Трагедия в 4 актах, 7 картинах

Картина первая У подножья холма за аулом Жарылгапа. Вечер. Скала, река, чаща. Слышна тихая песня. Выходят три джигита, впереди, с домброй в руках, Асан.

Н а р ш а. Асан, ты вольный певец, ты — что лебедь на широкой тихой глади: понравилось — плывешь, не понравилось — улетишь. Боюсь, что со своей печалью мы испортим твое настроение. А с а н. Друг мой, не нравится мне понурая голова, как у коня усталого. Тоску я слышу в голосе твоем. Скажи, в чем дело? Н а р ш а. О чем я могу печалиться?! Здоров, молод, родные любят, сам я из многочисленного рода Досан, что большой косяк в табуне. Вот приехал к невесте родного рода. Девушки веселые, шумный той. И все же нет счастья. Вот о чем я печалюсь. О ней моя дума — о Каракоз! А с а н. О Каракоз! Разве есть изъян в ее красоте? Я не знаю джигита, который бы нашел в ней недостатки. Она же для джигита мечта, трон, на который ему не взойти, гурия райского сада. Так в чем же дело? Что ты в ней нашел плохого? Н а р ш а. Да, действительно Каракоз хороша, умна, красива, не только я, но любой из знати, белой кости посчитал бы за счастье обручиться с ней. А с а н. Так чего не хватает тебе? Самое дорогое, что есть в роде Караул, — это Каракоз. Соловей на вершине серебристого тополя — это Каракоз. Ты же ее избранник. Так что тебе надо, я не пойму.

Н а р ш а. Меня связывает Каракоз своим умом, поведением своим. А с а н. О боже! Родители тебя благословили, скот ты честно отдал за нее. Приехал к ней, как положено, как же она может тебя, такого джигита, жениха, супруга связывать? Н а р ш а. Не буду тебе я многословить. Одно она сказала: "Не поймешь душу мою, не меня будешь обнимать, а скот, который ты отдал за меня".

А с а н и М а т а й. Что это она говорит? Что это значит?

Н а р ш а. И правда, какая невеста так может сказать? А вот Каракоз это сказала.

А с а н. А ты заставь ее замолчать, пусть не показывает свой характер. Н а р ш а. Силой? Разве за тем я приехал, чтобы свою же невесту насильно располагать к себе? М а т а й. Предки наши так делали, да нам наказали. Я совсем не пойму тебя, дорогой мой. Надо наказать и направить ее на должный путь. Н а р ш а. Конечно, проще всего пригрозить кнутом, например. Но Каракоз обезоруживает меня.

А с а н. Да как же так?!

Н а р ш а. Она так нежна, тонка и изящна, что меня больше всего угнетает... она не скажет резкого слова. Тиха, мягка, и каждое слово ее на вес золота. Ни одна женщина не учтива, как она. Однако такая хорошая, но она чужая для меня. Думаю, не ошибусь — у нее есть близкий человек, — вот отчего печально мне. Зачем жить, если берешь любимую, и ты не единственный у нее? Как мне радоваться такому жениховскому состоянию? А с а н. Да кто здесь может с тобой соперничать? Где быть такому? Скажи мне!

Н а р ш а. Не знаю — кто он, из какого рода, он счастливый соперник, враг мой есть. А с а н. Есть здесь молодой сал, широко известный вокруг Сырым. Он пламенный акын, щеголь, хоть в своем ауле его и называют повесой, но для красавиц он волшебник.

М а т а й. Причем Сырым? Он же из рода Осер?

А с а н (перебивая Матая). И правда, неуместно говорить о Сырыме, он приходится девушке дальним родственником. Интересно, на каком колене они сходятся? Как будто и не очень близкая родня. М а т а й. На каком бы колене они ни сходились, люди из аула Осер друг на друге еще не женились.

Н а р ш а. Да, они дружны, что кони в одном косяке среди табуна. А с а н. Да. Они не могут жениться до седьмого колена. В таком спесивом ауле за седьмое колено не станут свататься. Однако (призадумавшись) здесь, в этом округе, для Каракоз, кроме Сырыма, и ровни нет. Коли сокол не стал вороной, а скакун клячей, то на вершину такого тополя, как любовь Каракоз, некому здесь взлететь. А впрочем, ничего не пойму...

М а т а й. Нет оснований подозревать Сырыма, это кто- то другой. Н а р ш а. Я его и не подозреваю. Однако же, если вы мне действительно друзья, то я прошу найти и назвать того, кто наносит мне такую рану. И зачем судьба меня свела с Каракоз? Почему так свела меня?! Лучше умереть, чем ходить под тяжестью такого горя. А с а н. Найдется, куда бы ни прятался, тот враг. Только ты не выдавай себя. Духи предков поддержат нас и подавят недруга (уходя). (Появляются на сцене роскошно одетые девушки и молодая женщина. На плечах у них тонкие халаты из черного шелка, — это Каракоз и Акбала.) А к б а л а. Тебя ведь не постичь, не знаю, как и сказать людям, что ты не любишь Наршу. Уж как ни одаривали нас здешние джигиты, чтобы хотя бы одно доброе слово от тебя взять, и никого даже к ногам не подпускала. Когда же это началось? Кто тебя свел с пути истинного, скажи хоть... К а р а к о з. Не скажу. Сама здесь увидишь сегодня, а началось это совсем недавно... Только неделя прошла, как мы под покровом ночи признались друг другу. (Пауза.) Только два раза виделись с тех пор, и не минутная прихоть и пустая страсть свели нас, — вот единственная правда, которую я скажу тебе.

А к б а л а. Ну назови, кто он.

К а р а к о з. Сегодня ты выполняешь мою единственную и последнюю к тебе, моей золовке, просьбу — просьбу на всю жизнь, перед моим отъездом в чужой аул. Акбала (приостановившись). Ты с детства, моя Козжаксым4, была какой-то иной, всегда меня уговоришь...

Ойбай. Молда-джигит6 идет. Подозревают нас, что ли? Смотри, чтобы не выследили. Боюсь, что пришли следить.

К а р а к о з. Потерпи. Они плохого не сделают. Сырым не враг наш. А к б а л а. Что? Он тоже знает?! Да он же такой забияка, как начнет задирать! (Салы подходят к ним. Все щегольски одеты. Каракоз идет навстречу Сырыму.)

К а р а к о з. Сырым... Сердце мое! (Сырым раскрывает объятия.) С ы р ы м. Свет жизни моей! Звезда во тьме ночей печали моих! Соловей мой в клетке! Подойди ко мне, моя милая. (Обнимаются.)

(Салы, одобрительно улыбаясь, играют на домбрах.) А к б а л а. Козжаксым, что это такое? Шутишь или правда? Думала, где издалека нашла такого, что его, по всему, впервые увидела, что ли? С ы р ы м. Акбала, родная, что хочешь бери за вину мою, только не упрекай. Она — Каракоз, я — Сырым. У Каракоз нет лучшего любимого, чем Сырым. И кто ей ровня, кроме меня? Я выплакал свою любовь. К а р а к о з. Женеше Акбала... Если бы я не любила Сырыма, разве бы я сказала, что я одинока? Разве я обратилась бы к тебе за помощью? А к б а л а (опуская глаза). Не знаю, дорогая моя... Ведь бабушка твоя прокляла его.

С ы р ы м (обращаясь к Каракоз). И Акбала, милая моя, стала нашей. Ты теперь не одна. А ну, друзья мои, где песня Каракоз? (Акбала остается внизу. Сырым и Каракоз, обнявшись, всходят на скалу.)

С ы р ы м (обращаясь к Каракоз). Вот мы и приблизились к тому моменту, когда разлучимся навеки. Что со мной тогда будет? К а р а к о з. Ах, мой Сырым7, сердечная тайна моя. Злая судьба делает меня чужой тебе. С ы р ы м (встрепенувшись). Что ты сказала, Каракоз? Ты пришла проститься со мной? Ты хочешь сказать, что настала пора разлуки?

К а р а к о з. Может быть, пришла сгореть вместе. От какого огня пощадили нас? С ы р ы м. Ты и сама к тому склоняешься, к покорности, и еще одним огнем больше на мою душу?

К а р а к о з. Родной мой Сырым, ревность твоя детская.

С ы р ы м. Да, я ревную. Мне ничего не жалко — ни земли, ни скота, пропади все пропадом, ничего не жалко. Но тебя ревную ко всему — к земле, к солнцу, миру, хочу быть защитой тебе, хочу, чтобы ты была под моим крылом. Не хочу, чтобы кто-то на тебя смотрел кроме меня. Моя ревность — это сегодняшний мой бог. Что ты сказала? Ты хочешь сказать, что Нарша, который собирается разлучить меня с тобой, ни в чем не виновен? К а р а к о з. Да, если правду сказать, я не нахожу ничего, чтобы его обвинить. С ы р ы м. Что ты сказала, Каракоз? Ты понимаешь, на какие муки обрекаешь меня? Лучше воткни мне в сердце вот этот нож. К а р а к о з. Не говори так, друг мой... Единственное, что я выбрала от жизни, это ты. Что бы я ни испытала, какие муки и горести я бы ни пережила, на дне сердца моего останется самое дорогое и светлое, оно будет солнцем внутри меня, неугасимым светом моим. В муках и печалях моих свет будет утешением моим. Это только ты и только ты! Но еще раз скажу, что винить Наршу я не могу. Если бы он был наглым и нахальным, тогда бы было мне легко, но он меня связывает обхождением, мягкостью, учтивостью. (Оба уходят.) Д у л а т (нагибаясь к Акбале). Дорогая моя, да что я, на луну, что ли, смотрю? (Поет.)

А к б а л а. Заблудился один и молился луне... Так и ты на меня молиться начал, случайно встретив. (Высвобождается из его объятий.) Что, раньше не замечал меня? (Смеется.) (Дулат, Акбала и другие уходят.) С ы р ы м. Я до сих пор только за миражом гонялся. Заря моей жизни занялась, золотое солнце мое взошло только тогда, когда я нашел тебя. Только вчера и только на миг родилось счастье для сердца, блуждавшего в одиночестве. С тех пор ничего я не вижу, кроме тебя. Везде только тебя вижу: и в ауле, и ночью в пустой юрте, и в песнях, и в кюях своих, перед глазами моими только ты! Ты всюду смотришь на меня, вот какая ты ару8 Каракоз! Моя ару, желанная! К а р а к о з. Ах, Сырым. Если бы ты не был таким, разве я была такой горемычной? Все, что ты сказал сейчас, ведь и мои слова, которые я произношу шепотом, храню, как исповедь мою... Видно, на счастье раскрылись мы друг другу лишь вчера! С ы р ы м. Когда я нашел тебя в ночную жуть, в буран, перед пастью грозной опасности, я же сказал, что нашли мы друг друга, чтобы не разлучаться.

К а р а к о з. Разве я о другом так бы переживала?

С ы р ы м. Все выскажи мне. Почему призвала меня? Вчера только опасалась встречи, а сегодня вызвала. К а р а к о з. Соскучилась я, так соскучилась, что решила во что бы то ни стало увидеть тебя. Мучительно мне без тебя до безумия, поэтому и позвала. Думаешь, я что-то придумала?

Д у л а т (обращаясь к Каракоз и Сырыму). Прогремит наша молодость быстро, Дни веселий пройдут без возврата, И что же будет тогда с Каракоз? Яблоко спелое наше завянет. Тебя ждут, дорогая моя, Перестаньте вздыхать и кончайте решеньем!

