По-моему, любой генерал, какой бы то ни было армии, не позавидовал бы генералу Панфилову, который имел такую линию фронта. Положение было невыгодное. Генерал Панфилов сознавал это и глубоко переживал, что и заставило его искать новые способы, новые методы. Если бы он имел нормальный фронт, возможно, не подумал бы над тем, что впоследствии провел в жизнь. Генерал Панфилов ходил с одного фланга на другой фланг окопов, изучая рубеж обороны. Создавшаяся обстановка заставляла его быть ближе к солдатской массе. Это помогло ему стать популярным среди солдат, знать свою дивизию и сохранить ее. Но это не значит, что генерал ходил в атаку, это не его дело, как впоследствии Егоров модничал, что генерал Панфилов говорил бойцу: «Где жаркий бой, там мы с тобой». И кто думает, что если генерал не пошел в штыковую атаку — он плохой генерал, тот безграмотный невежда. Генерал Панфилов действительно бывал в окопах, в опасных местах, но не так, как трактуют некоторые. Он здесь бывал, когда полки занимали передовые позиции, бывал здесь, когда совершился прорыв, для управления боем, а не сидел в окопе с рядовым: «Ну, Ванюша, как живешь, не падай духом». Это не обязанность генерала, ему надо управлять боем, тем более управлять на таком трудном рубеже, когда нет ни резервов, ни вторых эшелонов. Он был на волоске, у него времени не было, и вдруг ему дают время успокаивать какого-нибудь солдата. Это неправильно и неумно. А почему бы не показать — вот создался прорыв, генерал явился в это место, дал указание ликвидировать прорыв. Нет, ему обязательно дают винтовку и заставляют участвовать в штыковом бою. 16 октября 1941 года южная группировка немецких войск, действующая на Волоколамском направлении, обходным маневром ударила по совхозу «Булычево». Мы ждали удара в лоб, а враг бьет в бок. Это первый бой. Первый большой бой на левом фланге дивизии, на участке и на левом фланге 1075-го полка полковника Капрова. Силы противника были крупные — танки, мотопехота, авиация. Здесь был нанесен сосредоточенный удар. 1075-й полк вел ожесточенные бои, цепляясь за промежуточные рубежи — совхоз «Булычево», села Федоськино, Княжево и Соколово. 21-го, сбив с рубежа 1075-й стрелковый полк, немцы подходят к берегам реки Рузы, к районному центру, деревне Осгашово, обороняемой батальоном капитана Лысенко. Он дрался геройски. Для того, чтобы сбить полк, противнику понадобилось действовать своими крупными силами четверо суток. С нашей точки зрения, сдерживать такую силу противника с боем — это неплохо. В это время генерал Панфилов управлял ходом боя. Обратите внимание, что тут идет большак. Приняв бой, он отскочил, занял Соколово, Игнатково. Принимает и здесь бой, потом опять отскакивает, получается спираль. Панфилов не бросался из деревни в деревню, а вел бой только по большаку. Как же не назвать эти действия новаторскими, как же не назвать это спиралью? Районный центр Осташово был узловым пунктом на Волоколамском большаке и на стыке рокадных путей, он являлся также правобережным опорным пунктом реки Рузы и одним из ключей Волоколамского направления, сдерживающим натиск противника. Поэтому генерал Панфилов загибает фланг по реке Рузе, оставляя район Осташово как батальонный узел сопротивления. Узел сопротивления, опорный пункт — такие понятия нам продиктовала Отечественная война. Наш новый устав на основе опыта двухлетней войны требует теперь построить при обороне боевые порядки отдельными опорными пунктами, взводными, ротными и батальонными узлами сопротивления, обеспечив промежутки и стыки между частями и подразделениями огнем и инженерными сооружениями. Устав говорит так: местность, идет дорога, населенный пункт, идет другая дорога, населенный пункт (все это изображает графически), течет речка, населенный пункт, опорный пункт (показывает), а то, что осталось в промежутке, пусть останется, не вытягиваться в ниточку, а овладеть объектом, который имеет значение, за который противник будет драться. Здесь населенный пункт (показывает) — тыловой опорный пункт, а весь этот район называется узлом сопротивления. Промежутки между отдельными опорными пунктами и узлами сопротивления обеспечиваются огнем и инженерными сооружениями, минируются, лишь на флангах оставляются проходы. То есть новый устав отказывается от линейной тактики. И мы сейчас не придерживаемся линейной тактики, а строим оборону опорными пунктами и узлами сопротивления. И вот в Осташово, как в узловом пункте рокадных путей, генерал Панфилов организовал узел сопротивления, не обращая внимания направо и налево. Когда он организовал Осташовский узел сопротивления, я находился в деревне Васильево и 20-го числа был вызван к нему. Эта встреча описывается во второй повести Бека. Живы будем — прочтете.

Со стороны Шаховской немецкая группировка прорывает фронт в направлении деревень Ханово, Юркина, Ярополец, следовательно, немец завершает обходный момент на Волоколамский большак, а по другим направлениям он боя не ведет. Зная эту обстановку, генерал Панфилов приходит к выводу, что немец будет воевать по большаку. Все проселочные дороги, все рубежи остаются вне внимания противника. А приказ был: держать рубеж отсюда до сюда (показывает). Генерал Панфилов приходит к выводу: нужно перестроить боевой порядок дивизии, нарушая линейную тактику. Сейчас здесь нам легче понять все, ведь прошло время, и можно анализировать, а тогда, в ходе событий, чтобы прийти к такому выводу, нужны были прозорливость и ум. Во второй повести написано «Бой ума с умом». Ведутся бои на правом фланге дивизии — у соседей и на левом фланге непосредственно самой дивизии полком полковника Капрова. На всем протяжении фронта немцы ведут разведывательные действия отдельными группами, но не наступают. Мы гоже ведем разведку. Генерал Панфилов готовит свои полки для выполнения последующих задач на промежуточных рубежах. Это было между 16—22 октября. Немецкий генерал, встретив серьезное сопротивление в районе совхоза «Булычево», не захотел лезть сломя голову; это заставило его пересмотреть свое намерение «завтракать в Волоколамске, ужинать в Москве». Он отказался от этого. А заставить такого противника призадуматься — это уже заслуга, это значит сказать — «открой глаза, не на того нарвался!».

22 января 1944 г.

Бауыржан Момыш-улы: Вчера мы остановились на Осташовском узле сопротивления и прорыве на правом фланге дивизии. В районе Осташово с 20 по 23 октября 1941 года ведет бои батальон 1075-го стрелкового полка под командованием капитана Лысенко. Немцы же, овладев узловым пунктом в Осташово, не продвигаются дальше, в течение трех дней пытаются перегрызть Осташовский узел. Батальон Лысенко ведет бои в окружении. Это первый случай проявления массового героизма в дивизии. Окружение батальона Лысенко было не только тактическое, а настоящее кольцевое окружение.

Разрешите мне объяснить, какие бывают окружения: 1. оперативное, 2. тактическое, 3. огневое или настоящее кольцо (тоже тактическое). Оперативное окружение — это когда противник захватил основной большак, лишив путей подвоза боеприпасов, питания и переброски резерва, рокадных путей. Оперативное окружение предполагает относительно большое пространство с крупными силами войск. Тактическое окружение — это значит, что противник захватывает все пути подвоза снабжения от корпусного или дивизионного пункта, от полка к батальону. Полк перерезан, нет путей для снабжения, то есть войска лишаются питания, переброски резервов и прочей связи с внешним миром (с соседями, с тылом). В тактическое окружение могут попасть дивизия, полк, батальон и роты.

И последний вид окружения — огневое или, как мы его называем, кольцо. Из тактического и оперативного окружения можно выйти, не приняв боя, но труднее прорвать кольцевое окружение. Окружение для окружающего не выгодно, оно требует больших сил. Для того, чтобы уничтожить один батальон, занимающий круговую оборону, иногда требуется не менее дивизии. Поэтому ни один разумный командир не должен принимать решение на огневое окружение (так как оно сковывает большие силы малыми силами), так как это — потеря времени на окружение небольшой силы. Эта ошибка для многих явилась роковой — они потеряли не только часть своих сил, но и время. Осташовский узел явился новой мыслью в практике, давшей многое для последующих боев дивизии. Опыт Осташово оказал нам громадную пользу. На выручку батальона Лысенко перебрасывается с левого фланга из 1073-го стрелкового полка 9-я рота лейтенанта Каюма Гарипова, учителя из Семипалатинска. Когда рота посылалась на выручку, то ставился вопрос о прорыве кольца. Панфилов хотел задержать противника на определенное время и решил, прорвав кольцо с двух сторон, вывести батальон из окружения. Но это не удалось. Гарипов повел солдат в атаку 21-го октября 1941 года. Севернее района Осташово появились 60 танков противника. Рота героически сражалась с вражескими ганками, нанося противнику ущерб.

Танкіге қарсы таяқпен соғысты деген осы ғой.

В этом бою героически погиб лейтенант Гарипов. От роты осталось только шесть человек раненых и спасшихся. Героически погиб Лысенко со своим батальоном. По несправедливости некоторых наших командиров действия батальона Лысенко и роты лейтенанта Каюма Гарипова остались неотмеченными. Наши дивизионные писатели почему-то тоже умолчали о героических подвигах батальона Лысенко и роты Гарипова. В своих выступлениях я всегда останавливаюсь на этих героях. Так велит мне моя солдатская совесть. Ведь я живой свидетель, они были моими товарищами по оружию, и я был удовлетворен их действиями.

Генерал Панфилов тоже был доволен действиями этого батальона и роты. Безусловно, этот случай является в истории дивизии первым образцом массового героизма, оказавшим большое влияние на последующие бои. Поэтому не правы все те, кто считает подвиг 28-и героев именно первым случаем борьбы с вражескими танками и первым случаем массового героизма в истории нашей дивизии. После Серединской операции мы замечаем передвижение немецких сил на флангах дивизии. Противник решил расчленить дивизию пополам, но у него ничего не получилось, и 20—21 октября он решает выйти на прямую дорогу. С целью заставить противника преждевременно развернуть свои силы в район Житахи высылается отряд под командованием лейтенанта Донских, в район Кусакино — маленький отряд лейтенанта Брудного (так он назван в повести А. Бека). Задача их состояла в том, чтобы пропускать немецкие колонны, а потом огневым налетом расстраивать их и отскакивать назад. Бои Брудного и Донских характерны как первые бои из засады. Противник, ошеломленный огневым налетом, разворачивается, а впереди никого нет. В это время наши быстро отходят и снова — засада, немцы опять разворачиваются, наши отходят. От Середы до Новлянского немцам пришлось пройти таким маршем четверо суток. Эту группировку противника мы держали действиями маленьких групп и до нашего основного рубежа заставляли воевать, по существу, впустую. (Рисует и показывает этот метод боя). В последних боях лейтенант Донских получил девять ранений. Нападение маленьких групп заставило немцев развернуться и принять боевой порядок далеко-далеко от нашего основного рубежа. (Подробно обо всем этом в книге Бека). Немцы развернули свои артиллерийские позиции в районе Житахи, Ситьково, приблизительно в 4—5 километрах от нашего переднего края. 22-го немцы ведут бои против Новлянского, чтобы прорвать фронт и выйти на Ново-Шурино. Бой завязался со второй ротой первого батальона 1073 стрелкового полка, командиром роты был Севрюков (бывший бухгалтер Алма-Атинской табачной фабрики), сухощавый мужчина средних лет. Одновременно противник повел наступление на Черново. В 8 часов утра он начал артиллерийскую подготовку по району Новлянское. Немцы — большие специалисты играть на нервах противника: в воздухе висят самолеты, рвутся шрапнель, бризантные гранаты, осколочные и фугасные снаряды, с воем летят мины, бризантные рвутся со свистом и треском, в воздухе остаются клубки черного дыма. Шрапнель — это снаряд, который при разрыве дает веер пуль и имеет звук воя щенка. Поднимающийся высокий столб черного дыма очень неприятен для взора. Все эти зрительные и слуховые комбинации оказывают сильное моральное воздействие на людей. Артиллерийская подготовка обыкновенно бывает не более двух часов, а эту противник вел 8 часов. Нам сначала это было непонятно, мы думали, что он с ума сошел. Почему они вели такую подготовку по району Новлянское — хотели уничтожить все, а потом идти маршем? Открыли огонь на правом фланге. Моим левым соседом был батальон майора Мешкова (во второй повести он вошел в книгу под фамилией капитана Шилова). Противник накапливается в лесу и готовится к атаке. В это время я узнаю, что лейтенант Севрюков тяжело ранен. Докладывает его ординарец — маленький юркий татарин Муратов. Я приказал найти Краева и послать его во 2-ю роту, а сам поехал в Новлянское. От командного пункта до Новлянского дорога шла лесом, мне нужно было попасть туда, на наш наблюдательный пункт. Безусловно, я волновался. В лесу было еще терпимо, но по степи, на виду у противника лететь на коне — самочувствие неважное. Но помог счастливый случай. Из Новлянского летит двуколка, за ней верховой — со мной повстречались у опушки леса. В двуколке сидел Кухаренко, командир батареи.

Он был легко ранен в лицо, но повернул двуколку. Гнев на Кухаренко помог мне победить свой страх. Подъехав к церкви, я поднялся на наблюдательный пункт вместе с Кухаренко. Телефонной связи не было, включили радио, подал команду на батарею «Огонь!». Оказывается, Кухаренко вел огонь по топоподготовке и смазал, снаряды рвутся далеко в стороне от противника. Я как бывший артиллерист это сразу увидел и даю команду стрелять 2.00 правее. Это большая поправка. Два снаряда угодили прямо в немецкую группу (редкий счастливый случай в практике артстрельбы). Гам создался переполох, а я очень обрадовался удачному попаданию и скомандовал: «Двадцать снарядов из каждого орудия!» Это уставом не разрешается, но я решил, что лучше обрушиться на противника сразу, а потом посмотреть, сколько останется немцев, ведь иначе нас перебьют. В бинокль увидел, что немцы поредели; пролетел «горбач» в метрах 50-ти, летит немец и грозит мне кулаком, я и выстрелил в него. Вот так в порыве гнева человек забывает страх. Немец начал точный обстрел церкви. От снаряда погиб радист. Отдав команду, чтобы вели огонь через каждые пять минут по пять снарядов, спустился вниз и побежал на командный пункт роты, там встретил Муратова и Беловицкого.

Командир роты был ранен. Мы двадцатью выстрелами из каждого орудия создали у немцев переполох. Когда немцев убивают — они кричат, орут. Взяв Беловицкого с собой, побежал в правофланговый окоп. Бежать по полю боя страшно; сел в окопе. Накануне были вырыты ложные окопы. Увидел бойца с подавленным видом. Хочу подняться, чтобы выйти из окопа,— трудно, охватило оцепенение, наконец, я вырвался из его объятий — 50 метров мне показались очень долгими. Прибегаю, вижу Жалмухамеда Бозжанова, политрука пулеметной роты. Говорю: «Ты что здесь делаешь?» Оказывается, он пришел проверить свой взвод и, увидев, что командир роты ранен, принял командование на себя. Вот эта встреча, страх, как он преодолевался, этот эпизод описан во второй повести более подробно. Противник откатился назад. Видимо, он хотел здесь пройти, но был накрыт нашими двадцатью выстрелами. Вечером немцы атаковали и прорвали фронт у Красной Горы. Там оборонялась 6-я рота 2-го батальона. Этот прорыв произошел 22-го октября 1941 года двумя пехотными полками, обходным порядком, тем самым расчленив дивизию и полк пополам. Одну группу он послал на Козино, вторую — на Чубиново — Лукьяново, третью на Ново-Шурино и вышел ко мне в тыл, на Новлянское. Для парирования удара у нас никаких резервов не было. В это же время он прорвал нас в районе Трулиси на участке капитана Мешкова и устремился на Волоколамск. Прорыв был совершен на участке дивизии в четырех местах. Полк полковника Капрова, остатки батальона капитана Мешкова (Шилова) по приказу отходят в направлении Спас-Рюховское. 2-й и 3-й батальоны 1073 стрелкового полка майора Елина отходят в направлении Софатово — Крюково. Единственный непрорванный фронт 1077-го стрелкового полка майора Шехтмана; по существу, полк никаких боев не вел и остается на своей позиции под угрозой тактического окружения. Поэтому ему приказано отходить в направлении Волоколамска через Большое и Малое Голоперово, Тимошино, Михайловку, Ивановское. Все пункты невозможно запомнить. Первый батальон 1073-го стрелкового полка в районе Новлянского, Васильеве, Лазарево остается в окружении (специальная глава в книге «80 беглецов»), — (Здесь большой пропуск)...

Я собрал командиров рот и отдал приказ: 1. Занять круговую оборону, в целях экономии боеприпасов стрелять только наверняка, подпустив немцев на 50— 100 метров, пленных не брать, в плен не сдаваться. Стрелять до последнего патрона, а последний оставить для себя. Артиллерийские орудия должны вести стрельбу картечью прямой наводкой, последним снарядом взорвать орудия и расчет. За всякое нарушение дисциплины и порядка, за неповиновение — наказание: только расстрел. Никаких выговоров и взысканий не существует. (Смотрите главу повести «Дом лесника»).