(Уходят.) К а р а к о з. Мало ли девушек казашек, что были проданы за скот, и уходили из жизни, мыкая горе? И до чего наивна была моя несчастная голова, когда до сих пор ни разу не подумала о том, что я, как и все, буду продана и отдана к чужим. Теперь только почувствовала, когда ударили меня, словно обухом по голове. И вот сейчас, возле тебя, прильнув всем своим существом к тебе, говорю: проклятье, проклятье тому, что называют свадебным весельем, что называют счастьем. С ы р ы м. Разделяю твою печаль, вспугнувшую душу твою. Проклятье, проклятье калыму, бесчестно нажитому добру, опутавшему тебя. Никогда я не прощу тому, кто тебе причинил горе. Никогда я этого не прощу аулу Осер и его старейшинам. Я не в силах больше смотреть на горе твое. Пусть с сегодняшнего дня началась жизнь бродяги неугомонного. К а р а к о з. Нет, мой друг, не говори так. Ты будешь провожать и даже сопровождать меня туда! Иначе я умру не раз. С ы р ы м. Нет, нет! Лучше мне не ехать. Испорчу я все. Ворвется в веселую компанию раненый молодой медведь, плохо будет. Разреши мне остаться. К а р а к о з. Ты не будешь провожать, кто будет утешением мне в слезах моих, кто поддержит горемычную голову мою? Прошу, умоляю тебя. С ы р ы м (думает). Ну пусть, я согласен. Мы приедем. (Целует ее, собираясь уйти.) Ах, милая моя, почему ты родилась в ауле Осер? (Печально опускает голову. Появляются салы. Акбала и Каракоз уходят.)

Д у л а т (Сырыму). Чем она, Каракоз, тебя так расстроила?

С ы р ы м. Каракоз не выдержала. Бог знает, что с нами теперь будет. Но я дал слово, что буду ее сопровождать до аула Досан. Завтра той, будут петь жар-жар. Давайте сделаем так, чтобы гремели степи рода Караул в день отъезда Каракоз. Д у л а т (уверенно). Правильно! Хоть одну пулю пустим в направлении врагов, увозящих Каракоз. Может, кто и упадет из них. Пусть хоть почувствуют, не сидеть же, сложа руки, нам.

Д а в л е т к е л ь д ы. Действительно, что-то уж слишком усмирились мы, как услыхали, что Каракоз уезжает. Давайте подбодримся.

С ы р ы м (кивнув головой). И о том, что сказала она, Безутешно рыдая в бессилии своем. Вот о чем, друзья, вот к чему готовьтесь. (Короткая пауза.) Бороться так бороться! Я от Каракоз не отстану и не хочу терять навек.

Занавес

Картина вторая День тоя. Несколько женщин собрались возле отау — юрты молодых, поставленной особняком.

1-я женщина. Это отау невесты? Чувствую по украшениям.

Вот это длинного Кайнаги байбише делала. Пойдем, посмотрим, что внутри. (Входят в юрту.) 3-я женщина. Говорили, что старшая байбише все, что получила за калым, отдаст в приданое.

2-я ж е н щ и н а. Да что она, с ума сошла? А какая же тогда выгода калыма? 1-я женщина. И правда, ведь говорят же, что этот аул разбогател от продажи девиц.

3-я женщина. И недаром говорят. Не особенно-то приданым разукрасили. 1-я женщина. Говорят, будто не хотели выдавать невесту - в этот раз, мол, не успели подготовиться. Но заметили, что с Каракоз что-то неладное творится, так решили побыстрее ее спровадить.

2-я женщина. А кто, интересно, Каракоз с пути истинного сводит? 1-я ж е н щ и н а. Не знаю, никто не знает, кто ее друг. А доподлинно известно, что она недовольна этим женихом. 3-я женщина. Посмотрим на жениха, эту юрту, видимо, для жар-жар подготовили.

2-я женщина. А кто, интересно, со стороны девушки жар-жар исполнит? 1-я женщина. Вон их сколько, салов, у нас, и Сырым среди них. Посмотрим, что он в этот раз вытворит. При проводах других невест он все пел, что невеста недовольна женихом, и все в этом роде, а посмотрим, сможет ли он так же сказать о Каракоз. 2-я женщина. А что, думаешь, Сырым побоится? До сих пор ни разу не случалось, чтобы он опасался чего-то. (Восхищаясь Сырымом.) Он ведь особенный такой! Не посмотрит, ударит наповал и все...

1-й распорядитель. Эй, бабы, что вы сгрудились возле пустой юрты? Вон идите к жениху и джигитам, к той юрте.

2-й распорядитель. Потому и сгрудились, что никому они не нужны. 2-я женщина. Ты знай свое дело — подавай блюда, никто тебя не просил для нас джигитов найти. 1-я женщина. Действительно, кто тебя просил? Лезешь не в свое дело. (Смеются.)

1-я ж е н щ и н а. От джигитов жар-жар исполняет Асан. Краснобай, говорят. Смогут ли как следует ответить со стороны невесты? 2-я женщина. Конечно, смогут. Не сегодня же родились. Если бы жар-жар исполняла сама Еркем — показала бы она Асану, что значит наши. Жаль, что она невеста. А ведь в игрищах и тоях всех девушек перепевала, все у Сырыма училась, не отставала от него. А к б а л а. Найдутся, споют. Молда-джигит не таков, думаешь, он к джигитам присоединится?

2-я женщина. А ведь вот бабушку все в нашем ауле боятся, уважают ее, только один Сырым непочтителен к ней.

(Выходит Моржан — старшая байбише, с посохом в руке. За ней девушка-прислуга.)

М о р ж а н. Стелите рядом с юртой ковры, все в юрте не поместятся. Будьте расторопнее, пока не уедет Каракоз. Где она сама? Почему она не сидит здесь? (Обращаясь к Акбале, тихо.) Я что-то плохое слышала, уже и бабы здесь поговаривают. Что такое? Ты знаешь? Ты думаешь о том, что это позор аулу, духу предков? Ты знаешь, но не говоришь! А к б а л а. Как не говорю? То, что Козжаксым недовольна Наршой, даже ему известно. Что же, раз сам он знает? М о р ж а н. Нарша уже знает? Это так делает девушка, которую я воспитала? Да о чем она думает? Зови-ка ее сюда. (Девушка-прислуга уходит.) Поистине говорят: бессердечен ягненок без матери. Осталась она без матери, уж как я холила ее! И на тебе в благодарность, оценила мои труды. (Акбале). Кто там мутит? Кого она нашла лучше Нарши? А к б а л а. Бабушка, я не знаю ничего. Знаю, что Наршой она недовольна, а больше ничего не известно. Ничего не знаю. М о р ж а н. Да, не знаю. Ничего она от тебя не скрывает. Я по нюху чувствую, кто на позор направляет мою дочку. Вот уедут гости, я с тобой поговорю. Поняла? (Идет Каракоз в наряде невесты в сопровождении девушек и молодых женщин.) Деточка моя, ты почему так печальна? Входя в эту юрту, помолись и скажи: пусть длительно будет счастье. И дед твой, и бабушка твоя начинали свою жизнь вот так. (Каракоз не входит. Молчит.) Войди, хорошая моя. Ах, какая ты несмелая. Войди. К а р а к о з. Войдем, бабушка. И выходить будем. Что из этого делать примету? Все невесты в мире желают себе счастья. Если от этого только зависит счастье, кто не сделал так. Улетаю я из родного, теплого гнезда в чужую, холодную даль. Луше благословите меня. М о р ж а н. Разве я не благославляла тебя? Если ты не оправдаешь материно молоко, мои святые благословения — бог накажет тебя. А если я не желаю тебе хорошего, то бог пусть накажет меня. Я всегда тебе говорила (пауза), теперь едешь в чужую среду, где на тебя все будут смотреть оценивающим взглядом, будь осторожна и умна. Гордой растила я тебя, но всегда знай меру.

К а р а к о з. Бабушка, ты зачем меня позвала, хотела что-то сказать? М о р ж а н. Да, душа моя, хотела сказать. Я слышу, что тебя не радует этот той. Я — твоя бабушка, готовая всем пожертвовать для тебя, и если тебя будут подозревать в чем-то неприличном, то лучше мне, старой, умереть, чем слышать плохое о тебе.

К а р а к о з. Разве я что-то сделала неприличное?

М о р ж а н. Вон и Нарша расстроен от вида твоего. Чувствую по его лицу. Разве что-нибудь хуже этого может быть? Разве я от тебя ожидала этого? Бабы, собравшиеся на той, уже шепчутся, шипят подобно змеиной куче из логова... Я не стану... К а р а к о з. Почему не станете? Думаете, пусть что будет, то будет. Иначе бабушка должна бы о внучке знать все. М о р ж а н. Нет, душа моя, не стану спрашивать, не хочу разжигать горе в себе. Хватит и того, что знаю. Ты знаешь, что бабушка твоя стара, проведи с радостью, как следует, свой той, не изводи друга своего — жениха и близких своих как с нашей, так и с их стороны. Не ледени их сердца.

К а р а к о з. Что ж, каждый сделает что сможет.

М а р ж а н. Дочь моя, не делай плохое. Хватит того, что люди говорят. Не противоречь мне. Хватит! Входи! (Девушки входят в юрту. Выходит жених с товарищами, за ними сваты и сватьи.) М о р ж а н (обращаясь к Нарше). Дорогой Нарша, пусть бог продлит твое счастье навеки. Пока дочь в невестах, тесть в силе. Выдал замуж — зять в силе! (Жених и его товарищи выражают почтение.) Теперь для меня что ты, что Каракоз — оба вы плоть от плоти, кровь от крови моей. Подойди, сын мой! (Целует Наршу в лоб.) Да живи долго и счастливо, сын мой. Т е к т и. Каракоз — самая любимая внучка нашей сватьи, дай бог, чтобы и Нарша, и она оправдали твои благословения.

Ж а р ы л г а п. Что лучшего может желать бабушка? И мы все желаем этого. Т о й с а р ы. Родители обязаны желать самое лучшее для своих детей, а честные и разумные дети обязаны оправдать благословения своих родителей. М о р ж а н. Дети мои, если в вашей груди есть сознание, - желания и надежды старших закон для вас.

Ж а р ы л г а п. Ну, начинайте игры.

Голоса. Да, пора начинать. Начинайте. Выходите, кто будет петь жар-жар. Вас ждет молодежь. (Смех.)

(Девушки шепчутся. Отделяется пять-шесть девушек в шелковых шалях. Подходят к дверям. На сцену выходит Сырым с товарищами, все одеты щегольски.)

Ж а р ы л г а п. Что значит — с кем? Он же мужчина, с мужчинами и будет петь.

Г о л о с а. Ай да молодец! Настоящий вожак молодежи — правду-матку режет. (Сырым с друзьями входит в юрту. Старшим это не нравится.) М о р ж а н (Жарылгапу). Не хотела я видеть этих нечестивцев давно, сегодня, смотрите, опять должна их, бесов, слушать. Ж а р ы л г а п. Но ведь и он потомок нашего общего предка. Свой же все-таки, зачем же осуждать и гнать его? М о р ж а н. Хорошо, не стану перечить, но запомни — толку с него не будет. Попомнишь мои слова. С ы р ы м (обращаясь к Каракоз). Дорогая моя, я не зря сегодня прибыл, я сегодня что хищная птица, у которой птенца изловили. Не сердись, если не смогу обрадовать твое окружение. К а р а к о з. Я все уже сказала, Сырым. Не боюсь ничего. Поступай как задумал.