О выходе из окружения рассказывать не буду — смотрите там же. В это время немецкие колонны двигаются на Волоколамск, в районе Спас-Рюховского идут бои. Этими боями руководит сам генерал Панфилов. 24-го октября 1-й батальон 1073-го стрелкового полка с боями выходит из окружения и останавливается на привале в районе Иваново и совхоза имени Сталина в лесу. В это время по направлению Ново-Шурино, Спас-Рюховское двигается немецкая колонна, по 20—30 фрицев в каждой машине. Мы вводим в бой восемь орудий, восемь станковых пулеметов и обрушиваем огонь на немецкую колонну — это называется «прищемить хвост»... Дорога контролируется огнем для того, чтобы не дать противнику двигаться вперед. Внезапным огнем прямой наводкой восьми орудий, восьми пулеметов уничтожается почти до одного батальона противника в тылу, но так как это не дает движения вперед, немцы решили расправиться с нашей группой в районе Иваново, и 1-й батальон 1073-го стрелкового полка снова попадает в кольцо. Немцы атакуют. После отбития атак они оказываются в невыгодном положении: Спас-Рюховская дорога закрыта, держится под огнем. Были, конечно, жертвы и с нашей стороны, и со стороны немцев. Наше счастье заключалось в том, что лес был окружен болотистой местностью, танками подойти к нам было невозможно, и немцы могли оказать действие только живой силой... (Здесь большой пропуск о бое в этом районе). Воспользовавшись темнотой, батальон направился через Клишино на север Крюкова и Волоколамск. Тот, кто двигается впереди, называется головной походной заставой (ГПЗ), те, кто охраняет фланги подразделений, совершающих марши, называются БПЗ, те, кто охраняет тыл, называются тыловая застава или тыловое охранение. Встречались и безграмотные командиры. Движение было не по дороге. Командир первой стрелковой роты Филимонов Ефим Ефимович взял и спутал направление, приняв маленькую ложбинку на деревню Миловани за дорогу на Клишино, и уклонился на восток, выйдя прямо к противнику. Батальон вытянулся в колонну, колонна очутилась в Миловани. От ложбины до леса полтора километра, местность открытая, на виду у противника не пройдешь. Противник же думал, что мы ушли, и двинул вперед колонну за колонной. А мы стоим от них в 500 метрах. Да! Вот так из-за безграмотности Филимонова было потеряно время. Мы хотели воспользоваться темнотой и уйти... Чтобы не быть расстрелянными, нужно было расстреливать самим и погибнуть, не защищаясь, а нападая, надо было выбрать наименьшее зло. Как выбраться? Развернуть орудия, пулеметы — пусть они ведут бой?.. Но на это требуется время, а мы им не располагаем; нужно в самое короткое время, проскочить бегом. А отвоевывать силами 600 человек открытое пространство не так легко. Решил боевой порядок построить ромбом, не развертывая пулеметы, артиллерию в бой не вводить, работать только винтовками. Наступать решил умеренным шагом, а не перебежками, как это принято, прицельных выстрелов не производить, так как они будут задерживать темп движения. Первая рота в линию, вторая рота в линию, третья рота в линию, взвод связи, пулеметная рота в линию, артиллерия, обоз — в середине. Боевой порядок был построен в шеренгу. Что тут мы принимали во внимание?— массовый огонь и чувство немцев к самосохранению. Было приказано винтовки держать так, чтобы траектория полета пули не превышала рост человека, артиллерии и обозу боя не принимать, они двигаются в середине. Бозжанов и Рахимов были в углах ромба. Мы вышли из лощины и дали залп из всех винтовок в направлении колонны, которая идет по четыре. Первый залп был удачный, он буквально скосил врага. Дошли до места (показывает на карте и рисует). Шагая через трупы немцев, давя их колесами своей артиллерии и обоза, доканчивая раненых, мы прошли через реку вражеской крови. Дошли до леса. В это время девять танков противника бросились за нами вдогонку. Мы развернули два орудия, подбили два танка. Противник уничтожил два наших орудия, но обоз и пехота успели войти в лес. Наши жертвы около — 30 человек. Почти батальон немцев был раздавлен. Это один из эпизодов выхода из окружения. С боем отходят части, занимая промежуточные рубежи до Волоколамска. На боях до Волоколамска останавливаться не будем. (Пропуск). Танковая масса в 60—70 танков вела бой за Спас-Рюховское. Сюда генералом Рокоссовским были переброшены два противотанковых полка. Сорок танков противника были подбиты. Это первый случай, когда нашей дивизии придавалась противотанковая артиллерия. Генерал Панфилов организовал бой, взаимодействие сил и стал руководить им. Пехоты здесь было мало. Заслуга генерала Панфилова заключается в том, что он впервые руководил вводом в бой противотанковых полков, и под его руководством были подбиты 40 танков. Надо сказать, что из ангаров вытаскивали тогда всякое барахло, которое раньше туда складывалось; в ход пускалось все, что убивало, мы жили на утиле, воевали музейными орудиями. Для того, чтобы иметь более подробное представление о боях 8-й гвардейской дивизии под Москвой, рекомендую прочитать повести Бека — там даны и некоторые обобщения. (Здесь большой пропуск о том, как мы шли с боями до Волоколамска, как пришли в Волоколамск, разговор с генералом Панфиловым и общие впечатления). 27 октября 1941 года противник, сосредоточив силы в направлении Соколово, Шибаново, Крюково, в результате упорных двухсуточных боев, после жестокой авиационной бомбежки Волоколамска, занимает его. Вот тут против одной нашей дивизии действуют четыре дивизии противника. Бои за Волоколамск были по тому времени сильными боями. Волоколамск немцам обошелся дорого. Они потеряли больше половины тех сил, которые были у них здесь. Заняв Волоколамск, они дальше двигаться не смогли и вынуждены были занимать оборону фронтом на восток, не сумели дальше развить успех, выдохлись. В такой краткой формулировке и оставим это. До 16 ноября 1941 года немцы вынуждены были обороняться (против своей доктрины «молниеносной» войны), а заставить победителя двадцать дней обороняться — это очень много значило в те дни 1941 года. Для Москвы, которая тогда находилась в «подкове» с севера и с юга, — это уже большой выигрыш. Не только 20 дней, 20 часов, даже два часа тогда решали судьбу, а за 20 дней можно было перебросить целую армию. И эти 20 суток для нашего командования имели большое значение. В этом и заключается заслуга генерала Ивана Васильевича Панфилова и нашей дивизии, которой удалось переколоть живую силу противника, обескровить и заставить его принять оборону и простоять 20 суток на этом участке. (Здесь большой пропуск в стенограмме о ночном бое, Попове, рабочем поселке фабрики имени Ленина, Быково, о Краеве, Синченко, разговор с Панфиловым у Шехтмана, Строково, Рождествено, полк Доватора, шумиха ночью). Вот почему в 1941 году и подняли так высоко 8-ю гвардейскую дивизию как заслуженную боевую единицу на этом ответственном направлении на подступах к Москве... Наши занимают оборону: в районе Буйгорода, Авдотьино — 1077-й стрелковый полк Шехтмана, Ченцы занимает 690-й стрелковый полк, не входящий в нашу дивизию; Мыканино, Ядрово занимает 1073-й стрелковый полк майора Елина без одного батальона (об этом скажу дальше). Ядрово, Дубосеково и ряд других, включая станцию, занимает 1075-й стрелковый полк полковника Капрова. Таково положение сторон после занятия Волоколамска. Противник в обороне, и наши в обороне. 1-й батальон 1073-го стрелкового полка, занимая оборону на северо-западной окраине Волоколамска (рабочий поселок, фабрика им. Ленина), остается в окружении. Выход из окружения описан во второй повести Бека.

(Пропуск).

Я стоял около ветеринарного пункта, но этого нельзя было делать, нужно, чтобы командир всегда был на виду. И вот в боевом порядке, правда, врассыпную, но мы пошли. Немцы обстреливали, было столько огня, но бойцы идут, некоторые падают. Вперед я послал своего старшего адъютанта с ординарцем, и когда узнал, что выступило последнее отделение, отошло — ну, теперь пошли! И мы с Бозжановым пошли последними. Дорога метров 500, теперь нужно бежать, но я иду, подошли к лощине — опасность миновала. Когда подходим к следующему сборному пункту, Бозжанов прочел мне целую лекцию, что заслуга командира не в том, чтобы умереть, а жить для того, чтобы сохранить своих людей. Но в данном случае надо было показать бойцам, что опасности нет, нужно было психологическое воздействие. Взвод снабжения, взвод связи отошли на север с другим батальоном полка, мы оказались без питания, и было нас уже не 600, а около 400 человек, сохранился и мой конь Лысанка. У Николая Митрофановича были папиросы и три сухаря. Он принес их мне, но ведь все хотят курить. Подхожу к солдатам, угощаю, но ни один не взял папиросы. Я тогда не придал никакого значения этому, а сейчас понял, насколько наши бойцы были благородными. Я взял папиросы и бросил, то же сделал с сухарями, думал, что кто-нибудь подойдет и возьмет эти сухари, незаметно наблюдаю, но никто не взял.

Батальон пошел дальше.

Немало исколесил я со своим батальоном дорог. Оказывается, голод страшнее немца. Идем в тылу врага пятеро суток, все голодные. Попадаются отдельные батальоны, отдельные роты противника, иногда приходится принимать бой, хотя сильной необходимости в этом не было, но чтобы люди забыли о еде, чтобы воспользоваться фляжками немецких офицеров. На шестые сутки в одном месте сделали привал. Ко мне подошел бывший агроном Алма-Атинской селекционной станции: «Товарищ комбат, разрешите обратиться». Вид у него неряшливый, на поясе все болтается. Я приказал отойти на десять шагов, привести себя в порядок. Он это проделал и, подойдя, сказал: «Хочу кушать». Накануне я хотел зарезать Лысанку, но бойцы не дали. Я ему ответил, что если мое мясо съедобное, то режьте и ешьте. Он смутился и ушел. Я вслед ему крикнул: «Передай это всем». В одном бою некоторые раненые остались без медпомощи, виновником был врач Красненко. Лейтенант Беликов в другом бою растерялся и совершенно не мог управлять взводом, да тут подошел этот агроном. Батальон раскис, прежде всего раскисли офицеры. Нет строгости и повелительной команды с их стороны. Я собрал офицеров, их было 36 человек, надо было принять какие-то меры.

Красненко бросил реплику:

Смотрю, офицеры не очень довольны этим делом. Перешел к общей части своей речи. Красненко сказал, что я не имею права разжаловать его, он лицо старшего начсостава. Он опять мне бросает реплику: «Я имею высшее образование».

Офицеры смотрят на меня, думают, что я с ума сошел.

После всех этих резкостей потребовал еще, чтобы все подтянулись и взяли себя в руки... Подошли к деревне Пашково. В других деревнях находились немцы, но эта деревня почему-то не была занята ими. Я спрашиваю, кто здесь остался, бригадир колхоза? Отвечают: есть Иван Петрович.

Я попросил его подойти, он подходит и эдак нагло говорит:

А я ему в ответ:

Через десять минут собралась вся деревня. Привели три коровы, я приказал их зарезать. Приказал солдатам вырыть окопы по колено, а то кушать не будут. Затем объяснил собравшимся, кто мы такие, что идем седьмые сутки, хотим отдохнуть. Из деревни никто не должен выходить, кто это сделает, будет расстрелян. А теперь я думаю, что каждая хозяйка не откажется приготовить пищу на десять бойцов. Приготовьте нам хороший обед.

Два дня отдохнули, один день повоевали с немцами, а на следующий день ушли и присоединились к своим частям. После такой продолжительной голодовки от обильной пищи мой батальон заболел. На ветеринарном пункте я нашел целую бутылку опиума, ко мне подошел Киреев, и я велел ему забрать этот опиум. Может быть, об этом и неприлично рассказывать, но это имело свои неприятные последствия. Я должен был задержаться еще на два дня.

Ко мне подходит Рахимов (он у нас был просвещенный человек) и говорит:

А опоздай Рахимов на несколько секунд, я был бы в таком же положении, как и тот солдат, который выпил лекарство моего приготовления. Правда, мы его отпоили молоком и спасли...

(Пропуск). ...Панфилов вызвал меня с докладом. Одной из его особенностей было умение выслушивать по-отечески. Уехал я от него часа в два ночи. После моего рассказа о лечении опиумом он смеялся до слез. С разжалованием тех двоих он согласился...

(Пропуск). 14 ноября 1941 года меня вызывают на командный пункт, и командир дивизии ставит следующую задачу: занять оборону в районе деревни Горюны на Волоколамском шоссе, станции Матренино и отметки 235,1, протяженность которой восемь километров. Я пришел в ужас от того, что батальон занимает такой большой участок обороны.

(Пропуск).

Укажу еще одну особенность генерала Панфилова: он умел располагать к себе подчиненных, а ведь это нелегко. То, что я думал, от него не скрывал и сказал:

А он мне отвечает:

Тогда я не понимал, думал, что он распыляет силы, потому спросил:

Он отвечает:

Но мне все-таки это дело не понравилось. Видимо, он прочел все на моем лице, остановил у дверей и сказал:

(Пропуск).

Я был удивлен: немцы еще не пришли, а он ставит мне такую задачу, да еще говорит, что жертвует батальоном. Ведь не каждый командир так откровенен со своим подчиненным...

(Пропуск). 15-го занимаем оборону. 16 ноября 1941 года немцы, сосредоточившись, приведя в порядок те силы, которые воевали за Волоколамск, мощным ударом прорывают фронт в трех местах: на правом фланге в районе Буйгорода идет жестокий бой с подразделениями 1077-го стрелкового полка майора Шехтмана, в районе Авдотьино прорван фронт на участке 690-го полка, основной удар нанесен в районе Ченцы, на левом фланге полка, второй основной удар, как обходный маневр, в районе Дубосеково на участке 1075-го стрелкового полка. Это второй тур наступления немцев на Москву...

(Пропуск). 17 ноября стало днем наиболее яркого проявления массового героизма солдатами и офицерами нашей дивизии. Справедливо называют подвиг 28-ми образцом героизма, но в тот день это был не единичный случай. В этот же день на участке 1077-го полка, в районе деревни Строково, 11 саперов ведут борьбу с 20 танками противника и героически погибают. В этот же день в районе деревни Мыканино 17 бесстрашных бойцов под командованием лейтенанта Угрюмова и политрука Георгиева ведут гранатный бой против 25 танков. Из 17 человек уцелело только двое, и они подбили восемь танков.

Немцы вынуждены были повернуть назад.

В районе деревни Ядрово, в тылу 2-го батальона 1073-го стрелкового полка, младший лейтенант Исламкулов Мухаметкул и лейтенант Огуреев, случайно очутившись в тылу с 20 стрелками, отражают атаку батальона немецких автоматчиков. В этот же день в районе Дубосеково против 50 танков ведут борьбу под командованием Клочкова 28 бойцов 4тй роты старшего лейтенанта Гундиловича 1075-го полка полковника Капрова (и тот, кто дает свидетельские показания, что это был спецотряд,— лжет; командиром роты был Гундилович, впоследствии погиб в чине майора). В этот же день массовый героизм проявили 80 стрелков командира Семена Краева, политрука Ахтана Хасанова. В этот же день на станции Матренино 120 стрелков под командованием лейтенанта Филимонова Ефима Ефимовича и 90 стрелков под командованием лейтенанта Танкова в деревне Горюны на Волоколамском шоссе проявляют массовый героизм. Вот сколько случаев имели место 17 ноября 1941 года, а не только подвиг 28-ми. Некоторые наши руководящие работники вроде Егорова, Логвиненко, Мухамедьярова предпочли почему-то об этом умолчать. Я упоминаю здесь их фамилии для того, чтобы история им не простила этого, и думаю, что бойцы нашей дивизии подтвердят правду моих слов. Исходя из этого мною написано в одной из поговорок «Ерлік елеусіз қалмасын». Если мужество каких-либо групп, подразделений или отдельных бойцов осталось неотмеченным, то это не делает чести командиру, руководству, значит, они не до конца выполнили свой долг. Впоследствии я попытался поднять вопрос об этом, но мне так и не довелось довести его до конца, так как многие считали, что это дело прошлое... Было бы совершенно несправедливо и неумно, если бы мы успех всех героев целиком и полностью считали заслугой 28. Они были и есть — 28, и я до земли преклоняюсь перед их мужеством. Считаю его образцом массового героизма, но когда говорят, что они были единичны, это уже не делает чести дивизии. Вторая сторона дела — почему герои обязательно погибают, почему их не выручают? На самом деле были приняты все меры как со стороны генерала Панфилова, так и Капрова, Гундиловича, но все старания были безуспешны. Об этом толком нигде не написано. Это надо отметить. Ведь и Панфилов, и Капров, и Гундилович были не бездушными людьми. Но сила есть сила, и превосходство есть превосходство. Однобокий показ только компрометирует руководство (говорит по-казахски). Основой побед нашей дивизии против шести дивизий противника явились хорошие боевые качества солдат и командиров и действия генерала Панфилова как руководителя; командира; им был присущ массовый героизм не только в день 17 ноября, а везде и всюду. Массовый героизм — это не лихачество, не самодурство какой-то кучки людей. Что такое массовый героизм? Это борьба, техника, искусство ведения боя, поведение солдат и офицеров. Восемь человек не победят 80 никогда, сила все-таки есть сила. Существует казахская поговорка, которую я вам уже приводил, что кулаком убьешь одного, умом — тысячи. Суворов говорил, что побеждают не числом, а уменьем. 8-я дивизия вышла против шести немецких дивизий не кулаком, а умом офицеров и солдат своих, искусством ведения боя. В доказательство этого приведу характерный эпизод на станции Матренино. Изложу конспективно и очень кратко. В 12 часов 16 ноября 20 немецких самолетов делают налет. Целый день до вечера противник ведет артиллерийскую подготовку. В это же время на отметке 235,1 немцы ведут артиллерийскую подготовку по 2-й роте. Я находился в Горюнах. 17 ноября авиация противника повторяет то же самое. Лейтенант Филимонов докладывает, что немцы накапливаются для атаки. А генерал Панфилов приказал до 20-го продержаться. Действительно, противник ведет жестокую артподготовку по кучке людей в 120 человек. Земля замерзла, укрытие вырыть трудно. Немцы же хотят во что бы то ни стало взять узловой пункт и бомбят с воздуха и бьют артиллерией. Вижу — огневое преимущество на стороне противника, авиационное тоже. Приказано держаться до 20-го, но при таком соотношении сил останется ли кто-либо из этих 120 человек? Прихожу к убеждению, что до 20-го из этой роты никого в живых не останется. Следовательно, задача не будет выполнена. Попробуем сделать так, как хочет противник. Он хочет взять Матренино — пусть берет. Вызываю Филимонова и приказываю бежать в беспорядке, в панике со станции Матренино. Приказано бежать — беги. У моста в лощине остановиться. Бойцы побежали врассыпную, в беспорядке. Как только наши побежали, немцы прекратили артиллерийскую стрельбу. Немецкий батальон, который был предназначен для атаки, занял станцию Матренино. Так как русские на их глазах побежали в панике, они даже не удосужились поставить часовых.

Через 30—40 минут вызываю Филимонова и Бозжанова, приказываю:

Филимонов удивился, но приказ есть приказ. 120 человек, стреляя на ходу, с криком «ура!» с трех сторон врываются на станцию Матренино. Немцы в панике побежали. Офицеры, даже угрожая пистолетом, не могут привести в порядок своих солдат. Воодушевленные таким оборотом дела, бойцы даже обнаглели. Для литераторов скажу, что здесь есть радость победы, чувство радости боевого подвига. Какое чувство командира, вы понимаете? Немцы бегут. Паника — это ужасная вещь. Наши расстреливают их. А в бегущего стрелять самое легкое дело. У железнодорожной насыпи Курбатов (бывший грузчик ст. Алма-Ата) догоняет немецкого офицера, хватает за полу шинели, а немец берет его за глотку и душит. Курбатов, видя, что дело принимает для него печальный оборот, используя удачный момент, ткнул пальцами в глаза, а затем заколол. В результате боя было уничтожено 200 вражеских солдат и офицеров, захвачена машина с документами. Как же не назвать этот бой ума с умом.