М о р ж а н (не выдерживает, кричит). Я же сказала, что этот нечестивец Сырым никогда не говорил хорошего, а теперь слышите, что изрыгает. Т о й с а р ы. Не ругайте его, байбише. Может, и правда, а если и не правда, то какая невеста признавалась, что рада она и довольна она? (Асану.) А вы что застыли? Пойте!

М о р ж а н. Это не слова моей дочери, моя дочь не может так петь. Моя дочь не может этого говорить, она лишь молит бога, чтоб счастливо закончился ее путь в аул жениха и чтоб счастливо зажила она там. Это Сырым сам сочинил, дьявол в нем сидит. Разве он знает, что значит честь и святое благословение? Заберите его подальше от моей внучки. Что он в нечестивую шутку превращает святое дело? Что он болтает? Н а р ш а (группе своих певцов). Коли уже сказано — смазывать уже нечего. Оказывается, не одна Каракоз недовольна, Сырым вместе с ней. Разве откажешься слушать, когда они вместе поют? Асан, продолжайте. Выслушаем до конца.

Т е к т и. Действительно, хватит, я тоже уже не могу дальше слушать. Хватит! Каракоз или Сырым поет — уже наслушались. Т о й с а р ы. Пусть теперь молодежь сама продолжает, мы пойдем. (Старшие уходят вместе с Асаном. На сцене остаются: Моржан, Жарылгап, Жабай, Сырым.) М о р ж а н. Сырым, подойди-ка сюда поближе. Расскажи-ка мне, прямо в глаза расскажи. Вот Жабай — твой отец, Жарылгап — отец Каракоз, а я — мать Жарылгапа, бабушка Каракоз, поэтому я прихожусь и тебе бабушкой, а твоему отцу матерью. В нашем ауле Осер, да простит меня святой предок за то, что я назвала его имя, я хочу правду узнать. Расскажи, что ты затаил в себе, откройся, как перед духом предков. С ы р ы м. Не пойму, что вы от меня, байбише, хотите, что я вам должен сказать? М о р ж а н. Все должен сказать. Скажи, кто ты и кто Каракоз, и кем она тебе приходится? С ы р ы м. Я джигит из рода Караул, Каракоз — девушка из рода Караул, самая лучшая, самая красивая. М о р ж а н. И это все? А более близкого предка — Осер — не хочешь назвать? Ты забыл о нем? С ы р ы м. Нет, не забыл, умирать буду — не забуду. В роде Осер тридцать аулов, десять табунов лошадей, и не меньше, чем пять табунов, эти аулы получили за продажу своих дочерей, таких как Каракоз. Вам об этом сказать?

М о р ж а н. Отрезать бы тебе язык. Что плохо, что у нас много скота? С ы р ы м. Почему плохо? Не плохо. Вот передо мной стоит старшая байбише, она потолстела от продажи девяти дочерей, в том числе Каракоз! Вам об этом сказать? М о р ж а н. Только это и знаешь ты об ауле Осер? Ты сам-то откуда, бессовестный такой? С ы р ы м. Да с того же аула, мы с Каракоз на шестом колене сходимся, перечислить? М о р ж а н (Жарылгапу и Жабаю). Вы слышите, что он говорит? Подлый сын подлого времени.

Ж а р ы л г а п. Конечно, мама, на шестом колене. Что тут такого? М о р ж а н. Подло... Я вот мать Жабая не называла по имени, а называла ак-женыне, а отца его — смирный хайнага. Никогда не пересекала им дорогу, не переступала дальше порога, а он мне толкует, что шестое колено — это уже дальняя родня.

С ы р ы м. Как же не дальняя? На шестом колене уже женятся и замуж выходят. М о р ж а н. Молчи, нечестивец, никогда не женились и замуж не выходили ниже седьмого колена. Это же позор! Что я слышу, что я вижу сегодня?! Почему я не погребена заживо? С ы р ы м. О, почтенная байбише, мусульманские каноны позволяют сходиться не только на шестом колене, но и двоюродным братьям и сестрам. Если бы вам не захотелось за Каракоз набрать побольше скота, мы с ней сошлись бы, и за это никто не перевел бы нас в число неверных.

М о р ж а н. Отрезать бы тебе жало твое.

С ы р ы м. Это не жало мое, а горе мое говорит. Это говорит горе всех дочерей рода Караул, проданных за косяки лошадей, это говорит моя любовь, моя песня о горемычной судьбе Каракоз и ей подобных. Я сказал от Каракоз и говорю сейчас от имени Каракоз. М о р ж а н. Жабай, Жарылгап, вы слышите его? Вы чувствуете его жало? Если вы ему это жало не вырвете, покарают вас духи предков. И пусть сыновья рода Осер не слышат, не знают, какие подлости говорил здесь Сырым. Если он не прекратит, не сдержит себя, — похороните его вместе с его жалом. Ж а р ы л г а п (Сырыму). Ты слышишь, что говорят? Это говорит святая седая мать рода Осер. Жабай, по-моему, нам с тобой довольно того, что мы слышим. Ж а б а й. Ты думаешь, я легко переношу этот позор? Ведь мой сын заживо похоронил меня. Святая истина глаголет устами нашей седой матери. Я готов исполнить твои повеления. М о р ж а н (Сырыму). Уходи из аула, блудный сын! Сгинь с глаз, больше не появляйся. (Собираются уходить.) С ы р ы м. Байбише, я говорил правду, и хоть лопнуть — еще скажу. То, что я говорил, — все правда. (Входит Нарша.) Н а р ш а (Сырыму). Сырым, мне говорили, что не дай бог попасть тебе на язык, и я оказался настолько несчастен, что попался тебе на смертоносные стрелы твоих слов, и я чувствую, что в печали и горе не одна Каракоз, а и ты вместе с ней. С ы р ы м (холодно). Что ты хочешь от меня, дорогой? Я из тех, кто заблудился и не найдет дорогу в жизни. В моих аулах девушки всегда так плакали, и джигиты всегда так их оплакивали. Я прошу тебя не трогать меня. Не хочу я с тобой вступать в тяжбу.

Ж а б а й. Да что тебе говорить? Если бы ты хоть немного уважал родителей своих, ты бы эти бессовестные дела не делал. Ты настолько обнаглел, что ни разу не спросил себя — а что скажет отец? Уж не говорю о том, что ты делаешь с чужими. А сегодня ты притворился таким жалостливым, что расстроил Каракоз. Думаешь, что никто тебя не понимает? С ы р ы м. Отец мой, хоть ты из рода Осер, но никогда не принадлежал ни к богатым, ни к сильным, и не раз ты испытывал несправедливость от того же Жарылгапа — то землю отберет, то луга твои скосит. Ты всю жизнь не мог выбраться из петли, затянутой вокруг твоей шеи Жарылгапом, несчастный мой отец. И опять ты говоришь не то под его влиянием. Ж а б а й. Перестань говорить то, что не нужно, я берегу честь рода Осер. И опять тебе скажу, что ты неправильный путь себе избрал и что пропадешь ты на этом пути. Будь осторожен, не надейся, что пожалеют, запомни это.

С ы р ы м. Все?

Ж а б а й. Все сказал. Если ты поймешь и запомнишь. Сырым (напевает в раздумьи).

А с а н. Келин едет, уже близко. Свекровь и золовки, дядья и старшие, рассаживайтесь. Т е к т и. Где это видно, чтобы перед келин так низко-поклонничали старшие? Пусть уж Каракоз нам поклоняется, мы же слышали, как она через своего сородича позорила нас. Т о й с а р ы. Нечего помнить старое. Келин, видишь, пешком идет. Поняла свою вину. (Смеется.) Т е к т и. Как бы ты ни хотел замазать, но то, что говорил Сырым, я никогда не забуду. Кто б мог другой сказать о моем сыне, лучшем джигите в околотке, что невеста его недовольна им? Что он не нравится ей. И как это теперь я могу забыть, чем могу я утешить себя? И что бы вы ни говорили, все равно я не забуду об этом. Н а р ш а. Если так, то Асан уже сейчас готов выразить твое недовольство в песне. Как это тебе нравится?

Т о й с а р ы. Коли хочешь — пой. Сырым, видно, тоже сопровождает Каракоз. Если он окажется за занавеской, ты и ему открой лицо11. Н а р ш а. Если я хоть немного знаю Сырыма, то за этим занавесом и он находится. (Большой занавес открывают две молодые женщины с двух сторон. За занавесом идет Каракоз, рядом Сырым.) Н а р ш а (Асану). Пусть даже сам дьявол сидит в Сырыме, ты должен усмирить его. С ы р ы м (обращаясь к Каракоз). У меня теперь и аула своего нет, и родных даже нет, и думаю — достаточно для меня, если я буду радоваться твоим радостям и жить всем тем, чем будешь жить ты. И пусть вечно передо мной колышется этот полог. Я готов идти за ним до самого гроба. Д у л а т (целует молодую женщину, идущую рядом). Действительно, с такими милочками можно идти куда угодно. И пусть сколько угодно продолжают нести этот полог!

И джигит для приданого будет велика честь!

Т о й с а р ы. Сырым всегда сумеет поддеть. Разве он успокоится, пока не заденет? А ты, Асан, и ты, Сырым, еще успеете поехидничать друг над другом, а теперь лучше откройте лицо Каракоз перед старшими, которые давно ожидают. Ж а р ы л г а п. И говори слова, которые принято давно говорить в таких случаях. Не привыкли наши уши слышать то, что вы поете от нее. Если даже мы бы на это не обратили внимания, то хоть сватов надо уважать. Асан (начинает беташар).

(Занавес опускается. Каракоз вместе с сопровождающими ее молодыми женщинами почтительно склоняется и приветствует.) (Сырым стоит рядом с товарищами. После приветствия келин занавес снова поднимается.) Т е к т и. Да снизойдет на тебя благодать всевышнего! Будь счастлива, дочь моя! А с а н (обращается к Текти). Назовите, чем расщедритесь. Это самая лучшая келин, самая умная, самая красивая. Если верблюда назовете, то надо с верблюжанком, если лошадь, то с жеребенком.

Т е к т и. Дам, что желаешь. (Все смеются.) А с а н. Или сделайте метку на верблюде с прошлогодним верблюжонком, или на кобыле со стригунком. Но если скот дать не хотите (все смеются), мы будем рады и курту вашему, и маслу, что от всего сердца пожалуете. Привет всем старшим рода.

(Занавес поднимается, келин почтительно склоняется.) Т о й с а р ы. Желаю тебе, дочь моя, чтобы ты нравилась всем в ауле, и известна была умом и поведением. И до смерти с мужем вместе проживите. Да чтоб дети, внуки и правнуки были.

Г о л о с а. Да сбудутся ваши слова! Да сбудутся! Да сбудутся! А с а н (обращаясь к Тойсары). Входи, входи невестка, мы посмотрим на тебя, и дорогие подарки от смотревших получим.

Т о й с а р ы. Сколько бы ты ни пел, но скот ты от нас не получишь. Лишь бы была довольна Каракоз нашей искренностью, нашими благословениями. А теперь говори обо всем, но не называй подарки.

Т е к т и. Асан, хватит тебе! Устали дети, да и ты уже испелся. Пусть входят в юрту. Разрешаю.

(В это время появляется байбише Моржан с сопровождающими.) А с а н. Спаси боже от того, чтобы я испелся. Мешок моих песен только что раскрылся. Я перестану только для того, чтобы невеста в юрту вошла.