Об этом мною написан рассказ на казахском языке (читает рассказ). Жүз жиырма адам алты жүз дұшпанды жеңді дегенге кім сенер. Тек осылай дей салсақ — жағасын ұстап, шырағым, өтірігің бар болсынды естіртіп айтпағанымен ішінен айтушылар көп-ақ болар. Сондықтан әңгімені, уақыт ерік берсе бастан шертелік. Темір жол мен тас жолдың айқасқан жерін түйін делік. Біреуімен, біріне бірі тіркеліп поезд жүреді, біреуімен машиналар, арбалар жүреді. Ресейдің қалың орман қаптаған шалшық саз, жолсыз жерімен машина, ат арба түгіл, салт атты адамның ұзақ жолға жүруі де мүмкін емес — сол себепті ақыры атты жаяудың қимылы жолмен ғана болады. Соғыс кезінде дұшпанның бос жатқан жабайы шалшық орманның ішінде әкесінің ақысы бар ма — оған да жол керек, басып аламын деп келе жатқан қыстақ, қалалар да тек сол жол бойында ғана. Қорытып айтқанда Волоколамск қаласының шығыс жағында егес, тартыс, барлық жағаласып, арпалысып қан төккен соғыстар ылғи жол үшін, жол бойында болды деп айтсақ қаталаса қоймаспыз да — жолды бөгеп қолдан шығармай, көлденең түсіп жатсаң (әрине күшпен, қару-құралмен) айналаға құшақ жайып, жаяу болмаса танкпен өкпе түс бүйректен соғуға дұшпан үшін жер жағдайсыз-ақ. 41-жылдың ноябрінің 17 жаңасы елдің көбінің есінде болар — жалпы майдан жағдайына тоқтаудың керегі аздықтан, сол күнгі көзбен көрген, көп оқиғаның біреуін шала-шарпы болса да жазайын деп отырмын. Екі жолдың айқасқан жері М. стансасын лейтенант Филимонов басқарған, 120 атқыштар үш күннен бері қорғап жатыр. Жігіттердің беліне қыстырып жүретін кішкене күректерінің тоңған жерге тісі өтіп еш болмаса белуардан жер ошақ сықылды шұңқыр окоп та қазып ала алмады. Азанда он бес самолет келіп стансаны бомбалап, атқылап ойран салған. Есімізді жинап алғанша зуылдап ұшып, күрсілдей жарылып, зеңбірек, миномет оқтарының түрлі-түрлісі жауа бастады. Тоқтар емес ызылдап ұшқан шойын жаңқа бас көтертпейді. Күндізгі сағат 12-ге дейін істеген қылығы атқылау мен бомбылау болды. Зеңбіректің оғынан жер ошақтай шұқыр жерді паналағанның жаны қалады тап үстінен дәл түспесе қасыңа келіп гүрс етіп жарылғанда, ауа толқыны келіп жанша соғып, құлағыңды шың еткізіп, қопарылған топырақпен тірідей көміп, біраз уақыт есіңді есеңгірете шығарып, басып қалғаны болмаса, қан шығарып залал етпейді — сол себепті сондай атыстың астында әскерлердің жусаннан жоғары, бөтегеден темен, жер бауырлап, ой шұқыр іздейтіндері қорқақтық емес - тіршілік, аман қалудың, соғыстың бір әдісі, айласы деп тану керек.

Жүз жиырма жігіт орындарынан тұра салып, бет-бетімен алды-артына қарамай стансаны тастап зытып берді.

Демнің арасында зеңбіректер атуын тоқтатты. Немістер орманнан шығып, төрт-төрттен катар тұрып, лек-легімен (роталарымен) салтанаттанып қыстақ пен стансаға кешікпей-ақ кіріп келді. Біздің жігіттер көпірдің астына жиналды. Ол кезде немістер солдаттарына:

Стансаны қорғап жатқан қызыләскер бес сағат есінен таныта атқылағаннан кейін қашып кетті, ешқандай қауіп жоқ, деп ойлады білем немістердің сормаңдай командирі келе салымен-ақ солдаттарын елді тонауға, үй-үйге таратып жіберді. Кейбіреулері тауықты қуып, кейбіреулері шошқаны қуып ұстай алмай жүр. Ақыры қыстақтың шет-шетіне қарауыл да қойған жоқ. Тапа нағашысының үйіне келгендей болып бейғам жатыр. 30—40 минут өткеннен кейін, қызыл тұмсық болып қызығына батты-ау деген кезде көпір астындағы 120 жігітті үшке 40-тан бөлдім. Әр топқа Филимонов, Рахимов Хабибулла, Бозжанов Жалмұхамед бастық болып тағайындалды.

Күтпеген жерден жайбарақат, талаудың қызығына батып жатқан дұшпанға үш жақтан бірден тарсылдап атылған мылтықтардың, пәрменінше, уралап айқайлап, жүгіріп, қарсы шабуыл жасап келе жатқан 120 жігіттердің ащы дауыстары күннің күркіреуінен, жердің сілкінуінен оңай әсер еткен жоқ. Үрейленбеске шама қанша, немістер үйден дүркірей үркіп шығып, кейбіреулерінің аузындағы асы тамағынан отпен түйіліп, кейбіреулері талаудан алған заттарды құшақтай, кейбіреулері шалбарының түймелерін асығыста салуға шамасы келмей, қолымен түре ұстап, командирлерінің, "һалт", деген ойбайына бой бермей, тыңдамастан бет-бетімен, қыстақтан орманға қарай алды-артына қарамастан, алты жүз адам, жығыла-сүріне сасып, дегбірлене зытқанын көріп, қуаныштан жүрегім жарыла кете жаздап:

Орманның шеті қыстақтан 500—600 метрдей еді. Немістердің оққа ұшқандары қалпақтай ұшып, жалпасынан түсіп, сұлап жатқан жерінде қалып, амандары дедектеп безіп барады. Біздің жігіттер атқылап, қуып, жеткенін шанышқылап, соңынан өкшелеп қалар емес... Темір жолдың төмпеш қырына шыға берісте Курбатов дейтін бір орыс жігіті — (Соғыстан бұрын Алматы қаласында кіре тасып қызмет еткен) еңгезердей бір неміс офицерін қуып жетіп, атып, я шаншып өлтірудің орнына етегінен ұстап тартады. Неміс артына жалт қарап, торғайдай кішкене Курбатовтың тұлғасын көріп, тіптен басындыңдар-ау, дегендей, өзінше бірнәрсені былдырап айтып, құсаланып келіп Курбатовтың жағасынан алып, қылқындыра ұстап, тұмсықтан жұдырықпен періп-періп жіберіп, жығып үстіне мініп алып буындыра бастайды. Өлді деген осы, менің шынымен-ақ талқаным таусылған екен, қап бұл итті неге атпадым, неге шаншымадым, кезі келіп тұрғанда, мені ажал айдап мұның етегінен ұстатқан болар деген өкініштермен, Курбатов тырп етуге шамасы келмей, өгіздей немістің астында жатыр. Еш болмаса әрекет істеп өлейін деген оймен ышқына жұлқынып, дұшпанның жағасынан ұстап, көтеріле бергенде, немістің оң аяғы тайып, екеуі құшақтасып, ылдиға қарай домалайды. Темен қарай әңгірлеп барады. Бір-бірінен айрылар емес. Күшінің жетпейтініне көзі жеткен Курбатов, сұқ қолымен, ортан қолын айырша ұстап, кеңірсекті дәлдеп, немістің екі көзін шұқып шығарады. Неміс, ой, деп Курбатовты босатып, екі қолымен көзін басып қалғанда, ол оны найзамен шаншып, қалған немістердің соңынан басқаларды қуып жете түсіп барады. Қысқарта айтқанда: немістердің 300 өлігін санадық. Қалғандары орманға зытып, алды-артына қарамай безіп кетті. Олардың қаншасы жарақаттанғанын, қаншасының сау екенін айта алмаймыз. Төрт станковый пулемет, екі зеңбірек, жеті радио аппараты, 24 қол пулеметі, екі штаб машиналары барлық документтерімен, тағы басқа олжаларға ие болдық.

Бұл соғыс біздің жігіттердің жалпы батырлық, батылдық көрсеткенінің бірі. Бұл соғыста дұшпанға жем тастап, жемтікке тоя бергенде, аз күшпен желке бүйірлерінен соғып, жеңісін, жегенін желкесінен шығарған тактикалы әдістің сәті түсе қолданылған істің бірі. Бұл соғыс дұшпанның араны ашылған баспашылық мінез — құлқын, өзіне таяқ етіп жұмсаған ұрыстың бірі. Бұл соғыс, ата-бабамыздың айтып кеткен, білек бірді, ақыл-айла мыңды жеңеді, деген мұра, соғыс дәстүрінің халық тәжірибесінен шыққандығына дәлелдеумен доғартайын. Хочу объяснить, почему я подробно останавливаюсь на действиях своего батальона. Потому что я его знаю лучше и характерные примеры привожу из жизни своего батальона. Таких батальонов было в дивизии немало, были и лучшие батальоны. Многие могут подумать, что я этим хочу сказать о себе, что я самовлюблен — это совсем не так. Да простит вам Бог этот грех, думайте себе на здоровье, как хотите... На отметке 235,1 немцы вели артиллерийскую подготовку. Краев по телефону спрашивает: «Что делать? Немцы могут обойти». Чего хочет здесь противник? Он хочет окружить эту группу и уничтожить ее. Будем делать так, как он хочет. Приказываю Краеву притвориться мертвыми, чтобы создать у немцев ложное впечатление. Немедленно прекращается наш огонь. Немцы тут же кончают артиллерийскую подготовку. Свертывается колонна, и подходят восемь танков. Думая, что мост заминирован, экипаж трех передовых танков — девять человек — выходит осмотреть мост. В это время «мертвые» воскресают, поднимаются с криком «ура!», и 80 человек бросаются в контратаку против 400. Пулеметчик короткой очередью укладывает экипаж, осматривающий мост. В итоге уничтожено 150 немцев, захвачено одно орудие, один трактор-тягач, 150 снарядов, три танка, штабная машина с документами.

Немцы прорвали фронт. И через Дубосеково стремятся на Ядрово, Омельфино. Идет бой в Гусенево, на 1-й батальон 1073-го полка со стороны Ядрово, Покровское, Матренино, Дубосеково наступает противник. К вечеру 17 ноября 1941 года ко мне на КП являются командиры 1073-го стрелкового полка Елин, полковник Капров, командир одного противотанкового полка в чине майора. В этот день я отправлял захваченные документы в штаб — четыре мешка бумаги...

(Пропуск).

У немцев было в моде носить порнографические карточки. Почему я говорю об этом здесь? Да потому, что это входило в систему воспитания немецкой армии. Порнографическая сторона жизни имеет колоссальное значение, они ею и пользуются, и не только не пренебрегают ею, но возводят в ранг государственной пропаганды.

В 12 часов ночи меня к телефону вызывает генерал Панфилов и требует доложить обстановку. Я доложил. Тут же сообщил, что на моем командном пункте находятся полковник Капров и Елин. После моего доклада Панфилов мне приказывает: «Примите командование всей группой». Я еще раз пытаюсь ему доложить, что у меня на пункте имеется полковник, но генерал Панфилов сказал: «Примите вы». Бозжанов, видя, что я колеблюсь, говорит: «Өзіңіз басқарыңыз, бізді ешкімге тапсырмаңыз» (Аксакал, командуйте сами, не передавайте нас никому). После разговора с ним моя нерешительность исчезла, я вернулся на КП и сказал, что генерал Панфилов приказал мне принять командование. Я отдаю команду и становлюсь командиром группы, но только в течение шести часов.

(Пропуск).

Мне очень понравилось поведение полковника Капрова, его большая выдержка, он беспрекословно подчинился приказу генерала Панфилова — подчиниться какому-то старшему лейтенанту (то есть мне). Вот это умение повиноваться и есть положительная черта этого человека...

Бауыржан Момыш-улы. Второй основной тактический замысел Панфилова — это отвлечение противника в сторону от основного его направления, от направления на Москву. Поэтому Панфилов отходил то вправо, то влево от большака, а противник вынужден был преследовать его. Цель этого маневра опять-таки заключалась в том, чтобы задержать противника и тем выиграть время...

(Пропуск).

Дойдя до деревни Матренино, где оказались немцы, нам, чтобы перейти большак, пришлось принять бой.

(Пропуск).

Остановлюсь на эпизоде перехода большака. Для того, чтобы не дать немцам возможности двигаться, Панфилов это место преградил, перерезав дорогу. Когда Панфилов занимал свою основную позицию, он не стремился к большаку, а обходил его. Противник вынужден был, чтобы обеспечить себе нормальное движение по большаку, отбросить на 5—10 километров части Красной Армии в сторону. Этим Панфилов отвлек противника в сторону, добился распыления его сил и проигрыша времени для немцев. Потом снова рывком он становился на пути противника. Здесь яркое проявление «спирали» Панфилова. Спиралью я это называю потому, что все бои Панфиловской дивизии под Москвой характерны тем, что она перерезала путь, отскакивала в сторону и увлекала за собой противника, отводила его километров на 10, потом рывком снова становилась на его пути, снова уходила. Путь уходил в косом направлении. Такими маневрами силы противника распыляются, наши части снова выходят на большак. Это в настоящем смысле слова изматывание противника давало выигрыш во времени. Так отрабатывался искусный маневр, оригинальная военно-тактическая мысль работала постоянно. Этот опыт сейчас применяется уже многими генералами и полковниками. В послевоенное время эта «спираль» войдет в военную историю, и, я надеюсь, авторство Панфилова будет признано. В районе деревень Голубцово, Авдотьино, Ефремово, Омельфино ведутся ожесточенные бои наших частей с противником. Тут находится 1-й батальон 1073 полка, в Омельфино — 1077-й полк. В этих районах велась очень упорная борьба, и бои там были исключительно кровопролитными. О месте гибели 11 саперов я уже сказал, когда говорил о боях в районе Строково... Там основным был 1-й батальон 1073-го полка. Двигаться по большаку невозможно — основная сила противника была на правой стороне большака и поэтому при выходе из окружения, когда красные части находились на правой стороне железной дороги, батальон отводится в обратную, то есть на левую сторону, доходит до деревни Матренино. Горюны были уже сданы, и по Волоколамскому шоссе непрерывной кишкой, двигались вперед немцы, колонна за колонной. Что же делать? Мы расположились в одну линию вблизи шоссе, надо было выбрать момент для того, чтобы проскочить через проходящие по большаку немецкие колонны. Вдруг проходит мотоцикл, за ним легковая машина, за ней грузовые с солдатами, а мы находились метрах в 25—30 от дороги (рисует движение машины, местонахождение кювета, леса). Мной было дано распоряжение пропустить первую легковую машину, за ней грузовые, а когда проходит последняя легковая машина, даю команду «Огонь!», но приказ открывать «огонь» был только по кузовам машин, в шоферов не стрелять. Расчет был на то, что они, охваченные ужасом, не останавливаясь, своих раненых и убитых быстро повезут дальше, а мы в это время проскочим через дорогу, пока они опомнятся. Так и сделали. Последнюю легковую машину приказано было остановить, поэтому был взят на прицел и шофер, и сидящий рядом с ним офицер. Остановить машину мы решили для того, чтобы захватить документы. Когда открыли огонь, легковая машина сразу остановилась. Два офицера спрыгнули, упали, шофер остался за рулем. Некоторые немцы после стрельбы спрыгнули с машин, но уже смертельно раненые. Шоферы в безумии погнали машины. Я крикнул группе «вперед!», чтобы рывком пробираться в лес. У нас было такое указание: убил немца, докажи это. Мало сказать, я убил 10—15 немцев, давай доказательства. Поэтому наши бойцы были приучены — убил немца, лезь к нему в карман и доставай документы. Это делалось потому, что на войне очень много выдумывают, как и на охоте: только прицелился, а говорит, уже убил; убил одного, говорит, что убил 10. Вот и было приказано — убил, доказывай документом... Я подал команду «вперед!», и мы рывком устремились туда, к трупам 50—60 немцев, которые спрыгнули с машин и были подстрелены. Я повернулся и кричу своим людям: возьмите документы. В это время я находился как раз около убитого офицера из легковой машины. Думаю, наверное, у него никто не успел взять документы. Нет, смотрю, клапан кармана открыт. Немец — белобрысый, на руке след от часов. Кто же это успел? Тут подошел Бозжанов, мы забрали из машины радиостанцию. Это была штабная машина, взяли документы, противотанковой гранатой взорвали машину и ушли в лес. Остановились на привал. Начальник штаба батальона Рахимов попросил разрешения осмотреть местность, я говорю: иди, осматривай. Он пошел со своим ординарцем. Мы сидим, курим. Взвод лейтенанта Буранаевского был поставлен для прикрытия со стороны большака, чтобы немец нас не застал врасплох. Вот мы сидим, разговариваем, курим... Вдруг взвод Буранаевского с криками: «Немцы, немцы!»— побежал. Я ничего не успел сказать, как весь мой батальон побежал. Эти мужественные люди, которые четыре дня дрались в окружении, побежали в панике, в беспорядке. Бросили две противотанковые пушки, которые с большими трудностями вывели из окружения. Они, осиротевшие, стояли с лошадьми. У меня мелькнула мысль: как же так, четыре раза выходили из окружения, из-за этих пушек мы всегда терпели неприятности. Не хотелось их бросать, а они по тропе не проходят, приходилось искать пути, задерживаться, выносить на плечах бойцов.

Единственная мысль, которая пришла мне в голову: неужели все пропало? Помните слова Панфилова: жертвенный батальон? А батальон наш уцелел. Думаю, неужели пропало, все рассыпается. Я ничего не мог произнести. Смотрю, действительно одна танкетка и около 20 немцев идут на расстоянии 100—150 метров. Был у меня такой момент отупения, когда я не мог отдать ни команды, ни распоряжения. Мной овладела единственная мысль — неужели все пропало? Вдруг слышу голос Федора Дмитриевича Толстунова, политработника:

Солдата всегда сопровождает страх. Об этом я расскажу один характерный момент потом. Рахимов не вернулся, может быть, попал в плен, может быть, его убили, но потерять такого выдержанного, умного, хладнокровного начальника штаба для командира большое горе, тем более в тылу противника. Я, расстроенный потерей Рахимова, бегством батальона, назначил лейтенанта Буранаевского в головной дозор, а он вместо того чтобы пойти на северо-восток, удалился на северо-запад. Я не командир отделения и не должен идти в головной дозор, а обязан командовать батальоном, но впоследствии мне самому пришлось идти в дозор. Направляющим бойцов и командиром был я. Вы представляете, в каком состоянии были у меня нервы? Я стремился в деревню Гусенево, думая, что там штаб дивизии. Подходим ближе. Гусенево горит, и непонятно — немцы там или наши. Мы остановились на дороге. Решили разведать. Остановили батальон на дороге со стороны Чисмень и послали, как охранение, одно отделение в 12 человек под командованием сержанта Гапоненко, украинца. Разведчики не возвращаются, местность открытая. Слышу, с одной стороны гул моторов, с другой стороны гул моторов, значит, кругом немцы. Оказывается, мы остановились на развилке дороги. Поскольку разведчики не вернулись, начальника своего штаба я потерял, решил сам проверить, как наши правый и левый дозоры выполняют свои обязанности, так как от их бдительности зависела сейчас сохранность батальона. Я вынужден был это сделать потому, что выражение лиц у бойцов стало грустное, они понимали, что мы находимся в клещах. Я сам пошел проверить, что же делает отделение Гапоненко. Смотрю, все они у большого дуба спрятались и сидят, как цыплята в гнезде, вместо того чтобы охранять батальон... Им доверили охранять батальон; что же это за предательство?