Дорогая невестка, пусть его желания будут твоими. Пусть будут счастливы те, кто остались, пусть будут счастливы те, к кому ты пришла.

(Келин, все сопровождающие и салы входят в юрту.) М о р ж а н. Моя Каракоз, коль пораскинет умом, ни от кого не отстанет. Это золото мое, что за пазухой я растила. Если бог пожелает, а духи предков поддержат, она самой первой женщиной в вашем ауле станет. (Уходит.) Н а р ш а (угрюмо отводит в сторону Каракоз). Каракоз, там в ауле еще можно было терпеть, да и здесь я вижу совсем не то, что хотел бы. Огнем сжигает стыд, и, думаешь, он только меня теснит? Задевает он тебя сколько-нибудь? Неужели только мне одному гореть и провалиться сквозь землю?

К а р а к о з. Я верю, вам истинно тяжело. Поверьте — и мне тяжело за вас. Н а р ш а. Конечно, мы супруги, муж и жена, и должны все — и горести, и раны — вместе делить. К а р а к о з. Только не вы в этом виноваты и не я виновата. Вот в чем наша беда! Н а р ш а. Не я же заставил Сырыма говорить ту горькую правду, которую он сказал. Я бы этого не пожелал, Каракоз, и врагу своему. Однако, если б ты не разрешила, если бы ты не желала этого, если бы ты не поддержала это, кто бы осмелился так говорить? К а р а к о з. Хоть и правда здесь есть, но не вся. Что, если в горе оттого, что связана по рукам и ногам! Н а р ш а. Ах, Каракоз, что ты сказала? Выходит, мы не сошлись своей волей, нас не благословили святыми молитвами наши родители, а нас цепи и неволя свела? Мы несчастные с тобой, ты это хотела сказать? К а р а к о з. Если б мы заранее встретились с вами, может быть, все это было бы совсем не так. И что теперь я могу сказать, если насилие явилось причиной всего того, что вы сказали. Мне стыдно и тяжело от того, что вы так душевны и так свободно разрешаете мне высказаться. Это так терзает мою душу. И вот я перед вами, говорю вам всю правду, все, что в душе. Вы просите, вы спросили, и я не могу не высказаться. Да, я вправду несчастна. Н а р ш а. Ах, Каракоз. Нежная, ару Каракоз. Никто из казахов, наверное, не переживал того, что мы переживаем с тобой. Однако я уже решился — ты моя жена, соединенная со мной под святым благословением, этого достаточно. Все. Будем придерживаться того, что положено. Не испытывай Наршу более. Уже не в силах я больше гнуться, осталось только переломиться, ты слышала? Это все! (Отпускает Каракоз. Зовет Асана.) Народ разошелся? Ты что не спросишь меня о моем самочувствии?

А с а н. Что тебе еще нужно? Когда же ты покой обретешь?

Н а р ш а. В эту пору я действительно не найду себе покоя. Что-то на сердце тяжелым камнем легло. А с а н. Но Каракоз теперь твоя. Все прошло, караульцы проводили Каракоз. Так в чем теперь дело? Н а р ш а. Каракоз — одно мое горе, а Сырым — второе. Когда он перестанет издеваться надо мной? Вместо того, чтобы понять меня, он постепенно становится врагом. Каракоз все ему говорит. Ты узнай от него, если только не скажет, значит он мой враг. Пожалуйста, докажи мне — друг он мне или враг. А с а н. Но ведь сейчас говорить об этом не время и не место. Еще не успели приехать, а мы будем уже разбираться в наших отношениях. Н а р ш а. О боже, ведь для Сырыма все равно, для него что приехал, что уехал. Поговори с ним. (Нарша уходит.) А с а н (выглядывая из юрты молодых). Сват Сырым, выйди на минутку, хочу слово сказать.

А с а н. Ох, Сырым, ты хоть надо мной не издевайся. Я всегда хотел быть подальше от стрел твоих слов, и всегда дорогу тебе давал, не соперничал с тобой. Ведь за слово всегда поплатишься хуже, чем за что-либо другое. С а л ы (в юрте). Ну говори, говори. Джигиты, не поссорившись, не подружатся.

А с а н (обращаясь к Сырыму). Сырым, тебе всегда все известно, ты никогда не хитришь и всегда правду режешь.

С ы р ы м (холодно). Что-то ты уж слишком Сырыма расхваливаешь заметно. А с а н. Ты пел про Каракоз и выразил ее недовольство и печаль, и продолжаешь петь про это. Но ведь это обоюдоострая песня и обоюдогорячая, огневая; если горько и тяжело Каракоз, то тяжело и горько Нарше. Он говорит: "И там и тут Сырым все одно поет, видимо, ему известно, что на душе у Каракоз. Сырым теперь родственник мой, разве не должен рассказать все, и мы все общими силами разве не должны подлечить Каракоз". Что на это скажешь? С ы р ы м. Если я пел о Каракоз, то пел о том, что всем известно. Это было известно и Нарше. Джигиту, если он действительно джигит, этого достаточно. И подло бы я поступил, если бы стал кого-то называть. И не хочу я Каракоз выставлять на позор, чтобы понравиться вам. А с а н. Как к тебе, Сырым, подступиться трудно, как будто бы мы с тобой не сверстники. Ведь Нарша любой женщине может быть равным. Если ты поможешь им понять друг друга, разве это не благое дело? С ы р ы м. Сырым — кривая ветка от дерева, я и сам не знаю, как расту, как живу — все вкривь и вкось, не знаю, что меня ожидает, куда кривая судьба меня вывезет. И Сырым не приехал к вам в аул для того, чтобы стать другим, и не стану хвастать тем, что смогу из Каракоз сделать то, что вы хотите. Над этим уж думайте вы сами. (Уходит.)

(Входят Каракоз и Акбала. Каракоз подходит к Сырыму.) К а р а к о з. Я задыхаюсь в этом ауле, душно мне, голова моя идет кругом. Боюсь, что сойду с ума. Что мне делать, родной мой, скажешь мне что-нибудь? С ы р ы м. Ты же мне приказала ничего не говорить. Я уж не тот, чтобы советовать кому-то. К а р а к о з. Да, да, душа моя, твой вид, твои насупленные брови удручают меня. Сейчас Нарша приходил, он весь в муках, в терзаниях. С ы р ы м. Ты свое милосердие к нему обратила теперь? Ты и его хочешь понять, и его пожалеть. Святой хочешь стать. Вселюбящей и все прощающей. К а р а к о з. Не так, не так, душа Сырым, совсем не так. Если бы он был нагл, груб, но он ведь ни в чем не виноват, вот отчего тяжело. Разве не понятно, что он переживает, с одной стороны, за свою честь, гордость... невеста не любит, а с другой — я его законная супруга, он отдал скот, он соединился со мной под святые слова молитвы. Да будет проклятье тому благословению! С ы р ы м. Да будут прокляты косяки лошадей, да будет проклято благословенье! Да, и это все ты говоришь для того, чтобы наконец окончательно разлучиться со мной. К а р а к о з. Нет, нет, я этого не смогу сделать. Я именно сейчас чувствую всем существом своим, что не могу этого сделать. Разлука с тобой — смертная рана для меня, глубокая, кровоточащая рана. И даже подумать об этом не могу. Времени у нас мало, но я хочу тебе сказать следующее: не оставляй меня, я не вытерплю этого, посоветуйся с Акбалой и назначьте наше свидание с тобой. С ы р ы м. Это правда? Если опять раздумаешь, то лучше не мучай меня и себя.

(Сырым в отчаянии.) А с а н. О друг мой, бывают ли такие состояния спроста! (Качает головой.) Не пойму, не пойму!

Занавес

Светлая лунная ночь. За аулом Нарши. Река, чаща, издалека слышится голос ночного дозора. Выходят Сырым, Дулат. С ы р ы м. Давлеткельды и Коскельды сказали, что они подготовят лошадей и будут ожидать у одинокой березы. (Пауза.) Однако я ни разу до сих пор у тебя не спрашивал о делах — что и к чему, а на этот раз я все же хочу тебя спросить. Все, что делали до сих пор, — это одно, а сейчас — совсем другое. Что люди скажут?

С ы р ы м. Ты это серьезно говоришь?

Д у л а т. Серьезно. Это не значит, что я хочу уберечь себя, нет, я сделаю то, что ты велишь. Однако ты объясни. С ы р ы м. Коскельды и Давлеткельды не требуют таких объяснений, однако и у них хватило бы ума потребовать; видно, ты умнее их хочешь быть. Ты что беспокоишься? (Пауза.) Хотя, впрочем, могу сказать. Ты вот говоришь — что люди скажут? А каких людей ты имеешь в виду? Ведь люди разные. Если ты под людьми подразумеваешь наших родичей из аула Осер, то тогда действительно я делаю не то. Д у л а т. Конечно, богачи из аула Осер могут что угодно сказать, чтобы очернить тебя, я это знаю и их сплетни пропускаю мимо ушей, однако мне хотелось выяснить наше, свое мнение. Вот это я просил тебя сказать. С ы р ы м. Я понял, что без Каракоз мне жизни нет, я полюбил ее и поклялся, что пожертвую для этой любви и жизнью; я дышу сейчас ею и живу ею. Ты мой наперсник и друг, если я виновен в чем-то пред тобой, то только этим. Д у л а т. До сих пор мы видели и слышали о дружбе многих, да и сам я любил, но так любить, как вы друг друга — этого я понять не могу. Если б я не видел своими глазами, то не мог бы это представить. Вот поэтому-то я и спросил тебя. Спасибо, что всю правду сказал. С ы р ы м. Но скажи, пожалуйста, чем мы виновны, что любим друг друга? Что тут нехорошего? Разве кто, даже родитель, может полюбить Каракоз, как я? А ведь у родителей ложная любовь. Эта любовь только тревожит раны. Ты спроси об этом у самой Каракоз. А впрочем, к чему это? Не в этом дело. Я теперь чужой для всех, ты видишь сам. Сегодняшний путь — это единственный путь для меня. (Выходят Акбала и Каракоз. Сырым подбегает к ним.) Солнце мое! Ты что так похудела? Такой прозрачной стала? Заболела? К а р а к о з (обнимая Сырыма). Нет, не болею. Но для чего мое здоровье? (Плачет.) Свет мой! Во что я превращаюсь?! Я предчувствую, кажется, что-то страшное, неумолимое.

С ы р ы м. Скажи, солнце мое, луна моя, что ты чувствуешь? Объясни мне. К а р а к о з. Не знаю сама. Умру. Не выдержу тяжесть горя. Или раскрою всем, что в душе, и сгорю от стыда. Я пьяна, я отравлена. Как подумала, что ты уедешь скоро — ослабела совсем. Мы с тобой идем по краю пропасти и упадем в нее. Не знаю, что будет. (Пауза.) Ах, я чувствую себя в клетке. С ы р ы м. Все, что ты сказала, я чувствую по твоему виду, и даже, если б не увидел тебя, я прочитал бы то, что в тебе, по твоим переживаниям. И положение наше сейчас таково, что хуже этого быть может только смерть. Давай-ка обдумаем. (Каракоз обнимает его, плачет.) Перестанем плакать, может быть, найдем выход. Вот я хочу сейчас, чтобы ты сейчас подумала. (Молча целуются. Уходят. Появляются Акбала и Дулат.) А к б а л а. Боже мой, ведь ни на кого не смотрела, никто подойти не смел. И как можно было думать, что она влюбится в молда-джигита и обретет такое горе? Д у л а т. Акбала! Каракоз и Сырым ни у кого не спросят ума, а в споре и в таком состоянии их никто не победит. Давай-ка оставим их. Лучше пойдем спокойно за ними. Пусть у этих влюбленных будут кроме врагов и друзья, и эти друзья — мы. Но не об этом сейчас речь. Ты сейчас сказала, кто-то подозревает. Кто это, скажи? А к б а л а. Да вот есть несколько человек, которые ходят с таким видом, что будто бы обо всем знают, и больше всех подозрительны Асан и Матай, в особенности Асан. Он иногда так загадочно говорит, что, кажется, хранит в себе какую-то тайну. Д у л а т. Сложные случаи переживали и выходили из воды сухими, не знаю, как получится на этот раз. А к б а л а. Другие бы, может, и не заметили, но ведь Асан хитер и коварен, он и сам пережил много и многое знает. Д у л а т (смеясь). Ах, Акбала, дорогая, хорошая моя, какая ты умная советчица. А к б а л а (смеется). Думаешь, я девушкой не была, молодой не была, да и такие как ты, видимо, подучивали. Но хватит об этом. Ты мне скажи, что сейчас надумали. Д у л а т. Я все же думаю, что Асан недалеко ушел от других, ничего не учуял бы. Думаю, что в этом деле наши молодые сами стали не ловки, не гибки. А к б а л а. Что с них спрашивать? Время идет, со дня на день горя прибавляется. Ведь не баловство у них, а настоящая любовь. Точно как в песнях. И скажу, что заметила — вот в последнюю неделю, если моя Козжаксым не увидит молда-джигита, то начинает говорить невпопад, не слушает никого, прямо кажется, что не в своем уме.

Д у л а т. Да, это верно. Вот это-то и вызывает у людей подозрение. А к б а л а. Ты бы должен об этом сказать им, теперь подожди. Сырым с Каракоз сегодня должны договориться о чем-то совершенно другом.

С ы р ы м. Я тебя об этом не предупредил, но сейчас Давлеткельды и Коскельды нас ожидают с оседланными конями. Я приехал за тем, чтобы увести тебя.

К а р а к о з. Что ты говоришь? Куда увезти?

С ы р ы м. В аулы рода Каракесек, там мои родственники по матери. Тебе тут не жить. Я все обдумал, я над этим думаю с тех пор, как только мы открылись друг другу; хотя и говорил я, тебя провожая, что не увижу тебя, что уеду куда глаза глядят, что забуду то, что было, ты заставила проводить себя, и тогда я сказал, что для меня остались два пути, один — увезти тебя далеко-далеко, где не слышно и не видно будет нас, быть вместе с тобой, умереть за тебя, сойти с тобой в одну могилу. Второй путь — умереть в борьбе с врагами, волком нападать на них. А сейчас я должен избрать один из этих путей, и ты должна указать — по какому пути мне пойти. Я ищу жизни от тебя, моя жизнь в тебе. К а р а к о з (думает). Что мне сказать? Что я скажу? И ведь иных путей нет, или разлучиться сегодня, расстаться с жизнью, сказать тебе сегодня, что я не смогу пойти за тобой, или быть вместе с тобой, уйти с тобой. Настает для нас решительный час. С ы р ы м (обнимает ее). Подумай, подумай и укрепись. Такая судьба, как наша с тобой, никому не дана. И не дана такая любовь. Надо нам ценить ее. (В это время украдкой выглядывает Матай из-за дерева.) С тех пор, как мы открылись друг другу, нас окружают только те, которые проклинают нас, ругают нас, и нет ни одного, который бы пожалел и нас понял. И теперь я уже не в силах скрывать ту рану, которую нанесла моей душе наша любовь, больше нам нельзя таиться, эта тайна перерастает нас, она победит нас, она не дает нам жить. Или скажи мне "Уходи". Или иди за мной. (Молчание.) М а т а й. А-а, вот в чем дело. Шутки шутками, а Асан правду говорил. Да, пусть теперь об этом и другие знают. (В сторону Сырыма и Каракоз.) Пока вы договаривайтесь... (Убегает.) К а р а к о з. Ты меня победил, ты мой повелитель. Я жажду быть с тобой. Пусть бог осчастливит нас, обездоленных. Бог сам покарал, сам и смилостивится. Думаю, и для нас солнце засветит. Оба мы выросли сиротами, рано умерли матери наши, мы с детства вместе играли, вначале утешали друг друга, потом полюбили. Ничто плохое не двигало нашими чувствами. Я пойду за тобой, Сырым, иного пути у меня нет. Прошлое кончилось. Пусть счастье встретит нас впереди.

С ы р ы м (крепко обнимает, целует). Если так, уезжаем сегодня. К а р а к о з. Мы будем счастливы в нашей любви, но надо иметь терпение. То, что мы задумали, сегодня выполнить невозможно.

С ы р ы м. А когда же? Почему невозможно?

К а р а к о з. Хоть и нет у нас родных, которые бы сочувствовали нам, все же неприлично нам убегать, когда наши еще здесь. Как только они уедут, тогда можно решиться на все. С ы р ы м. Если будут гнаться за нами, если будут стараться поймать нас, то учти, что свои будут хуже чужих. Самыми лютыми врагами будут свои же родные из рода Караул. Они будут считать, что мы преступили заветы предков, что мы опозорили их. Но не стану перечить тебе, ты, может быть, права, пусть они уедут. Подойди поближе, подойди, свет мой. Пусть эти объятия сделают едиными наши надежды.

К а р а к о з. Навсегда. (Подходят Дулат и Акбала.) Д у л а т. Ну, молодцы! Пусть до конца жизни нашей не разойдутся эти объятия. С ы р ы м. А ну, Дулат, скажи хорошее слово для нас, благослови наши поцелуи. (Обнимает Каракоз.)

И спаси их от лютой напасти.

К а р а к о з (плачет, обнимает Сырыма). О божество! Мольбы наши искренни. Если не хочешь помочь на нашем пути, то лучше возьми нашу жизнь ты сегодня.

(Появляются в спешке Нарша, Асан, Матай, Жарылгап, Моржан, Жабай.) Н а р ш а (входит, говоря). Выродились сыны аула Осер, это не баловство, а позор. Позор вам, отцы! Посмотрите на детей своих. Ж а б а й (кричит). Проклятье на вас, бессовестные! Что здесь стоите? Почему мои глаза видят такой позор! Почему они не вытекут? (Обращаясь к Сырыму.) Не жить мне, если тебя не убью. Вяжите обоих! С ы р ы м (вынимает кинжал, не подпуская никого). Отойдите! Я умру, но не в ваших руках. М о р ж а н (хватается за Каракоз). Бесстыдница! Провалилась бы в землю! Как тебе не стыдно смотреть на нас? Убейте, убейте обоих. Ж а б а й. Держите, держите бесстыдницу. Держите его! (Все набрасываются, но Сырым отбивается и уходит со сцены.) Ж а р ы л г а п. Несите ружье, стреляйте в собаку. Убейте на месте! (Шум, гвалт, погоня.) М о р ж а н (передав Каракоз в руки двоих). В кандалы ее! Держите, как рабыню. Как ты можешь смотреть открытыми глазами? Бессовестная, исполосовать бы тебе щеки. К а р а к о з (совсем ослабевшая). Я... я... убейте меня, не оставляйте живой. Я все равно умру. О боже, возьми меня!

(Два джигита связывают ей руки.) М о р ж а н. Умри опозоренной! О боже, что я скажу людям? Какими глазами я буду смотреть на них?

(Народ возвращается.) Ж а б а й. Сырым, я тебя даже под землей найду! О Всемогущий! Чем дать мне такого выродка, лучше бы оставил бездетным, несчастным. Но я его найду хоть под землей, догоню, зарежу собственными руками.

А с а н. О боже, что творится?!

Ж а б а й. А девку эту привяжите у порога, вместе их убьем. Где ружье, где конь? (Убегает.) Н а р ш а (подойдя к Каракоз, которая упала). Что с ней? (Всматривается в Каракоз.) Что с ней? Ж а р ы л г а п. А для чего тебе это знать? Пусть умрет, пусть сгинет с глаз, легло на меня позорное пятно на всю мою жизнь. (Плачет.) Есть ли отец на свете несчастнее меня? М о р ж а н (слабым голосом). Приехала по земле, а вернусь под землей. И это сделала моя внучка, которую я лелеяла, предо мной, пред живой. Увози, Жарылгап! Сейчас же! До рассвета. Уедем под покровом ночи, покрытые черным позором. (Все собираются уходить. Два джигита и Нарша поднимают Каракоз и стараются увести.) К а р а к о з (рвет на груди платье, закатывает глаза, на лице безумие, волосы рассыпаются). Я умираю, умираю сама, умру без вашей помощи. Что, что случилось? Почему Дулат не поет? А почему в руках Сырыма кинжал? Убивают меня? Смерть... смерть. Н а р ш а (испуганно). Что она говорит?! Будто с ума сошла. Боже, что с ней такое? (Уходит. Пауза. Выходят Каскельды и Давлеткельды. Суматоха. Навстречу им выходит Дулат.)

Д а в л е т к е л ь д ы. Мир переворачивается вверх дном. Хуже всего с Каракоз...

С ы р ы м (подходя, слышит последние слова). Солнце мое, Каракоз! Лунное сияние мое, Каракоз! Боже, что они говорят?! Милая моя Каракоз! (Рыдает. Пауза. Плачут и остальные.) Проклятье, проклятье тебе, аул Осера! Проклятье всем потомкам твоим! Осер! Осер! Что Осер? Только коварство и зло вырастут. Ливнем посыпается зло. Муки вырастут, а честь сгинет... Достигли своего. (Пауза.) Отобрали все, что было у меня, отобрали мою радость, мое счастье, похоронили мою песню, похоронили мою честную, неподкупную песню. Отныне только месть и одна только месть будет двигать мной. Клянусь, что не умру не отомстив! Убьете меня — после того, как я уничтожу, что тебе дороже души твоей. Знаю, что никого и ничего вам не жаль, что в вас нет души, нет сердца. Пробудилось все в вас. Есть ли что-либо такое, что бы было больно вам, аул богачей, аул Осера? Знаю, детские слезы не вызовут у вас боли, чужая кровь, чужая смерть для вас нипочем — пройдете мимо. Но знаю, как больнее сделать вам. Разгоню ваш скот, аул Осера, разгоню, разбросаю то, чем вы вооружены против всех. Не будет у вас того, что вы почитаете за счастье. Я волком с кровавой пастью стану для вашего скота, погублю все! Раскачаю, разбросаю, аул Осера, богатства твои. Месть, месть, моя Каракоз, моя родная ару Каракоз. Посвящаю тебе эту свою справедливую месть. (Уходит со сцены.)

Занавес

Картина пятая Пристанище Сырыма, несколько шалашей, торчат секиры, кистени, копья. Выходит Сырым, с ним Дулат, старик-земледелец, старик-рыбак. Сырым и Дулат вооружены. С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Вот ты без ничего привозишь и привозишь нам. "Старик-земледелец, бери! Старик-рыбак, бери!" Скажи мне, когда мы возвращать-то тебе должны? Скажи сам, иначе не могу я.