Я скомандовал: «Становись!»— и говорю:

Бойцы ни слова в ответ, стоят бледные, все выравнялись (это уже говорит о признании вины и покорности солдата). Когда я объявил, что расстреляю всех, Гапоненко стал просить не расстреливать. Я выстрелил в Гапоненко, он присел, но тут же приподнялся и говорит:

Я подумал, что ранил его, и опять выстрелил. В это время разум мне подсказал, ведь он просит о пощаде не для себя. Два раза я стрелял в него с такого близкого расстояния и не попал. Ну, говорю, значит тебе жить положено. Встань, занимай свое место. Потом этот же Гапоненко три раза спасал меня в бою. Я этому тогда не придавал значения. Но после, когда о нем думал, я понимал, что это самый благороднейший человек из всех тех, с кем я встречался. Такого справедливого солдата, такого сына способна была родить наша прекрасная Украина. Он мог бы в отместку не раз пустить мне пулю в затылок, но он осознал, что в то время, когда хотел расстрелять его, я был прав. И то, что он просил пощады не для себя, а только для отделения, тоже характеризует его как благороднейшего человека. Поэтому я могу утверждать, что когда наказание справедливо, солдаты не обижаются и не мстят. И, наоборот, вместо мести я видел такой благородный поступок, когда меня он спасал. В рукописи вы встретите несколько подтверждений моей формулировке, что осмысленная, заслуженная, справедливая, беспощадная строгость к солдату никогда его не обижает, она необходима, гуманна и человечна. Справедливость — талисман, и его должен носить в себе каждый командир и солдат. Только силою справедливости справедливые бывают справедливыми. Я это рассказываю потому, что Гапоненко является одним из моих учителей. Я до сих пор краснею за свои выстрелы по нему, как проявление моей горячности и невыдержанности. Но этот урок в дальнейшем помогал мне обуздать мои нервы... Я намеревался встретить свои части в деревне Гусенево и Колпаки, но они уже отошли. Нас застал вечер. Деревня Ново-Покровское является узловым пунктом четырех шоссейных и железной дороги. И генерал Панфилов стремился опередить противника в этом узле. Но я об этом не знал, так как связи у нас не было. По бездорожью нам двигаться было нельзя, у нас было две пушки, поэтому двигались мы по тропам и просекам. И когда стало темно, я опять вышел на дорогу. Смотрю, немцы идут по дороге ночью, видимо, они очень торопились. Что же нам делать? Нам надо двигаться по дороге, чтобы до рассвета выйти на правый фланг и подойти к своим. Мы пробивались на север, но и здесь были немецкие части. Ночь долгая, а немцы идут по дороге почему-то пешком, разговаривают. И вот немецкая колонна прошла от нас метрах в 70 вперед. Принимаю решение и пристраиваюсь к этой немецкой колонне со своим батальоном, и получилось, что впереди немцы, а в 70 метрах от них, сзади, колонна красных. Приказано было зарядить винтовки и держать наготове. В таком порядке с немцами двигались 3—4 километра. Но сзади нас двигалась другая немецкая колонна, и мы очутились в середине. Вдруг обгоняет нас немец-связ ной на мотоцикле и кричит «хахяло», «хахяло». Мы молчим. Он проносится дальше, и так около десяти мотоциклов обгоняют нас. Некоторые спрашивают, почему мы взяли расстояние 70—75 метров? Если бы взяли 300—400 метров, мы бы выдали себя. Немцы сделали привал, остановились. Значит, нам дальше шагать нельзя, и мы повернули на просеку вправо. Немцы об этом узнали с опозданием и пошли на такую провокацию, стали кричать: «Товарищи, стойте!» Потом начали освещать и обстреливать то направление, в котором мы ушли, но было уже поздно. Мы к тому времени удалились уже на 1,5—2 километра. 23-го числа мы вышли на правый фланг дивизии в районе севернее Колпаки (название этой деревни не помню) (пропуск) Встречаю командира 3-го батальона 1077-го полка старшего лейтенанта Ковалева. От него узнаю, что 18 ноября нам было присвоено звание гвардейской дивизии. Наша дивизия была переименована в 8-ю гвардейскую, награждена орденом Красного Знамени. Узнал я и третью, уже печальную новость, что в районе Гусенево погиб генерал Панфилов... До штаба дивизии нам оставалось километров 15. Мы четвертые сутки двигаемся голодные. Я попросил Ковалева пас накормить, но у него ничего не оказалось. Одно дело накормить одного человека, другое — батальон. Хотя батальон к тому времени значительно поредел, но накормить было трудно. Был сильный мороз, и голод ощущался еще сильнее. Когда руки и ноги мерзнут, это еще терпимо, но когда замерзают внутренности, кишки мерзнут, это уже плохо. Когда идешь — ничего, а остановишься — ощущение такое, будто замерзает весь организм, чувствуешь, что именно внутри мерзнешь. Мы дошли до штаба дивизии. Командование дивизией принял полковник Шелудько. Зашел в штаб. Знаете, когда командир слишком популярен и его очень любят, то потеря его вносит расстройство в работу. В штабе дивизии бестолковая беготня, каждый ходил сам не свой. Да и начальник новый, так что штаб дивизии я не узнал. Тут же в штабе полковник Серебряков мне сообщил, что генерал Панфилов, узнав, что наш батальон пропал и находится в бедственном положении, лично приказал полковнику Капрову разыскать нас любой ценой и доставить меня живым или мертвым. Поэтому в тыл противника, в район Матренино и Горюны, была послана рота.

(Пропуск).

Я рассказываю об этом потому, что хочу подчеркнуть еще раз человечность генерала Панфилова. Когда он узнал о бедственном положении батальона, он лично дает распоряжение искать, помочь нам. Это характеризует Панфилова и как человека, и как генерала, не бросающего своих людей. В архиве штаба дивизии есть специальное письмо-распоряжение Панфилова... Я упустил момент об исчезновении Рахимова. Дело было так. Его ординарец Семернин вернулся на белой лошади один. Лошадь была ранена в хвостовую часть, кровь на белой лошади очень выделяется. Спрашиваю ординарца, где начальник? Он говорит, что Рахимов вошел в немецкий окоп и не вернулся. Я приказываю ему найти начальника, без него ты, мол, мне не нужен. Семернин покорно поехал назад и в одном из блиндажей обнаружил раненого Рахимова. Семернин рассказал Рахимову, что ездил в батальон, что комбат его прогнал обратно. Потом Рахимов пробивался вместе со своим ординарцем на восток и пришел на сутки раньше нас. Когда Рахимов не вернулся из окопа, Семернин поддался панике и вернулся один. Но мужество его заключалось в том, что, получив приказание найти начальника, он поехал обратно, несмотря на то, что у него было легкое ранение в ногу; он мог самостоятельно пробраться на восток, пристроиться к какой-либо другой части, но он пошел выполнять приказ. И он пошел в немецкий окоп. Это и есть благородство, честность солдата. Он мог этот приказ и не выполнить, если бы захотел, потому что никто его тогда не контролировал. И Семернин, и многие другие характеризовали собой благородство нашей дивизии. В этом одна из причин нашей победы. По прибытии в штаб я получил приказание написать рапорт о результатах боев. Рапорт написал, он находится в архиве 8-й гвардейской дивизии. При этом рапорте есть личная записка Панфилова, которую я по глупости отдал в штаб дивизии. Там говорится: «В 2 часа ночи, 17 ноября, т. Момыш-улы. Ваше донесение получил, вашей работой все довольны. Желаю успеха, передайте всем бойцам мои лучшие пожелания». Эта записка случайно сохранилась у меня в блокноте, и я ее сдал в штаб дивизии. Дальше он писал об обстановке, расположении батальонов, расстановке сил. Этот документ является также характерным потому, что Панфилов, хоть и генерал, а нашел время написать командиру батальона или старшему лейтенанту записку во время боев. Написал я рапорт, передал адъютанту полковника Шелудько, который спал в это время в своем кабинете. Он не накормил мой голодный и замерзший батальон. Но наш батальон был уже многим известен и принимали наших бойцов хорошо. Полковник Шелудько принял мой рапорт и приказал идти в распоряжение командира полка Елина, который находился в 16 километрах от места нахождения. Пока я писал рапорт, получал назначение, люди стояли в лесу замерзшие и голодные. В этот день я узнал, что Рахимову и Филимонову присвоено звание старшего лейтенанта. Построил я своих бойцов и устроил, если можно так выразиться, митинг. Поздравил бойцов с награждением, сообщил, что командование довольно нашими действиями, перед строем поставил двух лейтенантов, приказал обращаться к ним как к старшим лейтенантам. Расстроганные всем этим и тем, что нас считали погибшими, а мы стремились к своей части, солдаты испытывали радость и гордость, и куда только девались их усталось, голод и замерзший вид! Из строя вышел Хасанов, наговорил мне несколько комплиментов и вручил мне десятикратный немецкий бинокль. Потом вышел Филимонов, поздравил меня от имени бойцов и роты и вручил мне немецкий пистолет. Мне, конечно, это было очень приятно. В это время из строя выходит украинский парень Грицко Проценко и, смутившись перед строем, произносит ряд слов по-украински и комплименты по моему адресу и преподносит мне золотые часы. Дальнейшая история этих часов может быть для вас будет интересной, хотя для истории не имеет никакого значения. (В зале смех). Как-то, 20 августа 1943 года, находясь в госпитале, я записал про это выступление Грицко Проценко следующее, оно почти документально рисует этот эпизод (читает): «22 ноября 1941 года я выходил со своим батальоном из окружения. Шли мы четверо суток с боями, голодные, несли с собой раненых. Немец перерезал нам дорогу. Шли длинными кишками вражеские колонны за колонной. Пройти через дорогу казалось невозможным. «Не погибать же голодной смертью, не сдавать же в плен батальон,— думал я,— огнем, с боями пройдем через вражеские трупы». Шла немецкая колонна во главе с майором, за ней в пятистах метрах — другая колонна. Когда первая колонна поравнялась с нами, лежащими в кювете большака, я подал команду:

Залп наш был настолько удачным, что вся немецкая колонна, пронизанная нашими пулями, полегла, словно по команде, в одну секунду.

Встретил майора соседнего полка, который сообщил, что, во-первых, в штабе дивизии все восхищены действиями моего батальона, хотя считали нас всех погибшими; во- вторых, мы удостоены гвардейского звания — наша дивизия переименована в 8-ю гвардейскую и, в третьих, награждена орденом боевого Красного Знамени... Произошло сплетение трех радостей. До штаба дивизии — я узнал от этого майора — нам предстояло прошагать еще целых пятнадцать километров. Я знал, что голодные пятые сутки люди устали до изнеможения. И решил подбодрить батальон. Торжественно выстроил людей в лесу при 35° морозе, произнес речь, как на митинге. Прежде всего, от имени генерала Панфилова (он был убит, но бойцам я воздержался сообщить об этом горе) поздравил их с отличным выполнением боевого задания и благополучным выходом из окружения и сообщил приятные новости о присвоении гвардейского звания и награждении нашей дивизии орденом Красного Знамени. Заканчивая свою речь, я сказал:

По выражениям лиц и по возгласам я видел и чувствовал радость бойцов и радовался вместе с ними... Куда вы делись — сильная усталость, жажда и голод? Мы в этот момент были бодры, сильны и сыты... Из строя вышел среднего роста красивый голубоглазый украинец боец Проценко, подняв руку, обратился ко мне:

Проценко взволнованно вышел и, запинаясь почти на каждом слове, начал говорить нескладно, но красиво, просто, от души: он кратко вспомнил пережитое, пять окружений, из которых мы выходили, двадцать семь боев, которые мы провели в трудных условиях, высказал несколько комплиментов по моему адресу, назвал меня по-украински «Батько» и закончил свою речь следующими словами:

Строй одобрительно ласкал глазами Проценко — это чувствовал и он, и я, и мы все в этом дремучем лесу Подмосковья.

Приняв их, я спросил:

Он, смутившись, взял часы и, минуту подумав, под аплодисменты батальона, вернулся обратно ко мне.

Проценко, под смех батальона, смутился:

Бойцы засмеялись, засмеялся и Грицко.

* * * 7-го декабря 1941 года (я уже командовал полком) полк вел восемнадцать часов непрерывного боя. Я лежал на командном пункте раненый.

Несмотря на запрет врачей, я пошел на ППМ: Проценко лежал, тяжело раненный в живот.

Он с левой руки снял часы и сказал:

Я часы Грицко пронес сквозь дым и огонь 60—70 боев на трех фронтах... Искал умницу девушку-казашку по имени Нина. Но среди моих корреспондентов и знакомых Нины-казашки не оказалась. Зимою я получил от тебя очень теплое и умное письмо, и подписала ты свое письмо, выпятив заглавную букву «Н», и я почему-то вместо твоего настоящего имени прочел «Нина».

* * * Когда Курманбек уезжал в Алма-Ату, часы Грицко через пего я передал тебе и облегченно вздохнул, что выполнил завещание Грицко. И что же? И что же, не удивляйся, что я повторяю, я кричу: вместо благодарности передо мною лежит письмо с ядовитым и глупым эпитетом: «При вручении твоего подарка Н.., кокетничая, ломаясь, хихикая, сказала: «Әлде қай немістің қолынан шешіп алды екен». О, неблагодарная, я не знал, что ты успела уже поглупеть. Неужели ты не понимаешь, что взять у убитого врага оружие, документы, ценные вещи является не продуктом мародерства, а продуктом победы. Передавая тебе часы, я считал, что их вручаю достойной Нине — казашке. У меня, признаться, горит лицо перед памятью Грицко».

Должен отметить одну деталь. Однажды, когда я рассказал генералу Панфилову о пройденном пути своего батальона, отнятого от полка и предназначенного для самостоятельных действий, он воскликнул: «Это же история!» Тут же он узнал, что я веду дневник, вернее, подробное описание каждого значительного боя.

Он говорит:

Это характеризует генерала как человека очень глубокого и толкового. По заданию Панфилова я стал записывать каждый день, каждый бой, приступил к оформлению моих начальных записей. Во вступительной части у меня не было написано, что «под идейным руководством того-то батальон совершил то-то и то-то». Логвиненко прочел и говорит:

И начал мне наставления читать.

В углу сидел Бозжанов, а Логвиненко начал перечислять, что такой-то политрук погиб геройски, такой-то командир погиб геройски. Выходит, что все погибшие — герои, а кто жив — нет. В отношении похвалы своих солдат я был очень скуп. Но Бозжанов был офицером, не ведавшим страха. Он совершал удивительные подвиги. Слушал, слушал он Логвиненко и говорит: «Ах, почему я не погиб, был бы героем!» Я не забуду этого никогда. Если бы Петр Логвиненко был другим человеком, это было бы убийственным для него. Казахская легенда говорит, что земля имеет семь слоев; вот он после этой реплики Бозжанова должен был провалиться сразу в седьмой слой, не останавливаясь на промежуточных... Логвиненко забрал мою тетрадь с описанием 27 боев с чертежами Рахимова и впоследствии уничтожил, так как там ни слова не говорилось о нем.

Такие люди, как Петр, у нас не единичны, к сожалению.

Если погиб человек или его ранили, я это заслугой не считаю. Преклоняться перед его памятью, как перед памятью погибшего, дело совсем другое; отдал счастье и жизнь за нашу родину, я оплакиваю его, преклоняюсь перед пролитой кровью любого бойца, но считать заслугой его гибель или ранение я не научился. У меня есть бойцы, которые прошли через сто с лишним боев, не имеющие ни одной царапины, но если счастливая случайность охраняет его, при чем тут он, он же не виноват. Вот в первую и вторую годовщину полка я всех старых талгарцев, не поврежденных, наградил орденами Красной Звезды и медалями. Когда мне некоторые командиры говорят: ведь он не ранен, у него ничего нет, я отвечаю: у меня есть люди, которые, находясь на передовых позициях участвовали в 100 боях — в этом их заслуга. А если его не ранило, не убило — он не виноват. Даже привилось понятие, что награжденный должен быть обязательно ранен (смех). Когда говоришь: напишите характеристику бойца для награждения, так некоторые отвечают: что же писать, ведь он цел. А вот наши корреспонденты всегда хотят найти что-либо эпическое в этом, и вот так же и толкуют они о гибели генерала Панфилова. На самом деле было так. Штаб дивизии генерала Панфилова находился в деревне Гусеново. Панфилов иногда находился в 200—300 метрах от линии фронта. Он всегда говорил: раз штаб отошел, то это морально отрицательно действует на людей. Исходя из этого, Панфилов до последнего момента не мог ни себе, ни штабу позволить отходить. И вот фронт приблизился, немцы были недалеко. Генерал вышел на улицу. В это время идет рота. Видя, что идет генерал, командир сразу построил роту, и надо же было пройти мимо генерала шагом: ведь обстрел уже начался. Панфилов, видя, что они идут шагом, кричит командиру:

А тот его не понял. Панфилов повторяет: расчленяйтесь, перебьют же вас сейчас, тут не парад! В это время метрах в 200 разрывается мина, и маленький осколок попадает в сердце Панфилову. Многие корреспонденты пишут так: «За Родину, вперед, ура!»— как будто кричал он и т. д. Конечно, это ложь. Единственные слова, которые он произнес, когда увидел, что лица у всех стали пасмурные, были «буду жив!». Видимо, этим он хотел успокоить окружающих. Больше никаких слов он не произнес. Вот вы сами себе представьте: вместо того, чтобы умереть спокойно, он в последние минуты начинает митинговать, поднимается и говорит: «Ура, товарищи, вперед!» Зачем это, кому это надо? Поэтому я вам скажу, что все описания смерти Панфилова — это сплошная ложь, и, я бы сказал, ложь, не приносящая никакой пользы. Тут, возможно, имелось в виду благое намерение: раз человек окончил жизнь, значит, выжать из этого все. Но не тем же ценен человек, что погиб. Все, что он при жизни сделал, ценно и без всяких «ура!» и т. д. И человек, имеющий в своем распоряжении несколько секунд жизни, никогда митинга не открывает. На самом деле было так, как я сказал. Если не верите мне, я отсылаю вас к очевидцу, командующему артиллерией, полковнику Маркову Виталию Ивановичу. Он правдивый и культурный человек, добросовестный командующий артиллерией дивизии. О дочери Панфилова Валентине Ивановне. Это очень хорошая девушка, но о ней говорят без конца, что она прямо от стыда сгорает. Ей приписывают разные небылицы. Она скромная девушка, перед подругами краснеет. Вот правда о гибели Панфилова. Геройство генерала Панфилова не в том, что он погиб, а в тех больших героических делах, о которых я вам говорил. Никакого подвига в его смерти не ищите, надо в нем самом искать. Не надо говорить, что около генерала разорвался целый арсенал германских складов — это тоже неверно. Это простая случайность. Много в бою бывает удивительных и нелепых случайностей. Я вам расскажу, как одного моего бойца буквально раздело взрывом, он остался голым, но не имел ни единой царапины. Это случилось в крюковских боях, солдат даже не был контужен, только немного оглушен, но не контужен. Итак, вернемся к нашей теме. Ново-Покровское. Здесь ведут оборонительные бои 1075-й, 1073-й и 1077-й полки. Упорные бои шли за деревни Рыбушки, Устиново и Ново-Покровское. Это был замысел Панфилова. Бои вел полковник Шелудько. В этом месте немцы как раз были три дня прикованы к узловому пункту. В Ново-Покровском полковник Шелудько провел неплохой бой. Но тут немцы начали наступать. 21 числа авиация противника бомбила деревни Деньково, Ново-Покровское, Устиново, Рыбушки; резервные части главного командования занимают рубежи по Истринскому водохранилищу, узел г. Истра, прикрывая свои части по берегу водохранилища. Дивизия, занимая истринские рубежи, отходит от пунктов Великое, Васильево и Малое Васильево. Здесь мы даем промежуточные бои, здесь дивизии приказывается занять деревни Пятница, Беренеево, Лоиатиио, справа и слева другие части, но об этом пока говорить не буду. 23 ноября 1941 года 1073-й полк занимает Рождественку, Пятницу, Лопатино, Трусово; 1075-й полк-Раково, Стариково, примыкая правым флангом к генералу Доватору, который стремился закрыть Ленинградское шоссе и железную дорогу, так как немцам оставалось только отсюда, с севера, наступать на Москву. Задача немецкого командования заключалась в том, чтобы оставить все эти группы в кольце, и окружить группу Доватора и 1077-й полк... (пропуск) в Солнечногорске, так как они стремились на Москву. Правда, они не остались в Солнечногорске. Майор Шехтман ранен осколком в ногу, командование полком принял капитан Булатов. Заслуга группы Доватора заключается в том, что она южнее города Солнечногорска прикрыла правый фланг — железную дорогу и вторую шоссейную дорогу, по которой немцы стремились на юг, предотвратив окружение всей группировки Истринского водохранилища и города Истры. В это время дамба Истринского водохранилища была взорвана, и взорвана не военными инженерами, а, пожалуй, в панике. Бурные потоки воды после взрыва прошли, а остатки воды еще не успели замерзнуть, но образовали такой лед, который не выдержал бы наши войска. Пехота и легкая артиллерия прошли, но несколько тяжелых орудий 27-го гвардейского артиллерийского полка под командованием подполковника Курганова ушли под лед (как мы эти орудия потом извлекли, я расскажу позже). Сначала мы занимали оборону по левому берегу водохранилища. Только мы успели остановиться, как 60 немецких танков заняли Лопатино и Трусово. Лопатино — это большая деревня, а место очень низкое и открытое. От Лопатино на востоке имеется высота, на которую лопатинцы решили отселять своих молодоженов, где было построено всего 10 дворов, и поэтому эта деревенька носила название Десятидворка. С боями мы занимаем рубеж на северо-запад Павлино, Трусово. Мой батальон был левофланговым. 25 ноября получили данные, что в Десятидворках в каждом доме ночуют по 20-30 немцев, а тогда было холодно. Они все сидели в домах. Я в это время был у Елина, и он мне говорит: «А как ты думаешь, не стукнуть ли нам их?» Вот, говорит, подумай, а потом доложи мне. Мы приняли решение сделать это обходным путем, но для этого надо было сделать крюк в 12 километров. Взяв с собой один станковый пулемет, два миномета, одно 45-миллиметровое орудие, снаряды и расчеты по два человека (остальных оставил Хабибулле Рахимову) и вышел. Совершили 12-километровый марш, вошли в лес. Десятидворка от леса находилась в 500 метрах. Прежде всего нужно было выгнать немцев из домов, потом расстреливать их на улице. Для этого дается 30—40 бронебойных снарядов по домам, немцы выбегают на улицу. Второе преимущество противотанковых снарядов — они при стрельбе трассируют. С этой целью я выбрал вид огня из 45-миллиметровых орудий бронебойными снарядами, чтобы выгнать немцев на улицу, а на улице уже действовали осколки мин и пули. В первом часу ночи мы дали 10 выстрелов по домам и слышим, что подняли переполох. Немцы выбежали на улицу. В это время мы пустили по деревне 80 мин, станковый пулемет выпускает две ленты с правого фланга деревни на левый. Такой ночной налет продолжался всего 5—6 минут, потом мы свернулись и уехали обратно. У меня есть запись об этих Десятидворках, на русском языке кому-то я ее отдал (Беку или Тажибаеву). Вернулся я к пяти часам утра, встречаю в штабе батальона своего начальника. Он был очень удивлен, что мы стреляли по немцам, а они не стреляют. Оказалось, они были застигнуты врасплох и ничего не смогли сделать. Когда мы отошли от места схватки, немцы стали стрелять по нему тяжелыми снарядами и стреляли до утра.

Стреляйте на здоровье, нас там нет... 26 ноября в 6 часов утра мне сказали, что меня срочно вызывают в штаб дивизии. Я прибыл в штаб дивизии, который находился в Соколово. Вызвал меня командир дивизии и говорит: «Вы вот командир неплохой - доказали это в боях, а как вы посмотрите на то, что мы назначим вас командиром полка?» Я говорю: «Товарищ полковник, я командовать полком не смогу, я не пехотинец, я артиллерист. Я еще месяцев шесть повоюю, а тогда видно будет». Но полковник Шелудько уже вызывает машину и везет меня в штаб армии. Приехали мы к командующему 16-й армией товарищу Рокоссовскому. Иду и думаю: «Ну, наверно, сейчас попадет», - а самого трясет от страха. Думаю, открою дверь, доложу: «Старший лейтенант Момыш-улы явился». Открываю дверь. Кабинет большой. Он сидит далеко. Смотрю, Рокоссовский идет мне навстречу. Я козырнул, он подает мне руку и говорит:

Я это рассказываю потому, что умные люди есть умные люди, ничего не скажешь. Генерал Рокоссовский оказался человечным; по простоте душевной я ожидал, что он меня будет ругать, а он встал, пошел навстречу, поздравил меня. Это характеризует его как генерала и как умного человека. Получаю предписание и являюсь в свой полк. Прибыл в Трусово в 12 часов дня, передаю распоряжение майору Елину. Он прочел и говорит:

Потом вызвал начальника штаба и говорит ему:

И он уехал.

В это время к телефону подходит Петр Логвиненко и говорит комиссару дивизии Егорову:

В это время полковник Шелудько прислал нам с разных пунктов человек 400 окруженцев, как пополнение. У нас в резерве был старший лейтенант Жуков. Я говорю ему, формируйте батальон. Будете командиром 3-го батальона. Только успел сказать, как застрочили пулеметы, справа и слева — немцы. Нападение на командный пункт. Начальник штаба, который был у меня с докладом, все собрал и поспешно вышел. Посмотрел на улицу, а там паника. Вижу такую картину: у дома забор не больше 5-ти метров, он со всех сторон изломан. И вот один лейтенант, вместо того чтобы обойти его, ломает кусок этого забора. Штаба нет, люди новые, только пришли. Вижу, и они побежали из деревни. От Трусово до Соколово — маленький лесок. Думаю, там их остановим и удержим. В деревне Соколово я нашел Жукова, со мной был офицер-капельмейстер Попов, и здесь я увидел сплошную беготню. 1-й батальон находился в Полежайке, больше никого не было. Жуков только подошел к окраине деревни (ему я поручил организовать оборону левого фланга, сам взял правый). В это время стали обстреливать край деревни. В течение восьми часов я организовал оборону деревни Соколово, поставил заградительный отряд и приказал никого не пропускать, кто бы то ни был - рядовой или офицер. Неповинующихся и бегущих расстреливать... Расскажу интересный случай. Минометы обстреливают деревню. Никакой санитарной помощи нет. Я, благодаря Богу и судьбе, уцелел, хотя был сплошной свист пуль и осколков. Люди незнакомые. Я им говорю, что я командир полка, а у самого кубари. А некоторые говорят: «Брось, брось». (Пропуск. О Вере Гордовой). И за время войны мое мнение, что женщина — не солдат, перевернулось вверх дном... Раньше я не был сторонником женщин в армии. Если в батальоне появлялась женщина, я ее выгонял и на пушечный выстрел не подпускал. И вот в этот ужасный момент, когда штаба нет, фельдшеров и санитаров нет, все бегут, падают от разрывов мин, раненые стонут, я заметил огненно-рыжую растрепанную девушку, волосы вот так (показывает), лицо искаженное, в шинели, в солдатских сапогах, перевязывает одного раненого, потом другого. Я думаю, откуда взялась такая? Наверное, какой-нибудь отставший военврач. Она мужественно бегала от одного раненого к другому. Огненно-рыжая девушка оказалась студенткой ЦАГИ в Москве, Вера Гордова. Мне было очень приятно, что женщина так мужественно ухаживает за ранеными, не растерялась в этой общей панике, Я просто был удивлен. Я, было, отошел, потом повернулся и спрашиваю:

В 8 часов вечера ко мне является политрук Толстунов. Оказывается, когда вся эта группа побежала, он из роты связи сколотил 17 человек и вел бои. В строю среди них оказался мой старый знакомый боец-пулеметчик Блоха, украинец.

Я говорю Толстунову:

С восьми часов вечера немцы пошли в наступление на Соколово, многие не выдержали их натиска. В этом бою Блоха был ранен, был ранен в руку и Толстунов. Что делать дальше? Пулеметчик Блоха (пропуск большой) ... тут же упал без памяти. После всего я зашел в дом ...сижу усталый морально и физически... (Пропуск).

(Начало искажено, пропуск) ...в истории Казахстана указано так: «Такие-то люди принадлежали к батальону Момыш-улы». Я командовал полком в чине старшего лейтенанта. Это, конечно, несправедливо, когда ему в чине майора дают батальон. В 12 часов ночи все стихло. Я отдал кое-какие распоряжения, чтобы привести все в порядок, оказать помощь и самопомощь, потому что медицинских работников, кроме Веры, не было. В это время появляются господа штабные офицеры. Оказывается, они были где-то в тылу, в районе Маврино. Видя, что опасности уже нет, они вернулись. Я сидел на стуле и спал. Вдруг вижу, вокруг меня выстроилось около 20 штабных офицеров. Когда я открыл глаза, то закричал на них сколько было сил. Тут я вспомнил и матушку, и бабушку. «А, говорю, подлецы, вот вы и явились!» Сколько знал я русских ругательских слов, столько и высказал. Вот, говорю, я с батальоном провел 27 боев, пять раз был в окружении, но никогда меня штаб не покидал, и я их не покидал. А тут всего лишь 30 минут командовал полком, а вы все побежали, оставив меня на произвол судьбы. После этого вы подлецы, вы не мужчины, вы тряпки, самые паршивые портянки. Вы заслуживаете позорной гибели, вас мало расстрелять за это. Нужно вас по кусочкам рубить. Вот какая смерть для вас нужна...

Не помню, что я им еще наговорил.

Но.., говорю, меня останавливает то, что у многих из вас невинные дети, у вас есть невинные жены. Вам это позорное пятно надо снять. Вы все равно погибнете, после этого вам нечего жить; пусть лучше ваши жены получат извещения: погибли при защите родины, верные присяге, чем они узнают, что вы погибли как трусы, как изменники родины, поэтому. Только поэтому я вас не расстреливаю, из-за ваших жен, из-за ваших детей, и поэтому я свой пистолет прячу, а вы берите винтовки, вставайте рядом с бойцами...

(Пропуск. Конец искажен).

Дивизия занимает оборону на этом рубеже: 1-й и 2-й батальоны 1077 полка — Поварово, 2-й и 3-й батальоны 1073 полка — Полежайко, Повадьино, Соколово, а 1-й батальон 1073 полка и 1075 полк стоят на своих прежних позициях. Противник, накопившись до 201 (пропуск) ... пехоты занимает Трусово, другой батальон готовится к следующему выступлению (искажено, пропуск). Разведка доносит, что противник подвозит и разгружает много боеприпасов в районе Лопатова, я думаю (пропуск). Надо было найти какой-нибудь выход, чтобы немцы пустили припасы в расход. С этой целью Семен Краев захватил мотоцикл, а там нашел ракетницу и 70 штук ракет.

Что же делать? Для этого дела 28 ноября вызываю Исламкулова, Краева, Рахимова, Бозжанова, Жукова, каждому даю по одному ручному пулемету и по одному 82-калиберному миномету. Задача такая: Рахимов становится вот здесь (показывает на карте), Бозжанов становится вот здесь. Краев — здесь, Жуков — вот здесь, и еще товарищ (забыл фамилию) — вот здесь. Таким образом получилось пять групп. По сигналу, они одновременно со всех сторон открывают огонь по противнику. Отсюда бросают красные ракеты, с другой стороны с ними перекликаются белые, отсюда зеленые перекликаются с желтыми. Через каждую минуту они бросают по одной мине из каждого миномета. Пострелять, потом отдохнуть с полчаса, и снова начинать. На рассвете вернуться обратно. Разъяснил приказ. Спрашиваю: понятно? Понятно. И вот в 12 часов ночи начинается круговой обстрел немцев, со всех сторон летят красные, белые, зеленые, желтые ракеты. Немцы в замешательстве, что такое? Никогда русские ракет не бросали, теперь же пользуются, отовсюду стреляют минометы, строчат пулеметы. Физическое воздействие тут было незначительное. У нас была цель заставить немцев подумать, что случилось что-то непредвиденное ими, что к утру готовится наступление. К этому времени немцы развертывают батареи, и в два часа ночи я слышу артиллерийский огонь на все четыре стороны. Меня спрашивают: теперь можно отойти? Нет, ждите до рассвета. Вот так до утра немцы стреляли, и мы стреляли. По моим подсчетам, противник израсходовал до трех тысяч снарядов. Этого мне как раз и надо было. Не сразу немцы разобрались, в чем дело, и истратили впустую тысячи снарядов, но потом они послали разведку во все направления и стали экономнее расходовать боеприпасы. В таком положении немецкий батальон мы продержали двое суток, до 30 ноября...

(Пропуск, искажение).

В деревне Соколово были склады ваты, мы в этом хлопке укрывались до 30 ноября; вата белая, и снег белый, эта маскировка нам была кстати: и пуля не берет, и тепло. 30 ноября в 10 часов утра противник 30 бомбардировщиками подвергает жестокой бомбежке деревню Соколово, пускает в ход два танковых батальона и один пехотный полк. После этого мы Соколово сдали. Когда я вышел оттуда, то встретил полковника Шелудько. Он отметил, что мы, мол, сдали деревню Соколово. Но я на это сказал ему, что не так уж и плохо; с 2000 бойцами мы четыре дня продержались против двух танковых батальонов, одного пехотного полка п 30 бомбардировщиков. Я был очень доволен своими бойцами...

(Пропуск).

Я лично считаю, что в этом бою успех во многом был предопределен благодаря заслугам лейтенанта Исламкулова.

(Искажен текст, пропуск). 2-й вопрос, над которым я серьезно задумался: кому же отдать свой батальон, с которым я провел 27 боев и с которым пять раз выходил из окружения? Рахимов был хороший человек, но решительности у него не хватало, не хватало качеств рубаки. Он все решал хорошо, разумно, неторопливо, но отрубить не умел. Поэтому старшему лейтенанту Рахимову я не поручил командование батальоном, которым раньше командовал сам. Обычно звание командира батальона — майор и подполковник. В моем распоряжении был и один майор и один капитан. И все же я решил командование батальоном поручить младшему лейтенанту, командиру взвода 6 роты Исламкулову Мухамедкулу, беспартийному, сыну бывшего волостного управителя, который был волостным управителем 25 лет; Исламкулова в мирное время преследовали и как будто выгнали из редакции «Социалистик Казахстан». Он был человеком разумным, исключительно храбрым бойцом и командиром. Несмотря на то, что он младший лейтенант, я его назначил командиром батальона. По этому вопросу у меня было столкновение с комиссаром. В последующих боях Исламкулов неоднократно отличился как комбат, пользовался заслуженным авторитетом в полку...

Помню еще трагический момент. Когда мы отошли от Соколово, тут есть деревня Маврино, в направлении совхоза «Дедешино», и Дом отдыха «Агадышево». После того, как немцы выбили нас из Соколово, они устремились на Ленинградское шоссе. Мы оказались в районе Тебеньки и Паладино. Я отозвал своих бойцов и решил их вывести. Тут дорога через Паладино выходила на совхоз «Дедешино». Если немцы опередят нас и займут его, мы окажемся в окружении. Веду свой полк в лес. Вдруг к нам присоединяется (пропуск)... командиром полка был майор. Спрашивает, куда наши отходят, куда идти? Идем дальше, встречаем 1075-й полк под командованием майора Старикова. Встречаю командира отдельного минометного батальона с 27 минометами;- Дальше встречается пеший эскадрон, то есть кавалеристы, потерявшие своих лошадей, человек 120 под командованием одного капитана. Всего собралось около двух-трех тысяч человек. Пять раз я выходил из окружения, у меня уже есть опыт. Тут смотрю, как бы опять не попасть в окружение. Но в таком положении, когда стихийно собрались разные части, разные подразделения, нет единого начальника, очень трудно найти выход. Вы представляете себе, какая каша заварилась! У казахов тоже бывает, когда из разных родов собираются люди, никого из старших нет, никто никого не хочет слушать; нечто подобное получилось и тут. Это не организованное войско, а беспорядочная толпа. Вот тут Логвиненко сделал большое дело. В эту серьезную минуту он не растерялся. Предложил поручить командование одному человеку. Но что же делать, кому поручить? Логвиненко предложил: тут три полковника, три майора, капитаны, давайте соберем командный состав, пусть решают, что делать, как командовать этой толпой. Он собрал весь старший начсостав, обрисовал наше сложное положение, и говорит:

Все молчат.