С ы р ы м. Так сын твой берет и не спрашивает, ты его и посылай. С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Скажи же... Тогда приходил — брал, потом опять пришел — взял, сегодня опять вызвал. Спрашиваю у него — почему взял и почему он дал? - не отвечает сын. Сегодня не выдержал и говорю: а ну-ка, отстань, пойду сам, сам спрошу. С т а р и к - р ы б а к. Со мной точно так, точь-в-точь так. Вот и я об этом хочу спросить тебя, Сырымжан. Почему ты разбрасываешь богатство, раздаешь всем? Что ты от нас ожидаешь? С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Вот-вот, и я это хотел спросить. Мы — бедняки, обитаем возле моря, перебиваемся кое-как. Некуда было деваться, вот и приплелись сюда со всех сторон.

Д у л а т. Вот потому-то Сырым и одаривает вас.

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Дары-то дары, но ведь нам что-то нужно возвращать. А чем и как? Вот старик-рыбак крючки свои закидывает в бездонную неизвестность, ни глаза, ни следа не видит той рыбы-тени, от которой ждет блага. А я в черную землю темное просо зарою и сижу, ожидая от безвестного завтра. С т а р и к - р ы б а к. Вот мы оба от неизвестности милости ждем, поэтому и спрашиваем — ты что, для нас приобретал добро? С ы р ы м. О боже, да разве за добром я гоняюсь в этой жизни? Ведь жизнь сама гонит, теснит меня. С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Если о нас говорить, то мы хоть и бедны, но не хотим честь продавать, хотим есть только честно нажитое; искренно говорим, и скажу правду — не чужое ли ты нам раздаешь? С ы р ы м. Ох какие вы дотошные! Бедняки мои честные. Что ж, придется рассказать — все, что я раздаю, хоть и не совсем свое, но и не чужое.

С ы р ы м. Есть аул Осер, на седьмом и восьмом колене схожусь я с этим аулом. Так вот, все Осеры мне должны, они не отдали положенную мою долю. С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Так это ж твое имущество. Так что ж ты разбрасываешь?

С ы р ы м. Мое и не мое.

С т а р и к - р ы б а к. То есть как? Отцы и деды наживали, так значит, честное, твое. С ы р ы м. Действительно, деды и прадеды наживали, сейчас их десять табунов лошадей, тысяч пятнадцать будет, и я подумал, что эти лошади пришли к нам не зря, за слезы...

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. За чьи слезы?

С ы р ы м. За слезы дочерей, несчастных, погубленных. В нашем ауле дочерей так и называют — сорок лошадей. Так вот предо мной так и стоят глаза, печальные глаза моих родственниц, а в табунах Осер слышу их стенания, рыдания. Но для вас — это честное дело, берите. Нужно — можете ездить, нужно — заколите, питаться можете. С т а р и к - р ы б а к. Что ж говорить, Сырымжан? Для бедняков, поселившихся на этом побережье, ты все сделал, молодой благодетель наш. И больше всего ты нам нравишься своими песнями, своей смелостью, даже дети наши поют твои песни, хотят такими быть, как ты.

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Как ты сказал? О джигит, видно тебе пришлось что-то очень тяжелое испытать. Ах, молодость, молодость! Друзьями своими ты назвал нас, батыром нашим называю тебя я. Так вот ты бы и рассказал нам все, что на душе твоей, легче бы стало. С ы р ы м. Как мне рассказать? Да, рана во мне сидит, старцы мои, рана неисцелимая, и рана не наружная, а внутренняя. Рана от копья, от кинжала заживает, рана души не заживает, единственная, незабвенная моя. Молил я — не бери у меня ее, лучше бери мою душу, но если возьмешь ее — бери и меня с ней. Оказалось, что она молила об этом и больше, и лучше меня. Ах, моя Каракоз, Каракоз, Каракоз!.. О кручина! (Рыдает. Пауза.)

С т а р и к - з е м л е д е л е ц. Давно я думал, что в душе у него что-то такое особенное, и сам он особенный. Уйдем, старик, уйдем. (Старики уходят.)

Д у л а т. Да вот жалко то, что с боем, смертным боем отбиваем, а потом — разом раздаем. С ы р ы м. Да, так! Вот я и хочу, чтобы Осерам больно было, а беднякам здешним было приятно и хорошо.

Д у л а т. А вот последний раз мало гнались табунщики за нами, и мало отбивались мы? А сам-то ты ведь еле живым спасся. Но каким бесстрашным, отважным ты стал.

С ы р ы м. Да перестань ты, какая там отвага?

Д у л а т. Нет, правда, Сырым, вот на этот раз Карасакал ведь чуть не настиг нас, в руках ружье, стреляет без передышки. Я не знаю, как только ты мог под дулом этого ружья чувствовать себя так спокойно? Налетел на него и отобрал ружье. Это же такая отвага! И откуда взялась она? С ы р ы м. Очень просто — когда человек не боится смерти, он не боится ничего. А я ведь ищу сам эту смерть. Это не смелость, это стремление умереть. Что ты мне говоришь о моей смелости, а сам ты? А Давлеткельды? А Коскельды? Нас было четверо, а отбили табун лошадей у пятнадцати бравых бойцов табунщиков. Вот вы действительно смелые. Д у л а т. Тоже нашел смелых. А я тебе скажу одну разгадку: говорили же предки — станет у стаи львов вожаком собака, все львы станут собаками, а ежели стаю собак поведет лев, то все собаки превратятся в львов. (Смеются.) Короче говоря, меня не удивляет это. Удивляет совсем другое, только вчера, кажется, мы были беззаботными салами, ни о чем не думали, искали всюду веселья. И как мы вдруг превратились в таких бойцов? А где наши песни, песни наши где? С ы р ы м. Действительно, где наши песни, где они остались? А нас здесь, на побережье, называют певцами, творцами веселых песен, а осталось ли что-либо у нас от того, что было? Д у л а т. Ушло все! И настанет ли для песен несчастливых добрый день? Иль погибло все так безвозвратно, Сырымжан? С ы р ы м. Как знать, дорогой мой Дулат! С тех пор, с той ночи, которая меня разлучила с Каракоз, жестокая ледяная рука схватила и сжала сердце мое. В сердце - лед, а душа моя онемела ведь с тех пор. Д у л а т. Ах, мой Сырым! Как мне мило все, что ты говоришь, это же в тебе душа, песни душа поет, струны натянуты и только стоит тронуть их, как польется эта песня. И только Каракоз в твоей душе. Милая Каракоз! Красивая, нежная ару Каракоз! Она была создана для тебя, ты — для нее. И пусть будет проклято все, что вас сделало несчастными, — калым тот, и те законы. (Входят Давлеткельды, Коскельды, они ведут связанного Матая.)

Д а в л е т к е л ь д ы. И конечно, не зря ехал, опять хотел табун врагов на нас выслать. Д у л а т. Ну, это не прошлогодняя ночь. Чтобы не повторилось то, что было тогда, в кандалы его сейчас!

М а т а й. Нет! Он сказал: "Пусть приедут к нам в аул, позови их, никому не выдам, клянусь честью. Пусть приедут, хоть покажутся раз, мне нужно ему что-то высказать". Д у л а т. Но это петля! Это сети закидывают, так из аула Осер посоветовали, только таким путем, дескать, можно поймать.

С ы р ы м (подходит к Матаю). Каракоз жива?

М а т а й. Жива, жива. Вот и зову, она больна, увидит тебя — вылечится. И: "Я не виноват перед Сырымом, но пусть едет не для меня, а для Каракоз", — сказал Нарша. Д у л а т (перебивая). Вранье все это! Это сети закидывают. Это кровавый капкан тебе, Сырым, подставляют.

Давлеткельды и Коскельды. Вранье! Обманывает.

С ы р ы м. Нет, нет! Даже если обманывает, я поеду. Поеду из-за Каракоз. Каракоз — моя повелительница, солнце мое, мое божество. Ей я молюсь всегда, она — моя жизнь, она — моя любовь. И смерть приму с именем ее!

Юрта Нарши. Нарша болен. Рядом с его постелью — постель Каракоз. Дома Нарша, Койсары, Асан. К о й с а р ы. Поистине говорят — в пятьдесят лет народ обновляется, в сорок лет — казан12. А с а н. Эх, жизнь! Какая была в прошлом году Каракоз? А сейчас и Нарша из-за нее заболел. А с Сырымом что?

Т о й с а р ы. И вправду он с тех пор не возвращался в свой аул? А с а н. Какой ему этот аул свой? Говорят, как услышат, что Сырым где-то объявился, так Жарылгап и Жабай собирают всех осеров и отправляются в погоню... Т о й с а р ы. А он был какой-то особенный, и как не жалко такого молодца подвергать изгнанию? Гордый такой, с пламенным сердцем. Не джигит, а огонь. Н а р ш а (просыпается). Ох... Слышно что-нибудь от Сырыма? Что они не едут, или не верят мне?

Т о й с а р ы. Может, едут, кто их знает?

Н а р ш а. Верно не хочет ехать, не хочет видеть нашу боль, наши страдания. (Пауза.) Одна лишь слабая надежда. Он же не колдун-бахсы, не знахарь. Ох... что стало с нами, что настигло?

Т о й с а р ы. Что поделаешь, родной! И тебя замучило горе за подругу-супруту. Говорили родители и родичи — возврати Каракоз к своим, обнови свою постель, взбодрись. Но этого не смог ты сделать. Н а р ш а. Не смогу разлучиться с Каракоз. Прикрывал я огонь своим подолом, чтобы честь предков, счастье свое сберечь... К тому же как я обожал Каракоз! Разве не была она жемчужиной красоты! Горе мне... (Входит Каракоз, она очень истощена, еле двигается. Волосы рассыпаны по лицу. Тихо напевает. На лице и в глазах нет выражения. В руках ветка с листьями. Она помешана.) К а р а к о з (оглядывается). Ходила в лес, пойти ли снова? Пойти далеко-далеко по лесу. Дойду ли до могилы? (Смеется.) А в лесу поют. В халате шелковом — и вдруг превращается в ветер, потом в жаворонка. Нет, нет, а вдруг — в траву, а вдруг — во что-то другое. И спать захочется. Лес, листья, лес, ночь (испуганно), ойбай, нож, кандалы. Бабушка! Н а р ш а. Каракоз, перестань, не мучайся, бедная. Ведь сил у тебя нет. Что осталось, и ходить даже не можешь, ложись!

К а р а к о з (вздрогнув). Ложись, говоришь? А послушаться?

Н а р ш а. Послушайся. Никто, бедную, кроме меня, тебя не пожалеет, даже мать моя говорит, что я вместе с тобой с ума сошел, рада избавиться.

К а р а к о з (еле двигается). Сейчас, сейчас. (Держит ветку на лице.) Иду ложиться, в лесу, в могилу. (Садится на постель.) Или одеться в саван, или спеть?

(Напевает. Вдруг встает и снова уходит.) Н а р ш а. О боже! С тех пор, как заболела, все твердит: лес, могила. И ведь еще тогда, когда ее сердце было чужим, холодным для меня, она ни разу не была непочтительной. И как это трогало меня! Родилась такой особенной, и умрешь, потухнешь такой же. Началась твоя жизнь солнечной зарей и вот превращается в сумрачную, тоскливую ночь. Т о й с а р ы. Ах, это невозможно! Не в силах я. Теперь и мне недолго осталось. Поправится Каракоз — и меня поправит. Не поправится — все для меня кончилось, нет ни желаний, ни надежд. С каждым днем тяжелее дышать. (Каракоз возвращается.) К а р а к о з. Падаю. Или поспать? А может - умереть? Падаю, падаю. Падаю с самой вершины горы, лечу. А внизу лес, лес, густой лес. (Шепчет, тихо двигаясь вперед. Машет рукой. Зовет.) Да, да, иду, иду, спешу, лес. (Находит на Асана.) Ах, куда он скрылся?