Я говорю:

Пока они все думали и молчали, он говорит:

Я, не задумываясь, отвечаю:

Он ответил:

Это было исключительно верное и умное решение, и спасением этой группы мы обязаны Логвиненко. За это ему слава и честь. Справедливость требует отметить это. Когда я принял командование группой, в ней было около 4000 человек. Я собрал командиров и объявил:

На промежуточных боях в районе деревень Демьянское, Красная Горушка подробно останавливаться не буду. Подробности даны в повести Бека. О психологии командования у него написана одна удачная глава «Последний лист». В этом «Последнем листе» при рассказе ему я старался отразить психологический момент командования. В районе, где проходит Ленинградское шоссе, очень много дачных мест, так называемых дач московских джентельменов, рабочих поселков, домов отдыха. Видимо, в последнее время москвичи хорошо жили, так как каждый считал своим долгом на свои деньги построить из каркаса хатенку-дачу. И вот эти дачи путали нам все карты. Я проклинал хозяев этих дач, потому что на топографические карты они не были нанесены. До войны мы здесь не предполагали вести бои, и карта района была сделана в 1929 году, а рекогносцировка чуть ли не дореволюционного периода. Уметь взять указанный курс, занять позицию частями — дело нелегкое, это зависит от способности командира, его умения ориентироваться, от хорошего знания топографии. А эти дачи, дома отдыха путали нас, мы принимали их за населенные пункты. Здесь есть рабочий поселок, южнее Говорово, северо-западнее Матушкино, и тут занимал оборону мой полк, соседом справа был 77-й полк, слева — 75-й. Поступило боевое распоряжение, приказ из штаба дивизии, в котором отход был намечен через Матушкино, Алабушево; нам предписывалось занять оборону, по военно-топографическим понятиям, на западной окраине деревни, а на самом деле линия обороны проходила по населенному пункту — по станции Крюково. Прежде чем принять какое-нибудь решение командир должен изучить местность по карте. Моим адъютантом был лейтенант Сулима, высокий сероглазый украинец, молодой, воспитанный, культурный, честный. Адъютант, если он толковый и работоспособный, — хороший помощник. Адъютант должен с полуслова понимать командира, создать обстановку для плодотворной работы, регулировать режим времени своего командира. Единственным таким адъютантом у меня был Сулима, до него и после него я уже не имел настоящего адъютанта. Позвольте немного охарактеризовать его. Когда командир думал, он сам не мешал и другим не позволял мешать. Это может сделать не всякий. Многие из наших молодых военных понимали свои обязанности не так. Многие адъютанты понимают свои обязанности как лакейские — это неверно. К тому же Сулима был очень смелым и храбрым солдатом. В рассказе для повести я постарался дать его портрет. Думаю, что у Бека это получится удачно. Когда я изучал по карте направление на Крюково, на моей карте в правом углу мне все виделось черное пятно. Циркулем отмерил расстояние, мы находились в 30 километрах от Москвы. Изучая местность от Крюково, нужно было предусмотреть все направления. Командир, который изучает местность только в одном направлении, ошибается. Надо разносторонне и глубоко продумать варианты, и только тогда принимать решение. Мы отступали. Сам собой напрашивался вопрос: удержимся ли мы в Крюкове? Если нет, то в каких пунктах сможем снова укрепиться? Если не удержимся в Крюкове, то остановка должна быть только в Москве... Вы все знаете, какое положение было в этот момент в Москве. Она была под бомбежкой. И все помнят это позорное для москвичей 16-е число (октября), как они грабили магазины, вывозили все ценное, убегали кто куда. Мне рассказывали очевидцы этого и глупо смеялись. С батальоном я провел 27 боев, с полком — 13. В результате последних боев полк уже не был полком — это был маленький боевой остаток, закаленный в боях, маленькая, боевая группа мужественных людей, численностью не больше батальона, а называлась полком, и требования к ней предъявлялись как к полку. Ну что же! Повоюем в Крюково, подойдем к Москве не больше чем с ротой, по всей вероятности. Мы прошли с боями 150—180 километров. Цель была одна — не допустить противника к Москве. Это было время тяжелых испытаний. Я изучал карту, в это время многие пытались ко мне попасть, но адъютант их не пускал. А карта города Москвы, где мы могли бы воевать после отступления из Крюково, представлялась мне черным пятном, пятном позора. Решив не участвовать в позорных боях на улицах Москвы, я вырезал из всей своей карты участок Москвы и отдал эту часть адъютанту, приказав ее сжечь. Карту с изъятым участком Москвы, датированную 31 числом, можно найти в архиве 19-го гвардейского полка. Для чего нужна была командиру карта? Для того, чтобы ориентироваться на местности для дальнейших действий. Мною было решено дальше Крюково не идти, поэтому не было надобности иметь эту карту, тем более, что это черное пятно раздражало. Молча сели верхом, догнали полк и 31 ноября заняли Крюково, его западную окраину. Я собрал всех командиров подразделений, объявил, что ни одному честному офицеру, командиру и солдату дальше Крюково идти я не разрешаю. Приказал всем вырвать Московский лист и сжечь. Мне думалось, что если бы мы отступили от Крюково, эти неумные москвичи, которые грабили магазины, вывозили ценности и убегали кто куда, не оказали бы нам никакой помощи. В этот день, закончив рекогносцировку, определив район, я отдал приказ, о содержании которого я вам уже говорил. Слышу шум самолетов. Смотрю, красные крылья со звездочками; мы никогда их не встречали, никогда соколы-авиаторы нас не поддерживали, и вдруг — появляются. Сердце радуется. И... о, ужас! Наше звено начинает нас же бомбить! Видимо, командиру звена было поручено идти навстречу и бомбить немецкую часть, чтобы дать нам возможность закрепиться на рубеже. А он принял нас за немцев... Вот эта топографическая безграмотность командира авиации и заставила его бомбить мои батальоны, приняв их за немецкие. Я от этого чуть с ума не сошел. К счастью, не очень метко бомбили. Вообще-то это, конечно, не к счастью. Но в данный момент это было к счастью. Так произошло мое первое знакомство с нашими авиаторами. Видимо, все же командир плохо знал топографию, да и даченки мешали, путали. Это был не весь сюрприз. Нас еще начала обстреливать артиллерия. Как потом выяснилось, там оказался дивизион артиллерии «Катюш», как их тогда называли. Впоследствии мы встретились с командиром дивизиона, и он рассказал, что дивизион должен был дать заградительный огонь, чтобы не пустить немцев к Крюково. А связи у нас с ними не было. Вот почему сейчас все приказы Верховного Главнокомандования направлены на то, чтобы войска имели взаимодействие, связь. Везде об этом особо подчеркивается. В то время связи у нас не было, поэтому в один день произошли два таких неприятных случая. Но снова, к счастью, удар оказался неточным, только нам страху да крепко нагнали. Потом мы отошли на КП, находившийся севернее Ново-Малино. Правым соседом остается 77-й полк, занимает Матушкино и Алабушево, левый сосед — 75-й полк. 1-го декабря на рассвете у правого соседа в районе Алабушево идет жестокий бой. Это был сильный бой. Тут враг применил авиационную бомбежку. В этот же день на западной окраине Крюково также шел бой. Противник ставит задачу: овладеть железнодорожной станцией Крюково, обходным маневром через Алабушево выйти на Ржевки-Матушкино, то есть на Ленинградское шоссе. Такой же обход немцы совершают против... В первый день нам удается остановить немцев. На второй день в Крюково идет шестичасовой уличный бой, на третий день — 12-часовой непрерывный уличный бой уже в центре. На четвертый день на восточной окраине ведутся жестокие уличные бои в течение 18-ти часов. О том, что происходило на правом и левом флангах у соседей, говорить не буду, ограничусь только действиями своего полка. 1-м батальоном командовал Мухаметкул Исламкулов, 2-м батальоном — капитан Вехов, 3-м батальоном — капитан Жуков, начальником штаба был майор Демидович. Когда остановились, я узнаю, что во время боя в Соколово, когда нас там разбили, нас покинули наши собственные полковые тыловые части... Они во главе с моим помощником Кравчуком, доктором Ильей Ивановичем Гречишкиным и ветврачом Грязиным решили заранее, что бои будут в Москве, и ушли к ней... Надо накормить людей, одеть, нужны боеприпасы, нужны санитары, врачи, а их никого нет. Спрашиваю: «Где же ты, тыл мой?» Помощником начальника штаба был лейтенант Иван Данилович Курганский. Я ему приказал: «Люди хотят кушать, найди тыл». И он уехал. Представляете, каким тяжелым было наше положение! Шел шестичасовой бой, затем двенадцатичасовой, восемнадцатичасовой, люди кровью обливаются, много раненых, а мы оказались без врачебной помощи. Был у нас один военфельдшер старик Киреев и санитарка Вера. И вот эта самая живучая Вера и фельдшер были докторами и санитарами, оказывали помощь раненым, вытаскивали бойцов с поля боя, всю тяжесть боев вынесли на себе.

В это время вижу, идет какая-то женщина из соседнего полка:

А она говорит:

В таком порядке мы ее украли. Она сейчас находится в Москве. Я потом проверил, она действительно работник искусства. Но у нас заменяла врача на медпункте. Вы себе представляете результаты боя: у одного рука висит, у другого палец оторван, и никаких медикаментов нет. Что делать? Есть ножик — и все. (Пропуск).

Вера с Киреевым и помощниками вносили раненых.

Вы себе представляете, как я был зол, как я проклинал виновников такого положения. Особенно на Илью Ивановича. Положение тяжелое, бои продолжались непрерывные, а врачей нет. (Пропуск). Я решил проверить, не уходят ли немцы. Я хотел перейти улицу, в это время кто-то рывком оттянул меня назад. Это был Гапоненко:

Оказывается, через дом стоял немец, и тот, кто пытался перейти улицу, становился его жертвой. Вот так Гапоненко спас мне жизнь.

Я вынул портсигар, закурил, посмеялись.

Вера работает и вертится, как белка в колесе. Киреев тоже. Вечером стихли бои. Мы станцию не сдали, а деревню немцам не удалось взять. Последний бой шел 18 часов непрерывно. Я сел на диван, комиссар тоже, и мы заснули. Где-то за Москвой Иван Данилович нашел моих тыловых работников. Они накануне получили зимнее обмундирование. Привел он их, и вот они сидят, ждут меня. В комнате жарко, с них в полушубках-то пар валит. Но все-таки Иван Данилович решил подойти ко мне, разбудил и говорит:

Просыпаюсь, смотрю, люди в меховых полушубках. Будил я Петра Васильевича Логвиненко и не смог разбудить. Он бегал, как угорелый, весь день, набегался и устал.

Это были 16 офицеров.

Затем я обратился с вопросом к доктору. Это был добрейший человек, но в эту минуту я его ненавидел. Я говорю ему:

Я на него накричал, пристыдил его:

И вот Илья Иванович сам выносит раненых, пока не организовал санитаров. Видимо, его совесть замучила, потому что буквально лез в огонь. Впоследствии я представил его к награде. В том полку, где много раненых, Илья Иванович превзошел себя, он работал не только как врач, но и как организатор, оказал нам большую помощь. Сейчас Гречишкин — начальник санитарной службы нашей дивизии, очень хороший, боевой врач, всеми нами уважаемый, закалился, приобрел большой опыт. Я дал задание под личную ответственность помощника комполка всем начальникам: обозно-вещевого снабжения, боевого питания, продовольственного снабжения, санитарной службы. Это было в час ночи. Я приказал, чтобы к 6 часам утра было по три литра водки, по пять килограммов колбасы, по 200 штук патронов на бойца, и чтобы были полушубки, валенки. А не будет к 6-ти, дам время написать письмо жене, и пощады не ждите.

Они уехали. Ровно в 6 часов утра было все. Как они это сделали, летели или бежали, уж не знаю, но сделали. Мне надо было испытать этих людей, ведь они бежали от опасности, мне надо было послать их в опасность. Людей было очень мало.

Но они честно обошли передовую. Наладили снабжение. Правда, они это совершили под принуждением.

И такие трудности были в боях.

Не останавливаясь на подробностях боев за Крюково, я расскажу один эпизод и перейду к фронту под Москвой. К 5-му декабря у меня в полку осталось очень мало людей, а оставшихся бойцов надо было как-то подбодрить, явиться туда (пропуск)... имел в виду психологическое воздействие на бойца: раз командир есть, опасность еще меньше. Надо было посмотреть собственными глазами и еще раз проверить, какое количество людей у нас осталось. Их сначала было 500 человек. Дивизией командовал генерал-майор Ревякин. Он принял командование дивизией, когда та была совсем потрепанной. Это было как раз в тот момент, когда мы подходили к Крюково. Мы с комиссаром пошли обходить передовую линию. Пошел я на наблюдательный пункт, но обхода не закончил, так как был ранен в позвоночник, но отправиться в госпиталь не захотел. С самого начала организации обороны я отдал приказ, что полк вместе со своим штабом и во главе с командиром полка или погибнет, или удержит свои позиции: дальше Крюково пути нет. Полк находился в критическом положении. Людей мало, противник все теснит и теснит, и мне эвакуироваться было бы нечестно, это значило бы не сдержать свое слово. Мало ли было командиров и бойцов, которые, будучи раненными, не эвакуировались, хотя имели полное право. Какое же я имел право, как человек, как товарищ по оружию, как командир, воспользоваться своим ранением и уйти от опасности, оставить свой полк? Исходя из этих соображений, я отказался от эвакуации, но проклятая пуля меня беспокоила.

Вызываю Илью Ивановича и говорю:

Он мне отвечает:

Я уговариваю его, а он пугает меня заражением крови. Когда уговоры не помогли, я стал приказывать, но и это не подействовало. Кое-как все же уговорил Илью Ивановича, и ему пришлось вынуть пулю. В первый день ранения у меня онемели руки и ноги, мне был прописан полный покой. Я лежал на диване; все бойцы знали, что я отказался от эвакуации. Здесь надо отдать должное комиссару полка Логвиненко. В смысле личного управления боем заслуги целиком и полностью надо приписать ему, этого требует справедливость. Насчет вынутой пули некоторые люди создали легенду, а на самом деле от эвакуации я отказался не потому, что я не хотел жить, ведь я вам свои доводы уже доложил.

Идет бой. Все солдаты воюют.

Иногда полку придаются некоторые части. Один раз ко мне является начальник штаба и вручает приказ, в котором перечислены номера приданных и поддерживающих частей. Но это были только номера. Например, явился старший лейтенант 135-го отдельного танкового батальона:

Обрадовался я, ну, думаю, танки — ведь это такая поддержка! Оказалось, это всего только жалкие остатки, один танк, да и то неисправный.

Я спрашиваю лейтенанта:

Вот такие происходили вещи. Если посмотрите в архиве, то по приказу выходило, что нашему полку «...придан танковый батальон, гвардейский полк», а на самом деле это были только названия, то есть остатки разбитых частей. Это не значит, что у нас под Москвой не было полноценных, полнокровных частей. Как выяснилось позже, командование их берегло для контрнаступления. В Крюковских боях отличились бойцы и командиры. Командир 2-й стрелковой роты Семен Краев проявил исключительный героизм. Но если на этом эпизоде остановиться, то будет очень длинно. Командир батальона младший лейтенант Исламкулов проявил исключительную стойкость, силу воли, ум, тактическую гибкость.

Следует упомянуть и о Жукове. Звонит однажды во время боя по телефону:

Снова звонок:

Затем звонит Исламкулов:

Знаю, конечно, что нелегко. Я сказал, что приказ, данный в начале, остается в силе: не оставлять позиции. Проходит некоторое время, опять звонит Жуков:

Я говорю:

Тут мой Петр Васильевич возмутился:

Через 15 минут звонит Ветхов:

Я говорю:

Звонит Исламкулов:

Я говорю:

Я послал этих двух капитанов на такие должности по внутреннему побуждению, и на этой почве у меня случился целый скандал с моим комиссаром. Но я в это время лежал беспомощный. Комиссар послал туда парторга, и этот приказ не был доведен; они создали там целый военный совет, о котором я не знал. Там начали подбивать Исламкулова. Положение, конечно, было трудное, безусловно, тяжелое, слов нет; так ему начали говорить, что «Момыш-улы не очень-то верит нам, ты ему позвони и скажи, что ведь с этими людьми нельзя обороняться».

Потом заходит Логвиненко и говорит:

Это был намек на меня.

Я понимаю Жукова — мой приказ ему кажется оскорбительным. Но с его стороны было несправедливо требовать раненому человеку идти туда.

Исламкулов не дает мне покоя:

Я чувствую из его слов, что у него тоже есть желание отойти. Я ему говорю:

Описание этого боя находится в архиве, написано на казахском языке через неделю после боя.

Через полчаса он звонит:

Через пять минут опять звонит:

Он собрал эти 45 человек и повел их в контратаку. Его удерживали, но он не согласился. Ему приписывали пьянство, но немцев они все-таки побили (пропуск). Положение было восстановлено. После этой удачной атаки Исламкулова мы себя почувствовали более или менее благополучно. Вечер. Вызываю Пшеничного, начальника обозновещевого снабжения, Алипсатарова, вызвал с передовой Бозжанова и Сулиму и говорю:

По телефону передал: объявить по всему фронту, что каждому солдату будет роздано по бутылке водки и по килограмму колбасы на ужин, разослать связных. Такие вещи быстро доходят. Мои посланные вернулись поздно ночью. И что же выяснилось: у того командира, который говорил, что остался один, мы находим 45 человек, у которого оставалось 7 — находим 70 человек, у Исламкулова находим — 55. Эти цифры вручаю комиссару и говорю:

Оказывается, бойцы-то никуда и не уходили. Комбат просто потерял своих солдат, а на самом деле они воевали, часть солдат действовала из-за укрытия. Слава нашим солдатам! В этом аду комбаты потеряли управление.

После этого я сказал:

Побежали, поставили каждого на свое место, и наутро полк воевал во главе со своими комбатами (пропуск). 8 декабря 1941 года во взаимодействии с другими частями, которые действовали на правом и левом флангах 8- й гвардейской дивизии, имея 1073-й полк в центре, 1077-й — слева, 1075-й — справа, мы переходим в контрнаступление и после сильной четырехчасовой артиллерийской подготовки выбиваем немцев со станции и деревни Крюково, 120-17 захватываем много трофеев. Только на участке 1073-го полка было захвачено 18 танков. Дальше преследуем противника до Истры; Истра была сожжена, противник, отходя, давал арьергардные бои, очень густо минируя дорогу. Мы подошли к Истре, противник перешел на ту сторону реки. Подоспели другие части, которые стали преследовать противника до Волоколамска. Оттуда мы повернули назад, на станцию Нахабино, на переформирование. Меня назначили командиром 1075-го полка, который я принял от майора Старикова. Командовал этим полком всего три дня, потому что меня вызвали в дивизию, к генералу Ревякину. Тут же был и Егоров. Начали говорить разные вещи. Егоров говорит, что я человек хороший, командир хороший, но как военный еще молод. Ну, думаю, молод так молод. И вот вижу, чего-то они мнутся, ничего не говорят. Стоял я, стоял. Потом Ревякин начинает говорить:

Я отвечаю:

И вот я с должности командира полка во время боя был во время отдыха переведен на должность заместителя командира полка (пропуск).

Хотел сделать выводы по этим операциям, но времени мало.

Несколько слов о комиссаре полка Логвиненко. Я на него здесь и обрушивался, и хвалил, кажется. В нем было сочетание большого ума с большой дурью. Одним словом, берите все положительные черты человека в сочетании с отрицательными. Он далеко пошел бы, пользовался большой любовью всех, он был хорошим организатором, но слишком выставлял свое «я». Среди большого коллектива становится очень ревнивым, старается выставлять себя, он ненасытно честолюбив. У него много боевых заслуг, храбр. Награжден, но его портило это самое «я» — выпячивание себя. Это определенно портило его. Мы с ним прошли много боев, работали хорошо, часто обоюдно избегая споров и трений наших характеров... Кратко характеризуя его, можно сказать, что природа нашла возможным сочетать в его характере доброту со злом, честность с коварством, властолюбием, себялюбием, манией величия и карьеризмом, правдивость с ложной клеветой, откровенность с лицемерием — одним словом, большой человек с немаленькой глупостью. Я с удовольствием вспоминаю наши славные боевые дела и отвожу своему комиссару почетное место. Я написал ему письмо такого содержания еще на фронте, поэтому позволю себе так говорить здесь. Старо-Русский — Холмский коридор. Командование дивизией принимает генерал-майор Чистяков Иван Михайлович. Солдат гражданской войны, из первой плеяды красных командиров. По характеру — простой и задушевный человек. Командир с большим опытом и незаурядным талантом. Горяч, но всегда разумен. Общая обстановка: Старая Русса, Холм, Демьянское, Охва, Торопец. На севере — станция Лычково. Железная дорога, идущая на Лычково, была занята немцами и выбыла из строя еще в сентябре. Идея главного командования была такова: удар с севера, южнее озера Ильмень, наносит одна группа. Другая группа — удар с востока Калининским фронтом общим направлением Торопец-Холм, соединить два фронта — Северо-Западный и Калининский в районе Холма, оставляя Демьянскую группировку противника, так называемую 16-ю армию, в окружении. Замысел главного командования был таков (показ рисунком). Нарисуем эту пику и разберем ее по частям. Это называется древко, это наконечник, это острие, у штыков называется лезвие. Пикой был 2-й гвардейский корпус под командованием генерал-майора Лютикова, куда входит 8-я гвардейская дивизия под командованием генерала Чистякова Ивана Михайловича. Дальше Калининский фронт генерал-лейтенанта Пуркаева, впоследствии генерал-полковника. Удар с севера было намечено нанести этой пикой, то есть 2-м гвардейским корпусом. Во второй корпус входили 8-я гвардейская дивизия и несколько бригад, в том числе две казахстанские как 26 и 75. Впоследствии они стали гвардейскими дивизиями. Вот этот самый наконечник по-военному называется авангардом. В корпусе наконечником стала 8-я гвардейская дивизия. Дальше, острием наконечника — 1073-й полк дивизии, ныне 19-й гвардейский стрелковый Талгарский полк. Итак, я вам постарался доложить роль действующих частей. Хорошо, вот я черчу (чертит на доске) в районе Красиково (пропуск). Преодолев более 200 километров марша в пешем порядке, в суровых условиях севера, имея новое пополнение из южан, дивизия прорывает фронт в районе Сергиево-Прага, затем по глубокой снежной целине, в дремучих лесах Калининской и Ленинградской областей, с боями совершает марш по глубоким тылам противника на 230 километров. Фронт противника прорван. Дивизия идет вперед с боями, имея задачей соединить Калининский фронт с Северо-Западным, оставляя в окружении Демьянскую группировку врага— 16-ю немецкую армию. В момент прорыва фронта командир 1075-го полка полковник Капров заболел. 1077-м полком командует полковник Шехтман. Командование 1075-м полком принимаю я в звании капитана. 1073-м полком командовал подполковник Иванов.

Остановлюсь на двух-трех характерных боях, и на этом закончим. Вам знакома в общих чертах психология обороны. Этот бой — совершенно другой бой, то есть бой наступательный; климатические, природные условия, общая атмосфера — совершенно иные, чем под Москвой. И характер, и время, и психология боя — совершенно другие. Там мы отступали, здесь — наступаем. Первый бой, тем более для наступающих,— самый опасный. Если наступающий выиграет первый бой, это окажет огромное влияние на последующие бои. Так же и проигранный первый бой будет иметь свои последствия. Отступивших в первом бою труднее второй раз посылать в атаку «Жасқанып қалған солдатты алға бастыру қиын». Из Казахстана мы получили молодое пополнение, не имеющее достаточного солдатского опыта, и когда формировалось подразделение, у меня была большая внутренняя тревога. Во-первых, они были слишком молоды, мешковаты, да еще одели их в эти ушанки разного покроя, разного меха, внешний вид — неприглядный, не боевой. Конечно, молодость — это очень хорошее время для человека, но в молодости люди настолько пылки, что могут проявить моментальную храбрость и моментальную трусость. Мне казалось, что эти мешковатые молодые люди в ушанках, не имея солдатского опыта, да еще при особом характере немецкой обороны, при первом выстреле разбегутся, как пуганные телята (пропуск). Ведя полк в наступление, я выдвинулся в головную роту из батальона Гундиловича. Почему я шел в головной роте? Хотел во что бы то ни стало выиграть первый бой. Такую я себе поставил задачу. Первый бой был в деревне Ново-Свинухово 6 февраля 1942 года. Мы подошли к Ново-Свинухово, имея взвод минометчиков под командованием капитана Рассохина. На волокушах мы тащили за собой восемь минометов. Когда подошли к деревне, я приказал капитану Рассохину все восемь минометов поставить рядом. Подготовили минометы с таким расчетом, чтобы ударить по одной окраине, по центру деревни и по другой окраине. В домах и окопах мины наносят очень малое поражение. Для наступающих частей важен психологический момент огня: и для противника, и особенно для наших новичков. Очень велик зрительный эффект от массы столбов разрывов. Когда в момент наступления рвутся наши снаряды, поднимая черные столбы дыма, у наступающих поднимается настроение. А если артиллерия молчит, у них падает дух. Тут надо было создать для моего молодняка настроение, поднять их дух, требовался большой огонь, сильный грохот орудий. Этим и было продиктовано нарушение устава и особая расстановка минометов на нужных интервалах.

Командую:

Восемь бойцов заряжают восемь минометов и одновременно производят восемь выстрелов, одновременно происходит восемь взрывов. Это было на рассвете. Немцы еще спали.

Происходит 48 взрывов. Эффект получился потрясающим. Когда летят и воют сразу восемь мин, получается сильный звуковой эффект, когда они рвутся, происходит огромный залп. В обход идет взвод роты автоматчиков политрука Малика Габдуллина. Два часа боя, деревня за нами, захвачено 85 автомашин с продуктами и боеприпасами, убито 80 немцев, взято 25 пленных. Первый бой был удачным. Но здесь с молодым пополнением произошел один казус, которого не позволили бы себе мои бойцы под Москвой. Произошел «животный» момент. Мы шли полуголодные, стоял холод. Под крышей не были недели полторы. У всех носы, щеки обморожены, а тут на взятых немецких машинах оказались конфеты, водка и другие продукты. И, конечно, бойцы набросились на все это, хотя деревня еще не была взята целиком; взяли только половину. Я иду, вижу — мои бойцы около машин, одни раскупоривают бутылки, другие уже закусывают. А ведь, воспользовавшись этим моментом, немцы могут контратаковать, и тогда все пропало. Я иду, кричу «вперед!», а они продолжают возиться в машинах. У одной машины сгруппировались бойцы, побросали лыжи и занялись конфетами. Только подошел, раздался взрыв, убило сразу 12 бойцов. Я рассердился, схватил лыжные палки и стучу по головам. Потом бегу, кричу: вперед! Вперед! Видят, что командир полка идет, и бегут. Подошел капитан Якубенко, командир роты автоматчиков. Я говорю:

Он побежал и, вместо того чтобы немедленно дать распоряжение, стал растолковывать и обсуждать. Но разве можно обсуждать в такой обстановке? Тут необходимо физическое воздействие на этих обезумевших «трофейщиков».

Я подошел и трах его по голове:

Может быть, кто-либо, в будущем читая стенограмму, скажет, какой это самодур. Но сами встаньте на мое место, разгоните эту группу и спасите их от такой глупой смерти, как погибли эти 12 человек! «Битье» было побуждено прямой необходимостью. Конечно, невежливо бить по голове, но иначе нельзя было поступить. Время требовало минутного рывка. Понимаю, бойцы голодны, но нельзя же из-за конфет погибать, надо взять деревню.

После того, как полностью овладели деревней, я собрал бойцов и сказал:

Приказал положить рядом убитых и спросил:

Якубенко я сказал:

Сел верхом и уехал. Им всем стало очень стыдно. (Пропуск).

Вот так был выигран бой в Ново-Свинухово. После этого случая батальон уже не обрушивался на трофеи...

Второй батальон Гундиловича дошел до самого Холма.

Здесь важно провести первый бой, и когда у солдат дух поднят, когда солдат деревню взял, когда он видит, что немцы отступают, тогда он непобедим и уже уверенно идет вперед. (Пропуск, искажено до 20 строк). Бои за Подсепочье, Малые и Большие Горбы, Маврино, Климово, Чернышово (Пропуск. Большой пропуск об Исламкулове). Следующими характерными боями я считаю Соколовский и Бородинский бои. (Старая Русса, Демьянск, Холм, и фронт был прорван) (показывает по карте). У немцев есть такая тактика — удар под корень. (Пропуск). Когда противник прорывает фронт, он пускает вперед основные силы (рисует). Еще раз повторяю, под корень — это излюбленная тактика немцев и является ценным вкладом в военное дело. Правда, эту тактику применяли и раньше, в древности, но название и окончательное оформление этот метод нашел в немецкой практике. Я плохой историк, окончательно утверждать не могу, но как бы то ни было, эта форма маневра от тактики до стратегического замысла является сокровищем. Я по профессии не пропагандист, и зачем скрывать то, что хорошо. В данном случае будем смотреть объективно. На то, что хорошее, будем смотреть реально. Когда мы прорывали фронт, немцы решили проделать такую же штуку, как под Харьковом; совершить удар под корень, дав нам возможность углубиться, и действовать в тылу (пропуск). Здесь такая схема (зарисовка схемы). Достоинство генерала Чистякова заключается в том, что он догадался о намерении немцев. Деревня Соколово обороняется немцами очень упорно, как плацдарм для нанесения контрудара на восток. Деревня Кобылкино тоже обороняется для совершения контрудара, то есть немецкое командование имеет задание пропустить наш корпус — пику, а затем замкнуть в кольцо. Поэтому ведутся бои за Кобылкино на востоке и в Соколово — на западе. 1077-й полк до этого не вводился в бой, но сейчас по решению генерала Чистякова вводится в бой, и перед ним ставится задача овладеть деревней Соколово. В характере подполковника Шехтмана была однобокость, слишком уж осторожный человек. Я считаю, что в командире осторожность и решительность должны сочетаться. У него же преобладала осторожность, эгоистичность. Он пустил все три батальона в бой, но к этому времени 1073-й полк вступил в бой, оставляя Соколово в стороне. На этом Соколовском направлении мы бились трое суток. Вызывает меня генерал Чистяков. В это время батальон Гундиловича и батальон старшего лейтенанта Клименко находились в 15 километрах. Артиллерия полка там же. Почему Соколовская группировка так долго задержалась? Потому что немец подбрасывал подкрепление и боеприпасы, питание. Для того, чтобы взять Соколово, нужно перерезать артерию, по которой все это доставлялось, и генерал подумал, что пути снабжения немцев пойдут через деревню Трошково. 1075-му полку ставится задача выйти северо-западнее Соколова и овладеть деревней Трошково к 8 часам утра. Генерал Чистяков очень веселый человек и не лишен природного такта. Выпили мы с ним по 100 грамм водки после того, "как он мне поставил задачу, и говорит:

Я дал штабу задание организовать разведку, и полк в полтора батальона двинулся. От деревни Маврино до Соколово сплошь открытые места. Смотрю, пять немецких самолетов появились над нами. А полк совершает марш. Тут произошел один памятный эпизод: мы с Мухамедьяровым задержались. Батальон идет, глубокий снег, можно продвигаться только гуськом. Вижу, на этом открытом месте полк почему-то остановился. В районе Маврино кружит самолет и бросает бомбы. Это было часов в 12, немцы могли перекрошить весь полк. Спешу, обгоняю полк. В чем дело? Оказывается, минное поле. Когда я дал приказ начальнику штаба организовать всестороннюю разведку, он должен был привлечь к этому квалифицированных людей: саперов, артиллеристов. Да, говорит, товарищ командир, но мы ничего не могли сделать, не было саперов. Вызываю начштаба. Почему в составе разведки не было саперов? Он отвечает, что опасно посылать саперов без миноискателей, а миноискателей не дал начинженерной службы. Я вызываю начинженерной службы, он ссылается на Данилова, тот на начальника штаба. Одним словом, никто не виноват, а над бойцами нависла реальная опасность — прилетит самолет и перестреляет весь полк.

За то, что не организовали инженерную разведку (пропуск) …

Я сказал:

Я ему объяснил, что они не организовали разведку (пропуск)... причин, почему мина не взорвалась. Оказывается, мороз сковал, сверху получился большой слой льда. Штаб — это большое дело. У меня случайно сохранился один рапорт на имя генерала Панфилова. Привожу его текст. «Я как бывший штабной работник и ныне командир батальона после этих боев, как никогда, понял значение замечания гениального Ф. Энгельса, что «низкая квалификация офицеров ни в чем не отражается так вредно, как на штабной службе». А в минуты досады, когда штаб бросает меня на произвол судьбы, жизнь мне диктует, что комплектовать штаб из неподготовленных, невежественных в штабной службе командиров хуже, чем его отсутствие. Если вы находите мои слова дерзостью, я готов нести любую ответственность за свои слова». Это было написано в первых числах ноября 1941 года. Но Панфилов меня за это не поругал. Штаб — это основа, он может натворить такое, что погибнут все, поэтому вам, может быть, покажется слишком жестоким мое обращение с штабными офицерами, но иначе нельзя было. Раз штаб недобросовестно выполнил свои обязанности, а войскам нужно было пройти, пришлось пойти на такой шаг. Сосредоточились в лесу северо-западнее Соколово. Существует такой военный термин — рекогносцировка. Какую цель она преследует? Изучив местность по карте, командир должен лично выйти на место будущих действий, изучить его характер, расположение противника и потом только принять решение, с какой стороны ударить, какой маневр применить при ведении боя. У батальонов, кроме винтовок и автоматов, ничего не было. Артиллерия отстала. Вышли мы на рекогносцировку, собрал я всех командиров, и на местности оказалось совсем не то, что наметили раньше на карте. От Старой Руссы на Холм идет большак, дальше — деревня Бородино. От большака дороги ответвляются надеревни Соколово, Трошково и две небольшие деревни. Если мы возьмем Трошково, то оставим деревню Соколово без продуктов питания. Тут был основной большак и две рокады. Будет ли выполнена задача, если по приказу возьмем Трошково? По существу, задача выполнена не будет. Пусть даже нам удастся взять его с маленькими потерями, но что из этого выйдет? Противник откроет огонь из этих деревень. В каком положении очутится полк? Он окажется в огневом мешке. Если не сегодня, то завтра он погибнет. Но за что погибать? Мы облегчим положение дерущимся за Соколово? Ничего подобного. В распоряжении немцев две дороги. Значит, все потери, которые мы понесем, не принесут нам никакой пользы. Здесь, как оказывается, сосредоточена целая немецкая группа, предназначенная для удара под корень,— части эсэсовской дивизии «Мертвая голова»... Я уже говорил, что командир должен быть творческим человеком. Ведь прежде чем принять решение, нужно его хорошо продумать. Есть тысячи вариантов, и все они требуют осмысления. Представьте положение командира, находящегося на рекогносцировке и принимающего решение. Если говорить по-казахски, то «Тәуекелге бел байлап». Когда командир приходит к какому-нибудь определенному решению и говорит «вот так», с его плеч сваливается тысяча тяжестей в том случае, если это решение обдуманное. Но если он так сказал, не обдумав и не взвесив, последствия могут быть очень печальные. Что делать? Занять формально Трошково, положить полк и бесславно погибнуть... «Жығылсаң нардан жығыл». «Если падать,— говорят,— то лучше с 7-го этажа, а не с первого — не разобьешься»... И вот тысяча вариантов решений. Сущность задачи заключается в том, чтобы лишить Соколово питания, путей снабжения, нужно пересечь все дороги, тогда Соколово не будет иметь питания. Но чем брать? Для артподготовки нет артиллерии: кроме винтовок и автоматов нет ничего. Что делать? Опять встает вопрос — чем брать, каким способом? Помните, я говорил о приказе, в котором есть пункт: «методы и способы». Чем брать? Огнем? Его нет. Напрашивается вывод - брать «басмаческим» методом, то есть застать противника врасплох и бить его в спину. Как говорится, «пан или пропал». Принимается такое решение: захватить все шесть дорог и все шесть населенных пунктов, а не захватить — так ни одной. Решено захватить, и захватить все до одного. В военной терминологии существует термин «ключ», «стержень» или, по-казахски, «тіреу, бақан» — казахские юрты держатся на «бақане»,— подпорке, если убрать ее, то юрта падает при буре. Любой дом держится на столбах, если снять столб, опору — он развалится. Имеется такой важный опорный пункт и у противника, который командир должен найти и свалить. Если свалить опорный пункт противника, то все остальное свалится сравнительно легко. Но где же ключ? Искать надо. Все шесть дорог сходятся в Бородино, стало быть... тіреу, стержень, ключ обороны — Бородино! Захватом Бородино нарушится стойкость, нарушится основа боевого порядка противника, захватом же других деревень стойкость не нарушится. Вот тут и дается много поводов вашему воображению. Есть еще внутренняя борьба командира, страх командования, который он испытывает еще тогда, когда идет бой ума с умом. Ведь если бы это все было связано лично с тобой — то полбеды, но таких, как я, много. А тут от моего слова и решения зависит судьба нескольких сотен людей, и поэтому очень трудно и тяжело прийти к какому-то выводу. Вот почему нужно детально понимать психологические моменты решения командира. Итак, во время рекогносцировки принимается решение на «пан или пропал». Командирам батальонов дается следующий приказ: одновременно и внезапно ночью совершить смелый налет на все шесть деревень, стараться не поднимать шума. Полтора батальона полка разбиваются на шесть групп. Во главе каждой группы назначается ответственный командир. Мы находились в лесу. Противник недалеко, нельзя даже громко разговаривать. Нужно, в первую очередь, не дать возможности обнаружить себя. Если хоть один пулемет застрочит, начнется бой, а если он начнется, мы не сможем добиться цели, потому что силы у нас незначительные. Поэтому было принято решение обходить осторожно, ударить с тыла и во фланг, то есть в спину и с боков. Здесь уж любой звук, крик предательски опасны. С этой целью принимается решение комбинировать обход. Во главе одной группы посылается Малик Габдуллин. Он должен ударить, переходя сюда (показывает). Командир его роты Соловьев должен ударить в спину, остальные разбиваются на мелкие группы и нападают с боков. Всем командирам батальонов была поставлена одна общая задача... Для чего же нужен штаб? Для управления. Поэтому его оставляют в отдалении на один-два километра за боевыми порядками. Нужен ли нам штаб здесь? Не нужен, тем более, что в данном случае основой управления является усвоение задачи исполнителями. Поэтому я распустил всех штабных командиров, остался при мне один Николай Митрофанович -ординарец. В два часа ночи мы проснулись, было условлено в четыре часа ночи дать условный сигнал. По сигналу все пошли, я остался один в лесу, а немцы недалеко. Пошел дальше по лесу и заблудился, потерял последнего человека. Думаю: выскочит из-под куста немец и вместо «руки вверх» скажет мне (пропуск). Крикнуть в лесу «Николай Митрофанович!» нельзя. Полк я послал на выполнение задачи: удастся — возьмут, не удастся — все там останутся. Одному мне оставаться в живых, что ли? Пошел и я. В Ленинградской области есть «клунья», там есть печи. Мороз был скрипучий. Я иду, смотрю. Только вышел на другую сторону, слышу короткую очередь: тра-та-та. Это было для меня как бы первое донесение. Немецкий пулеметчик успел сделать только три-четыре выстрела и замолчал. Шүйдеден соқты... Молодец, значит, наш боец крепко его стукнул. С другой стороны раздалась очередь и тоже сразу смолкла. И вот эти два донесения помогли мне преодолеть боязнь, помогли найти полк. Они пошли к деревне. Я подошел к крайним домам, стою, думаю: может быть, тут немцы. Вдруг, смотрю, одна ушанка побежала сюда, другая туда, схватил автомат и перебежал улицу. Я за ним. Сначала слышу выстрелы. Обыкновенно, когда выстрел дается на вольном воздухе, он звонкий, злой, а тут я слышу приглушенные выстрелы. Думаю, в чем дело? Ведь любой старый солдат различит выстрел своей винтовки от немецкой. Различаю и я, слышу, что стреляют наши винтовки-автоматы. Это уже было третьим донесением, которое я получил за эти минуты. Значит, наши работают. Смотрю, наша ушанка ворвалась в дом, я за ним. Вхожу в дом. Вдруг — выстрел в комнате... Там оказался немецкий офицер, которого наш солдат уложил первым выстрелом. В комнате стоял хорошо сервированный стол. С кровати поднимается женщина в нижнем белье, с распущенными волосами, глаза чуть не выходят из орбит. И тут я вспомнил русскую пословицу: «У страха глаза велики». Существует разная ревность. Я эту женщину не знаю, но я приревновал ее к немцу. И понял, что это была... отечественная ревность. Я долгое время не мог объяснить это чувство. Оказывается, ревность бывает трех видов: личная, национальная и отечественная. В такие минуты мысли быстро работают. Я подумал, почему эта женщина так испугалась? Да, в этих краях никогда не видели казахов, привыкли к европейским лицам. А тут открывается дверь, какой-то «монгол» одним выстрелом убивает офицера, с которым она спала, вдруг появляется другой «монгол». Она думает: во сне это все происходит или наяву. Тут мне стало понятно, отчего она так испугалась. Я подошел к ней, закрыл ей лицо одеялом и вышел. (Пропуск).