А с а н. Кто, милая Каракоз? Ошиблась ты.

К а р а к о з. Разве, разве он не звал? (Смотрит на Тойсары.) Ай, как стыдно! (Закрывает лицо Асану.) Асан!

А с а н. Вот узнала. А иногда не узнает. Вот так бы всегда узнавала. Н а р ш а. Она всегда узнает, только не замечает, даже не хочет показать, что она узнает. А ведь когда один на один спросишь — кто пришел, кого видела? — всех называет. К а р а к о з (Асану). Асан... мне... (Указывая на Наршу.) Ты спой ему песню, песню. (Прислоняется к постели.)

Т о й с а р ы. Просят спеть.

Н а р ш а (Асану). А ведь и песня хороша, сказывается, в свое время. Вот эту песню как приятно раньше было слушать, а сейчас совсем не трогает.

Т е к т и. Разве нам сейчас песни петь? (Вздыхает.) Н а р ш а. О создатель наш! Рассеется ли этот туман, настанет ли светлый день? И стану ли я снова человеком? (Вздыхает.) Почему не едет? Неужто не приедет?

Т е к т и. И как ни лечили Каракоз баксы и знахари, ходжи и муллы — все приезжали, и мы устали. Бедная она тоже. Чего я боюсь? Ведь ее бабушка по матери тоже умерла от такой болезни. Хоть и говорите, что это у нее с испуга, но ведь видать и по наследству кое-что перешло. Н а р ш а. Мама, перестань! Мне тяжело. Нарочно что ли, несчастная, все это говоришь? Без того мне тяжело дышать. Последние надежды иссякают.

(Входят Сырым, Асан, Дулат.) С ы р ы м (видит Каракоз). Единственная моя! Чем увидеть тебя такой, лучше бы вытекли мои глаза! К а р а к о з (мурлычет, вроде напевает, видит Сырыма). Плачет... Да, да... (Смотрит внимательнее.) Я тебя видела... Ты пел в лесу, а там в лесу много таких... А где твой красный халат? В лесу?.. Жаворонки...

Н а р ш а. Сырым, мы с тобой люди одного поколения. Бог простит, я прощаю. Да и в силах ли я не простить? Сейчас больна не одна Каракоз, я с нею вместе, слышал, наверное? Вы оба родились особенные, непохожие на других, я это чувствовал по тому, что говорила Каракоз, когда она еще не была больна. С ы р ы м. Когда мы маленькие были, у нас умерли матери в одно время, мы с ней сходились, прятались и наедине оплакивали своих матерей, потом выросли. Как-то зимой Каракоз выехала из аула и затерялась, настиг в поле буран, никто не мог найти, буран не переставал три дня, три ночи, Каракоз считали погибшей, перестали искать. И вот в те дни только я дни и ночи не переставал шарить вокруг, обморозился, но нашел, нашел ее живой, из когтей смерти вырвал. И в тот день я подумал, что нашел ее для себя. Это было в прошлом году зимой. Однако я сдержанно сказал — мы вернулись из могилы, и наконец мы поняли друг друга. Н а р ш а. А теперь видишь, какая Каракоз? Вы в муках, в печали поддерживали друг друга. Подойди к ней, заставь себя узнать. Вспомните прошлое. Т о й с а р ы. Может, поможет, если напомнить что-то прошлое... Заставить задуматься, ласковым обхождением.

Д у л а т. Эх, какой прекрасной пери была! Теперь тяжело на нее смотреть. Сырым, ты видишь ее живые очи! Скажи же что-нибудь. С ы р ы м. Что сказать? Разве я думал, что Каракоз потеряет рассудок, а став изгнанником, бродягой, еще колдуном, знахарем приду? Разве думал, что переживу и жизнь жалкую влачить буду? О создатель! До чего ты меня довел, что сделал из меня! (Смотрит на Каракоз.) Солнце мое, Каракоз! Ты меня узнаешь? Подойти мне к тебе? Я Сырым. Ты не забыла меня? К а р а к о з (держит на лице ветку). Лес... Это бабушка... Ты — Сырым. Спой! (Смотрит внимательно.) С ы р ы м (подходит к ней, берет руку). Если спою, меня вспомнишь? Будешь говорить со мной?

К а р а к о з (не очень сознательно). Да, да, спой! Я тебя знаю... С ы р ы м. Душа моя! Солнце мое! Горемычная пташка моя... (Плачет.) Ведь с тобой ушли мои песни. Я пою только для того, чтобы плакать. (Плачет, поет сквозь слезы.)

Горе опутало ныне черной змеей.

К а р а к о з (внимательно всматривается в Сырыма, ее голос слаб). Да, да. Так... Так... было... С ы р ы м (целуетруку Каракоз, прикладывает к глазам). Пусть слезами обольюсь весь, От горя и я иссяк, обессилен. Я молю, пусть и для меня придет тот час В том лесу, в ту черную ночь... К а р а к о з (испуганно вскрикивает). А-а, лес, Сырым... Ночь... Вон бабушка зовет... зовет... зовет! (Падает на спину. Сырым испуганно садится.) Т о й с а р ы. Как ее лицо изменилось! Несчастная, совсем ослабла. Не надо было ее мучить, что ли? Н а р ш а (приподнимая с постели голову). О боже! Она умирает. (Плачет.) Одно лишь слово... Неужели я не услышу от нее одно лишь слово — прощения (падает обессиленный.)

(Каракоз умирает. Тойсары читает предсмертную молитву.) Т е к т и (тихо плачет). Бедная! Сколько мук тебе на роду было написано! И ведь все кругом плачут. О аллах! Неужели и надо мной тяготело ее проклятье?

Т о й с а р ы. Все! Каракоз теперь не вернется.

С ы р ы м (сидит молча, потом подвигается к Каракоз и обнимает ее голову). Солнце мое! Не в своем уме и то обо мне молилась. Молилась, верно, чтоб я вот так пред твоей смертью у твоего изголовья был. Твои молитвы оправдались. И моя жизнь будет только посвящена твоему имени. Дулат, бери мое оружие и возвращайся на побережье. Расскажи всем, как отрезаны мне пути в жизнь, как отрезаны все мои надежды, как перебит мой хребет! Возможно, меня не будет скоро среди живых. А если я останусь жить, то я найду их, присоединюсь к ним. А враги мои, что ищут меня, найдут теперь меня у изголовья Каракоз. Теперь никто не отнимет у меня Каракоз. Она моя! (Падает, рыдая, на нее.)

Занавес

С ы р ы м (он исхудал, оброс). Сорок дней, сорок дней я плачу, сорок дней я в горе, и когда я умру? Давно я хочу умереть, а все живой. Бесстыдная жизнь не покидает. И кого я жду, на что надеюсь, что желаю? (Входит в склеп.) Могила, могила — безмолвная, мрачная. Ни одна песчинка не развеялась, ни щетинки нет, чтобы хоть ноготь любимой увидеть. На седьмой день я видел тебя во сне. Сегодня бы, на сороковой день, должна была ко мне прийти, в сороковины должна бы вспомнить меня. Жизнь прошла, той прекратился. Песня на тое превратилась в траурную песню. Ты не выдержала — ушла. (Падает, обнимая могилу.) Солнышко мое! Что мне делать? Что? Скажи мне! Вот я возле тебя. Если в эту ночь ничего мне не скажешь, вот так и буду лежать, пока не уйду к тебе. Единственное мое желание — уснуть навеки.

(Сырым продолжает лежать. В дреме ему снится Каракоз.) К а р а к о з (живая, красивая, как раньше. Сверкнула молния). Ах, Сырым! Об одном прошу тебя — ты мужчина и, как мужчина, ты должен оправдать нас обоих. В тебе есть силы на это. Ты владеешь пламенным словом. Если ты поверишь в себя, если вдохновение придет к тебе, из тебя пойдут огненные слова. Укрепись в себе. Вдохновись, раскрой уста. Докажи нашу невинность. Вот что я поручаю. Переломится мужчина, воспрянет, раны душевные целебным словом залечит. Пусть твой голос станет как мощный ураган, гнущий вершины деревьев в лесу. Никто не посмеет встать на твоем пути. Все твои противники сгинут, как в бурю и дождь приминаются к земле листья. Вдохновись, раскрой уста. Проснись! Иди бодро, грозно! Говори, говори! (Она исчезает. Сырым просыпается. Сон прошел, но он весь под впечатлением сна.)

(Внезапно слабеет, падает, прислоняется к склепу. Через некоторое время бодро уходит.)