Вышли. Прислушиваюсь направо, налево... (Пропуск).

Короче говоря, я вышел из дома, поднялся на высотку между Варкловицей и Бородино. Я хотел посмотреть своими глазами, что творится вокруг. До сих пор я не имел никаких донесений, кроме звуковых. Выхожу, смотрю на деревню, там наши ушанки бегают, в другой деревне тоже наши. Стою. Раньше я не любил мороза, но теперь я почувствовал, что морозный воздух самый вкуснейший из всех. Когда я испытал чувство победы, невольно глубоко вздохнул и тогда понял, насколько приятен мороз. Раньше я этого никогда не испытывал. Подошли начальник штаба, Гундилович, с ним Трофимов, хороший был комиссар батальона. Оказывается, у него сердце было неспокойно, когда шли в наступление с одними винтовками и автоматами. Моим решением был недоволен.

Но когда все вышло хорошо, радовался и приветствовал меня, говорил:

Правда, позже, когда некоторые командиры убедились, что решение было правильное, что бой прошел удачно, произошло следующее: (Пропуск).

Отсюда следует, что смелый из смелых тот, кто поднялся первым, его инициатива порождает смелость. Батыр батыр емес — бастаған батыр. Или инициатива — вожак смелости. Это взято мной из опыта Бородинского боя. Все сделано так, как полагается.

И вот опять вашему воображению доверялось командирское, солдатское чувство. Осмотрев местность с высоты, воочию увидел шесть дорог. Хорошо, мы взяли эти дороги, но удержим ли их? Что эти дороги дают нам и противнику?.. (Пропуск). Предположим, противник контратакует одновременно с пяти-шести сторон, не только в пешем строю, но и танками. Что у меня есть против танков? Ничего. Артиллерии нет, противотанковых ружей нет. Тут командир начинает испытывать боязнь контратаки, то есть радость победы омрачается предвидением контратаки, появляется страх того, что все взятое можно мгновенно потерять... Что я должен сделать? Долг мой — спасти дело моих бойцов, совершивших подвиг этой ночью. А они могут быть обречены на гибель, радоваться еще рано. Будет контратаковать немец или нет? Будет, без сомнения. Тут множество дорог и рокадных путей — это является лучшей предпосылкой для решения последующей задачи. Приказываю оседлать дороги, подсчитать жертвы. 800 убитых фрицев, в том числе немецкий полковник (его убили сгоряча). Наши потери — 57 человек. В начале беседы было сказано, что если рубеж не заслуживает внимания, то нечего из-за него терять людей. Как говорил Панфилов: «В корне победы кроется поражение»... И поэтому каждый командир должен рассчитывать свой шаг. Я говорил, что идеал — это выигрыш боя без потерь. Искусство боя — это выигрыш боя с наименьшими потерями. И в этом смысле результат нашего боя был выгодный. Соотношение 800 к 57. Это бой почти близкий к идеалу.

Наступает 10, 11, 12 часов дня.

В 12 часов дня немцы бросились в контратаку. К счастью, была пехота, а не танки. Но атака началась со всех сторон и одновременно. С нашей стороны, видимо, была допущена некоторая беспечность, в результате чего эта контратака явилась для нас неожиданной. В это время я находился в сарае, стоял со мной и заместитель начальника политотдела Гусев. Смотрю, немец идет, море огня, голову невозможно поднять, а наши не стреляют. Подошли на 400 метров — не стреляют, на 300 метров — не стреляют, вот уже 250 метров... гоже не стреляют. Представляете себе наше положение! Вели враг сейчас подойдет, все пропало, все сметет, и то, что было взято — уйдет обратно, да еще с потерями. Как только эта мысль пришла в голову, я собрался ее высказать Гусеву, но, смотрю, он падает. Оказалось, что в сарае были большие щели, и в него угодила пуля. Подхожу к нему, смотрю — льет кровь изо рта. Он говорит, что ранен в грудь. А я думал, что пуля пролетела через позвоночник. Оказывается, когда он падал, прикусил себе в кровь губу, и кровь изо рта не была связана с раной. В эти несколько секунд, когда немцы шли самым наглым образом, в полный рост, я испытал чувство, будто нахожусь на самом острие лезвия... Вдруг, смотрю, стоит возле нас офицер. Спрашиваю, что ты здесь делаешь, беги туда. Бери взвод — и в контратаку. Потом думаю: дойдет или не дойдет. Кругом море огня, убьет какая-нибудь шальная пуля. А наша рота, расположившаяся в окопах, до сих пор не стреляет. Ни один немец не падает. Что такое? В это время, когда немцев от нашей роты отделяло 100 метров, встает сбоку ушанка во весь рост, держа впереди автомат, и кричит «ура!». Оказалось, это был Тулеген Тохтаров. Возмущенный поведением роты, он закричал своим четырем товарищам: «Давай, пошли!» Пошли за ним пять человек с криком «ура!», за ними еще пять, еще — вся рота, и немчура откатилась назад. Спрашивается, я, командир полка, в этом бою управлял боем? Нет. Я был бессильным человеком, штаба под рукой не было. (Пропуск). Я смущался и считал, что положение у нас пропащее. Кто спас положение полка: командир или эти 10 отважных, возглавляемые двумя отважнейшими? И дело здесь даже не в том, что они убили 100 фрицев, а в том, что они спасли положение. А момент был самый опасный. Но смельчаки сделали отважный шаг, и положение было спасено. Кто толкнул, кто побудил на сопротивление всех уцелевших? Он. Поэтому, может быть, заслуга руководителя боя заключается в том, что бойцы воспитаны в таком духе... Во второй стадии операции, во время этой контратаки не только я, весь полк и вся дивизия были обязаны этим 10 смельчакам. Это потом уже заработали и пулеметы, и автоматы, и винтовки, и все прочее. Вот тут-то и надо различать героизм. В этом заключается героизм Тохтарова, Габдуллина и других, в их инициативе. Подвожу итоги. Нужно уметь рассчитывать, не гоняться за цифрами, а решать задачу боя. Надо описать бой так, как было на самом деле. (Пропуск). В результате Бородинского боя нами уничтожено 1200 немцев, наши потери — 157 человек. Замысел немецкого командования — ударить под корень — был разбит, как говорится, в пух и прах. Командование дало публичную оценку Бородинским боям, и я, как командир этой группы, был награжден орденом Красного Знамени.

Дальше рассказывать не буду.

Я закончил первый период. Будем надеяться, что мы как-нибудь еще встретимся, и я буду иметь честь доложить вам о последующем. Разрешите на этом закончить и поставить точку. В нашем плане был итоговый день. Я намеревался один день посвятить вопросам, которые вы будете задавать мне, но, к сожалению, временем не располагаем. Сейчас добавлю только о том, что 1075-й полк, преследуя противника, доходит до Большое Шелудково и сворачивает на Старо-Русский большак. 11 февраля 1942 года ведет бой за районный центр Поддарье. 1073-полк овладевает рядом населенных пунктов: Соколово, Малое Лесово, Каменка и другими. 17 февраля 1942 года ведет бой за Шапково-Кокачево с 1-3-5 авиа-наземными полками противника. В этом же районе происходит соединение Калининского фронта с Северо-Западным. Дальше 1077-й полк ведет бои за Болышево, 1073-й полк — за Сутоки, Мозыри, 1075-й полк — за Труховку, 75-я морская бригада через Орехово, Чекуново прорезает большак Холм-Локня. Как немцы, так и наши переходят к обороне большака на Холм западнее. 90 дней продолжаются упорные бои...

* * * Я не писатель и, вероятно, никогда им не буду, не научный работник и никогда им не буду. Я вам сначала доложил, что вся работа, которую я провожу и о которой имел честь доложить вам, есть мой солдатский долг перед памятью погибших и пострадавших товарищей. Мне диктует память в порядке свидетельских показаний такой разумной аудитории, как вы, рассказать все, что я видел, этим самым оставить след о происшедшем. Больше я никаких целей не преследую, ни на что не претендую. Я очень благодарен вам, что вы так внимательно меня слушали, и должен принести извинения за некоторые резкости, которые я позволил себе. Но, опять таки, эта резкость была вызвана, по моему мнению, происшедшим здесь. Я не мог доверять широкой публике такой материал и поэтому благодарен тов. Сатпаеву, который пригласил вас. Для широкой аудитории у меня будет несколько иной материал. Вы приглашены сюда, чтобы принять участие в последующей работе. Над этим материалом надо работать, не для меня работать, а за сотни тысяч бойцов, которые еще сражаются сейчас на фронте. Нужно работать для опыта поколений. Я не утверждаю, что все сказанное мною правильно, там, возможно, и есть много неправильностей. Я не утверждаю, что высказанное мною соответствует точным цифрам, датам, могут быть некоторые отступления, но я честно высказал спою точку зрения, и поэтому то, что сказано мною, никого ни к чему не обязывает. Все сказанное в отношении моего полка — правильно. Главный полковник этого полка — я! Авторские права за все сказанное я оставляю за собой, не с точки зрения издания, с точки зрения архивного материала. Беседа была проведена в соответствии с желанием президента аудитории, с учетом круга интересов присутствующих. Эти обстоятельства наложили свой отпечаток на всю беседу: 1. Было потрачено много времени на общую часть (на теорию вопросов) с частыми повторами некоторых положений, трактовок, элементарных понятий, быть может, на излишние комментарии и разъяснения, что в обычной обстановке (в военной аудитории) не требовало бы такой расплывчатости и поучений. 2. Читалось довольно много отрывков из рукописей, объявлялись письма — с одной стороны, как иллюстрация некоторых положений, с другой — как документы, выражающие мое личное отношение к этим вопросам. 3. Полно упреков, даже негодования, отдельным неполадкам между людьми фронта и тыла, между читателем и писателем (работники искусства) в резких выражениях. Насколько они по форме раздраженно-злые, по содержанию же, они, с моей точки зрения, настолько же справедливы и благожелательны. Я далек от мысли злорадствовать над чьими бы то ни было ошибками и неудачами, я только выразил боль за недостатки, которые и стали основной причиной желчности моих выражений. 4. Я также не пощадил некоторых моих товарищей-фронтовиков, старался не щадить и себя, исходя из обстановки суровой действительности и желая избегать фронтового бахвальства, зазнайства, что, мол, фронтовики — орлы, герои, люди без сучка и задоринки, что им не присущи слабости, недостатки, и все у нас гладко. Это было бы вредной ложью, злоупотреблением чувством фронтового эгоизма, никчемной фронтовой дипломатией. 5. Тем не менее, я не нарушил рамки солдатской солидарности с моими товарищами — личность солдата и командира, их боевой облик в беседе занимает добрую половину времени и вашего внимания. Я старался как можно полнее представить их вам. 6. Образ генерала Панфилова явился центром внимания, стержневым вопросом всей беседы. Насколько он удался, не знаю, но я искренно и честно приложил все свои способности, чтобы справедливо почтить память Ивана Васильевича. 7. Все, что говорилось на фоне общей обстановки (далеко не полной), на фоне боевой обстановки на участке дивизии (тоже далеко не полной), было продиктовано моим пониманием происходившего с того узкого участка, в котором я находился. Поэтому я старался избегать больших обобщений и выводов. 8. Боевые эпизоды в беседе нашли некоторые малые обобщения, но часто комкались за ограниченностью времени, нежеланием злоупотреблять вашим вниманием, иногда я отделывался ссылкой на будущие повести Бека, как на первоисточник, хотя я понимал, что это далеко не то, и что восприятие людьми материала не идентично, и Бек, не желая этого сам, может обидеть любого из нас... 9. Во всей беседе красной нитью прошло мое личное отношение ко всему и всем не с целью выпячивания своего «я», а в порядке свидетельства и личных показаний о происшедшем. Я не нашел другого способа засвидетельствования как посредством моего собственного почерка и печати моей, название которому в человеческой лексике — «я». Я считал недостойным придерживаться той ложной скромности, которая заставляет оглядываться по сторонам и назад, мешает в искренности, в самоотдаче, запруживая темперамент... Я предпочел возможные ошибки простой искренности выгодам заумного лицемерия. Мне кажется, что я вправе от вас требовать учесть и эти особенности нашей беседы как здесь, в этом зале, так и в дальнейшей нашей работе. «Жаманның қолына бергенше, жақсының жолына таста». Чем дать (вручать) в руки недостойному (не знающему цену), я лучше брошу это на тропу, по которой пройдет достойный. Я кончил. Я бросаю. Будет ли судьбе или Богу угодно мое возвращение сюда после войны — не знаю. Поэтому я должен поставить некоторые предварительные условия (эти условия в окончательной редакции я намерен представить в письменном виде через два-три дня): 1. Стенограмму своей беседы полностью оставляю в распоряжении Председателя Президиума Казахского филиала Академии наук тов. Сатпаева. 2. Стенограмма беседы хранится в Казахском филиале Академии наук, и интересующиеся товарищи могут пользоваться с его ведома и разрешения, то есть исследователи (писатели, деятели искусств, кинематографии и представители науки). 3. Категорически запрещаю снимать копии со стенограммы и других оставляемых рукописей без моего разрешения. 4. Категорически запрещаю снимать копию с составленной мною карты боевых действий 8-й гвардейской дивизии, оставляемой в Академии наук, без моего разрешения. Карта нуждается в некоторых топографических и других уточнениях. 5. На корректуру и выправку стенограммы у меня нет времени, поэтому я бы желал, чтобы присутствующие товарищи приложили бы к стенограмме свои записи. Таким образом, стенограмму моей беседы, все рукописи и карту оставляю в распоряжении Председателя Президиума Академии наук тов. Сатпаева. 6. При освоении оставленных мною материалов не крохоборничать, не составлять винегретов, а осваивать последовательно, осмысленно изучая по периодам и по другим источникам. Если хотя бы 10 процентов оставленного мною материала пойдут на пользу народа — сансыз тәуба или по-русски — бесчисленное благодарение (слава Аллаху) — я буду этим доволен.

В 1943 году Б. Момыш-улы вернулся с фронта в Алматы на лечение. По пути следования домой восторженные земляки встречали его как национального героя, оказывая ему всяческие почести. В Алматы Б. Момыш-улы впервые встречался с лучшими представителями литературы и искусства, имел с ними доверительные беседы. Наблюдательный М. Ауэзов во время беседы с Б. Момыш-улы безошибочно определил в герое войны человека пытливого ума, самобытного мыслителя, который может рассказать народу правду. И пришел к академику К. Сатпаеву с предложением: «Вернувшийся с фронта Б. Момыш-улы — думающий человек. Его мысли и взгляды на нашу действительность отличаются оригинальностью и новизной... Кто знает, как сложится его дальнейшая судьба, когда он вернется на фронт. Давайте, организуем с ним встречу, поглубже узнаем его, чтобы вникнуть в его взгляды, в его понимание вещей». Президент академии наук охотно принял это предложение. Он подобрал 25 человек из передовых представителей науки и искусства, которым полковник Б. Момыш-улы в течение недели читал лекции. М. Ауэзов детально законспектировал эти лекции в объемистый том с намерением использовать полученный материал для написания произведения о Великой Отечественной войне. «Психология войны» была застенографирована в виде лекции. Объем — два тома. В 1972 году, передавая мне эту рукопись, Б. Момыш-улы наказал:

Здесь собраны записи, которые я вел на войне, а затем и в мирное время. По ходу работы я внес некоторые дополнения и уточнения. Береги. В 1990 г. рукопись была обработана и отредактирована, слегка сокращена и выпущена издательством «Казахстан» отдельной книгой объемом 240 страниц с соответствующим комментарием. В 1996 г. книга была переиздана тем же издательством «Казахстан». Это издание было переведено на казахский язык Мухтаром Казбековым и опубликовано в двухтомном собрании произведений Б. Момыш-улы. Редакционная коллегия сверила подлинник с этими изданиями, восстановила сокращенные места и, сопроводив настоящим комментарием, включила его в 30-томный сборник произведений Б. Момыш-улы.

Мекемтас Мырзахметулы