Занавес

М. Әуезовтің "Қарагөз" трагедиясының орысша нұсқасы. Көшірмесін М. Әуезов қоры Мәскеуден Ресей мемлекеттік әдебиет және өнер мұрағатынан (РМӘӨМ) алдырды. 72 беттік пьеса мәтінінің екінші беттерінің барлығына мұрағаттың штампы басылған (ф. 2329, опись 6, ед.хран. 626). Пьеса мәтінінің титулды бетінде "Каракоз (Карагез), трагедия в 4 актах, 7 картинах" деп жазылып, 1959 жыл датасы қойылған. Мәтін машинкамен А 4 пішіндегі қағазға таза басылған. Еш жерінде редакцияланған, түзетілген жері жоқ. Орфографиялық, пунктуациялық қателер кездеспейді. Автор алғашқы басылымды өзі қарап, қайта бастырғаны байқалады. Кейбір диалогтардың тұсында тік сызықтар, кейбір сөз, сөйлемдердің астында көлденең сызықтар ғана кездеседі. "Қарагөз" трагедиясы 1926 жылы Қазақстан халық ағарту комиссариаты жариялаған драмалық шығармалар бәйгесінде бірінші орын алып, жеке кітап болып шыққан, театрда қойылған. Реалистік бағытта жазылған трагедия біраз солақай сынға ұшырап, М. Әуезов 1959 жылы пьеса мәтінін жаңа уақыт талаптарына орай қайта жазып шыққан. Бұл тұрғыдағы мәліметтер М. Әуезов шығармаларының елу томдық академиялық толық басылымының 3-томындағы ғылыми түсініктемелерде берілді. "Қарагөз" трагедиясының орысша нұсқасы Мұхтар Әуезовтің Мәскеуде "Художественная литература" баспасынан шыққан бес томдық шығармалар жинағының 4-томында жарық көрді (1975, 205-254-бб.). Орыс тіліне аударған Вл. Корнилов. М. Әуезов "Қарагөздің" екінші нұсқасын 1960 жылы шыққан "Қараш-Қараш" жинағына кіргізген. Трагедияның Вл.Корнилов жасаған орысша аудармасы (5 томдық шығармалар жинағы, 4-том) мен Әуезов қорының Ресей мемлекеттік әдебиет және өнер мұрағатынан алдырған нұсқасын қазақ тіліндегі екі нұсқамен (1926 және 1959 жылғы) салыстырған кезде орысша мәтіннің екеуі де 1959 жылғы нұсқамен сәйкес келді. Кейіпкерлері түгелдей сақталған, бірде-бір кейіпкер сөзі, репризалар қалдырылмай, толығымен аударылған. "Еңлік — Кебек" пьесасының И. Сельвинский жасаған аудармасын қазақша нұсқамен салыстырғанда, Сельвинскийдің еркін аударма әдісін қолданып, кейбір диалогтарды аудармай кеткен жерлері, өзінше еркін ықшамдағаны, кейде ұлғайтып аударған жерлері кездеседі. Мәскеуден алдырылған М. Әуезовтің өзі жасаған "Еңлік — Кебек" мәтіні жайында да осыны айтуға болады. Қазақша нұсқа мәтінін қатал, дәлме-дәл ұстанбай, еркін аударып жазып шыққан. Ал "Барымта" әңгімесінің М. Әуезовтің өзі жасаған орысша нұсқасында әңгіменің алғашқы, 1925 жылы "Таң" журналында шыққан және кейінгі 1936 жылғы нұсқаны қатар алғаны көрінеді. "Қарагөздің" М. Әуезов жасаған орысша нұсқасы дәлме-дәл аударманың айқын үлгісі. Аудармашылық жұмыстың мұндай әдісін М. Әуезов Шекспир, Гоголь, Толстой, Джек Лондон, т.б. шығармаларына жасаған аудармаларында ұстанған. "Қарагөз" трагедиясын аударуда Вл. Корнилов та дәл осы әдісті қолданған. Осыған орай 1970 жылдары шыққан орыс тіліндегі бес томдық шығармалар жинағына трагедия мәтінінің орысша нұсқасын дайындауға Корнилов РМӘӨМ-ге 1959 жылы түскен орысша мәтінді пайдаланды ма деген сұрақ туады. Сөзбе-сөз, жолма-жол аударманы пайдаланған кезде аудармашы жұмысында байқалатын біраз заңдылықтар бар. Ол сөйлем, диалог көлемі мен синтаксисінен, сөз тіркестерінен, ұлттық ұғымдарға қатысты сөздерді пайдаланудан, т.б. да көркемдік элементтерден байқалады. "Қарагөздің" 1959 жылғы қазақша нұсқасын, Вл. Корнилов аударуындағы орысша нұсқаны, РМӘӨМ-нен алдырылған М. Әуезовтің аты-жөні қойылған, 1959 жыл датасымен берілген нұсқаларды салыстырған кезде Вл. Корниловтың өзінше қазақ тіліндегі нұсқадан аударғаны байқалды. Кейбір жерлерінде орысша екі нұсқада дәлме-дәл келетін сөз тіркестері бар. Бұл тікелей Корниловтың дәлме-дәл аударма әдісін қолданғандығынан және М. Әуезовтің 1959 жылы дайындаған нұсқасын дәл осы жылы (РМӘӨМ-нен келген мәтінде 1959 жыл датасы тұр) Мәскеуге жіберу үшін қазақшасынан ауытқымай дәлме-дәл аударып, аз уақытта дайындап бергенінен болу керек. Үш нұсқаның кейбір мысалдары:

1959 жылғы қазақша нұсқа: "Н а р ш а. Асан, сен бұл күнде еркесің. Тұнығы бұзылмас айдын судың ақ құсы емеспісің; көңілге жақса — отырдың, жақпаса - ұштың, кеттің. Біз уайым айтып жүдетіп жүрмесек? А с а н. Жарқыным, бас алып, құлақ тігісіңді ұнатпадым. Сөз сарынында кейіс бар ғой, мәнін айтшы! Нарша. Біздей жанның кейісі не болу керек, сезбеймісің? Қол-аяғым cay, басым аман, өзім жас. Ағайынның аялаған баласымын. Тоқпақ жалды торының үйіріндей қалың Досан бірімін. Өзімдей салтанатты қайныма келіп жатырмын. Қыз... қызық... думан, той. Тек сонда да менде арман бар. Саған соны айтпақпын. Менің дертім — Қарагөз... Асан. Қарагөз! Қарагөздің ақ жүзінде мін бар ма? Оны хор жігіт олқысынбаса, кім кемсінеді? Ер жігіт арман етер алтын тақ, иран бақ Қарагөздей-ақ болмас па? Не мін таптың? Н а р ш а. Рас, Қарагөзде мін жоқ. Қарагөздің ақылы мен көркі мен түгілі, менен зор хан-қара, би-төренің қайсысына болса да олқы келмес. А с а н. Енді не жетпейді? Қарауылдың асылы, күміс бәйтеректегі бұлбұлы Қарагөз болғанда, сен оның алған жары екенсің, не тілейсің? Мен ұқпадым.

Н а р ш а. Қарагөз ақылымен, мінезімен тұсау салып тұр ғой маған. А с а н. Ой, тәңірі-ай, ақ батамен қосылған, ақ адал малы төленген, күйеуі ұрын келген қалыңдық қайтіп қана, не деп қана тұсаушы еді сендей — нардай жігіт күйеуін?!"

Вл. Корниловтың аудармасы:

Н а р ш а. Асан, ты вольный певец, ты все равно что лебедь на тихой озерной глади. Хочешь — плывешь, не хочешь — улетаешь. Боюсь, что мы своей печалью испортим тебе веселье. Асан. Друг мой, не нравится мне, что ты повесил голову, как усталый иноходец. Тоскуешь, грустишь... В чем дело? Н а р ш а. О чем мне печалиться? Я здоров, молод, любим родными. Род наш досан — богат и велик, как большой косяк в табуне. Все хорошо: приехал я к невесте, вокруг веселые девушки, будет шумный той. А счастья нет. Вот почему я тоскую. О ней только и думаю, о Карагоз! Асан. Карагоз! Да разве есть изъян в ее красе? Не знаю такого, кто мог бы найти в ней недостатки. Все наши джигиты мечтают о ней, но она недоступна для них, как царский трон. Так в чем же дело? Что ты нашел в ней плохого? Нарша. Карагоз хороша, и умна, и красива. Не только я, а любой юноша из самой высшей знати посчитал бы за счастье обручиться с ней! Асан. Так чего же ты хочешь? Самое дорогое, что есть в ауле Караул, — это Карагоз. Она — соловей на вершине серебристого тополя. Ты избран ею. Чего тебе еще нужно? Я тебя не пойму. Нарша. Подавляет она меня своим умом и своей манерой держаться. Не чувствую я себя с ней свободно. А с а н. О аллах! Родители тебя благословили, скот ты за нее отдал сполна. Приехал к ней, как велит обычай. Чем же она тебя, такого молодца, жениха, завтрашнего мужа, может подавлять?

РМӘӨМ-нен алған М. Әуезов жасаған мәтін:

Нарша. Асан, ты вольний певец, ты — что лебедь на широкой тихой глади: понравилось — плывешь, не понравилось — улетишь. Боюсь, что со своей печалью мы испортим твое настроение. Асан. Друг мой, не нравится мне понурая голова, как у коня усталого. Тоску я слышу в голосе твоем: Скажи в чем дело? Н а р ш а. О чем я могу печалиться?! — Здоров, молод, родные любят, сам я из многочисленного рода Доеан, что большой косяк в табуне. Вот приехал к невесте родного рода. Девушки, веселье, шумный пир (той). И все же нет счастья. Вот о чем я печалюсь. О ней моя дума — о Каракоз! А с а н. О Каракоз! Разве есть изъян в ее красоте? Я не знаю джигита, который бы нашел в ней недостатки. Она же для джигита мечта, трон, на который ему не взойти, гурия райского сада. Так в чем же дело? Что ты в ней нашел плохого? Нарша. Да, действительно Каракоз хороша, умна, красива, не только я, но любой из знати, белой кости посчитал бы счастье обручиться с ней. Асан. Так чего не хватает тебе? Самое дорогое, что есть в роде Караул — это Каракоз. Соловей на вершине серебристого тополя — это Каракоз. Ты же ее избранник. Так, что тебе надо, я не пойму.

Нарша. Меня связывает Каракоз своим умом, поведением своим.

А с а н. О боже! Родители тебя благословили, скот ты честно отдал за нее. Приехал к ней как положено, — как же она может тебя, такого джигита, жениха, супруга связывать?" Үш нұсқаның осындай қалпы, стильдік ерекшеліктері трагедияның өн бойында сақталған. Орысша екі мәтін де 1959 жылғы қазақша нұсқаны дәл беруге тырысқан. Бұл үрдіс пьеса мәтінінің басынан аяғына дейін сақталған. "Әуезов үйі" ғылыми-мәдени орталығының қолжазба қорында М. Әуезовтің өз қолымен жазылған "Абай" трагедиясының орысша жолма-жол аудармасы бар. Кейін Л. Соболев пен М. Әуезовтің авторлығымен шыққан трагедия мәтінінің диалогтары жаңағы М.Әуезов қолымен жазылып, подстрочник деп берілген мәтіндегі диалогтармен сөзбе-сөз бірдей. Тек кейін жарияланған мәтін ықшамдалып, сахналық қойылымға ыңғайланған. М. Әуезов мұражайының қолжазба қорында сақталған "Абай жолының" кейбір тарауларының Әуезов жасаған жолма-жол аудармасы жайында да осыны айтуға болады. Ал "Қарагөздің" Корнилов жасаған аудармасы мен РМӘӨМ-нен келген орысша нұсқасында мағынасы бірдей болғанмен, сөзбе-сөз дәл келетін жерлерінің мөлшері салыстырмалы түрде алғанда анағұрлым аз. Текстологиялық салыстыру жұмысы Вл. Корниловтың пьесаны өзінше аударғанын көрсетті. Бұл қазақы ұғымдарды аударған жерлерден де байқалады. Томға беріліп отырған "Қарагөз" трагедиясының орысша мәтіні аудармадан гөрі М. Әуезовтің өзі жазып шыққан орысша нұсқаға келеді. Трагедия мәтіні М. Әуезов шығармаларының академиялық толық басылымының бұл томына Ресей мемлекеттік әдебиет және өнер мұрағатынан алынған мәтіні бойынша берілді.

Орыс жазушысы А. Серафимовичтің 70 жасқа толған мерейтойына байланысты баспа беттерінде той иесіне арналған мақалалар топтамасы жарық көрді. Осы мерейтойға орай М. Әуезов А. Серафимовичтің13 қысқаша өмірбаяны мен "Темір тасқын" романынан үзіндіні аударып, "Әдебиет майданы" журналына (1933. №1. 5-12-бб.) жариялады. Азамат соғысының қиын-қыстау кезеңдерін бейнелеген Серафимовичтің "Темір тасқын" романы 1924 жылы жарыққа шықты. Осы романның алғашқы тарауынан аударылған үзінді басқа еш жерде жарияланбаған. М. Әуезов "Қазақ әдебиеті" газетінің 1957 жылғы 15 қарашасындағы санында жарық көрген "Октябрь өркені" атты мақаласында "Жалпы революциялық идеяны бойына сіңіріп, орыс совет әдебиетінің ең ірі өкілдері бастаған дәстүрлерді баурап меңгерді. Сол бағытты бастаған... Серафимовичтің үлгілерін үйрену, өсу дәуірі басталады" деп жылы лебізін білдірген. А. Серафимовичтің "Темір тасқын" романының толық нұсқасын М. Дәулетбаев аударып шығарды (Алматы—Қазан, 1935. 203 б.). Қолжазбасы сақталмаған материалдың журналдағы жарық көрген нұсқасы негізге алынып, аударма мәтініндегі "жел тиірмен", "бәлшебек", "ыстанса", "іштік", "ішнәрсе", "пәселке", т. б. сөздер 50-томға өзгеріссіз, сол күйінде жіберіліп отыр.